Травля (сборник)

– Он сидел в парке. На скамейке. Молча. Как обычно, сразу уснул. Повисла голова. Все как всегда. Ребенок спал, и он спал. Затем ребенок начал кричать. Начал кричать, сильно. Сильно-сильно, так, как умеют только младенцы. Пятый сперва не реагировал, потом проснулся, опомнился и попытался успокоить девочку. Ребенок не сдавался. Кричал. Кричала она. Все время кричала, как резаная! Все, все время орала, а ты же понимаешь, что такое для него теперь звук. А она кричит. А он давай качать коляску, но делает это как-то очень дергано и нервно. Девочка продолжает орать, и он раздражается. Он бесится, срывается на нее, затем вроде как понимает, что не прав, и старается ее утихомирить, но девочка не затыкается… Антон тащит ее домой, но она все визжит как резаная, вырывается, бьется в истерике. Когда Пятый возвращается во двор, люди, как мы и требовали от них, вновь накидываются на него. Но я не виноват! Я не виноват! Это же не я! Я же не мог знать! Кто же мог знать?

– Успокойся, Кало!

– Люди кричат. Кричат, огрызаются, клацают: «Распни, распни его!» – как мы и просили, как для камеры кричат. Они делают вид, что бросаются на него, и, как обычно пересрав, он бежит в подъезд. То есть я думаю, что он бежит в подъезд – я же этого не видел, я же тут сидел в машине, в наушниках, за углом.

– Кало, да я понимаю, что ты тут ни при чем! Что было дальше, рассказывай!

– Я не знаю. Я могу рассказать только со слов парней. Они видели, они, не я.

– Кало!

– Короче, его заталкивают в подъезд. Он захлопывает дверь, прячется. Вроде бы все. Вроде бы все как всегда, я получаю сигнал, что «объект» вошел в подъезд, и, как всегда, увеличиваю громкость в наушниках. Толпа орет: «Распни его, распни его!». И тут, насколько я понимаю, Пятый почему-то не вызывает лифт, но решает подняться домой пешком. Не знаю, может, девочка не дает. Она все кричит, вырывается. У ребенка истерика. Истерика, насколько я могу судить, и у Пятого. И он поднимается по ступенькам, и девочка вырывается, и толпа продолжает требовать: «Распни его!». И толпа видит его в окне первого, затем в окне второго этажа. Не знаю, может, лифт там был занят или сломался, но он почему-то поднимается пешком. И девочка все визжит у него на руках и все не может успокоиться. И у ребенка истерика, и она бесится, и вырывается. И толпа продолжает наседать…

– Кало! Что ты замолк?

– Затем раздается хлопок. На секунду тишина, но тотчас крики. Люди начинают опять кричать, но я не придаю этому значения, потому что ведь именно за это мы им и платим. Через мгновенье, один за другим, ребята выбегают из арки. Все, все, кому мы заплатили, бросают плакаты и бегут прочь. Я ничего не понимаю, включаю рацию, чтобы спросить у Болека, что там у них происходит, но в этот момент в наушниках слышу голос Арины: «Антон, где девочка?!» Кто-то подбегает ко мне, стучит в стекло. Я опускаю. Кто-то говорит мне:

– Он выбросил девочку! Вышвырнул ее в окно!

пауза

Связующая партия

Связующая партия в репризе уже не играет важной роли.

Арина выбегает во двор. На асфальте, среди брошенных плакатов, бездыханное тельце девочки. Арина пытается приподнять его, но на земле остается раздробленная часть головки, тянется густая лента крови. Арина кладет девочку обратно. На асфальт. У женщины дергается щека. Она не кричит. Во дворе тишина, нарушаемая лишь тем, что, выглядывая из окон, перешептываются соседи. Pianissimo.

В маленькой съемной квартире болтают Татьяна Славина и молодой студент филологического факультета, который так славно подбирает стихи. Sostenuto. Татьяна Славина гладит его волосы, и он шелестит чем-то из Бродского, потому что в 2015 году Бродским во время секса пользуются чаще, чем презервативами.

Sotto voce, сидя возле кроватки, гладит дочь Карина. Она верит, что совсем скоро девочка встретится со своим отцом.

Agitato, желая напугать младшего брата, открывая дверь палаты, перешептываются Лиза и Поль. Анатолий спит, и брат с сестрой решают облить малыша компотом, чтобы, когда он проснется, испугался, будто весь истекает кровью.

Crescendо, стоя в раздевалке, шепчет в телефон Александр. Впервые за долгое время звонит Себастьян. Саша рад.

Антон сидит в кухне. Тишина. Ничего не происходит. Тишина.

пауза

Побочная партия

в которой Лев Смыслов расскажет, как собрался в отпуск.

В тот же вечер мы встречаемся с дядей Володей. Не в лесу, но в «Вульфе». Кажется, даже Агата тут. Дядя Володя немного растерян. Его можно понять – наш ляп. Первые полчаса он покрикивает. Затем успокаивается. Говорит, что операцию можно завершать.

– Что теперь будет с Пятым?

– Ничего. А что с ним может быть? Отправят на экспертизу, запрут в дурке или посадят за убийство дочери. Мы ведь все помним, что он педофил. Теперь, оказывается, еще и маньяк. Все сходится.

– А с нами?

– А вы отправляйтесь в отпуска.

Несколько дней я остаюсь дома. Успокаиваюсь, размышляю. Все-таки не каждый день такое случается. Перед поездкой к тебе звоню Карине. Сообщаю, что надолго покину страну и потому хочу увидеть дочь. Хотя бы на час. Жена разрешает. Думаю, Карина даже рада. Время, которое я проведу с девочкой, она потратит на себя: салоны красоты, массаж, макияж. Возможно, даже повстречает Алису…

Карина захлопывает дверь. Я захожу в детскую. Дочь хочет обнять меня, но я вдруг отталкиваю ее. И наношу удар.

Первый.

Удар.

Второй.

Удар.

Третий.

Как в литавры – удар четвертый. И последний.

Самый важный. Удар.

Пятый… Я прохожу в кухню и включаю холодную воду. Болит кулак. Из соседней комнаты доносится голос дочери. Она плачет. Ей, конечно, страшно. Я разнес стену. Я был полон ярости и гнева, и я бил. Пять ударов в стену, всего в нескольких сантиметрах от ее головы. Даже не знаю, что на меня нашло. Я на мгновенье задумался: а должна ли жить моя девочка, если мертва его? Конечно, должна. В конце концов, он сам во всем виноват.

И я звоню Карине и сообщаю, что ухожу. Нет, это ее проблемы, я не собираюсь ее ждать, я же сказал, что должен уйти. Зачем я вообще приезжал? Я же сказал, дочь повидать. Девочка уже большая, ничего с ней не произойдет, посидит и сама.

В общем, я звоню тебе. И звоню Алисе и, как в старые добрые времена, приглашаю ее полетать. И она соглашается. И вот, собственно, вся история, малой… вот, собственно, и вся…

пауза

Заключительная партия

Кода

Кода – дополнительный раздел формы. Ее функция – обобщение материала и высказывание «вывода» всего произведения.

Через мгновенье я выйду на сцену. Уверяю вас, это будет великое выступление. Не то что в прошлый раз. Я знаю, я чувствую это, а потому счастлив.

Знаете, в музыке полно примеров, когда страшнее и драматичнее удара всех литавр звучит пауза. И она прозвучит. А пока… пока я здесь, за кулисами, у меня есть время закончить…

В тот день, окончив рассказ, брат улыбнулся мне. Я молчал. Лев встал, сделал несколько шагов и остановился.

– Хорошее было вино. У тебя когда концерт?

– Через полчаса.

– Ты успеешь?

– Да…

Брат похлопал меня по плечу и пошел в сторону рецепции. Я больше ничего не сказал. Не знаю почему. Будто передо мной стояли ноты и будто в нотах этих на всю страницу было указано молчание. Словно у него был проигрыш, а у меня нет, у меня пауза. Словно это был сон, в котором меня лишили голоса, и я пытался кричать, но не мог. Я хотел встать, но ноги не слушались меня. Я смотрел вслед брату и, наверное, должен был крикнуть «Постой!», но у меня не получилось. Я не окрикнул его, не побежал. Вместо этого я принялся разглядывать наш стол. Тарелка, пустой стакан, вилки. Я смотрел на бутылку вина и нож, который теперь сжимал в руке. Не знаю, не помню, сколько я так просидел. Только Центнер привел меня в чувство:

– Марк, ты с ума сошел! Почему ты не снимаешь трубку? Я звоню тебе битый час! Я повсюду ищу тебя! Ты посмотри, сколько у тебя пропущенных! У нас тридцать минут до концерта!

– Хорошо. Мы успеем.

Я совсем не помню, как переоделся во фрак (кажется, Центнер помог). Не помню, как в моих руках оказался инструмент и кто вытолкнул меня на сцену. Я совсем не помню зал, аплодисменты и первую ноту. Я помню только, что очень волновался, что одновременно гнал и осаждал себя, что хотел поскорее вернуться в гостиницу и, понимая, что взвинтил темп, сдерживал себя. Американские горки. Я жутко перевирал. Руки делали свое дело, пальцы стучали по грифу, но я ничего не чувствовал, ничего не ощущал. Тело мое было здесь, в Лугано, но мысли… Я никак не мог совладать с собой. Колодец, девочка, колодец, девочка, травля. Зритель в зале, вероятно, полагал, что я чересчур переигрываю, что все, что происходит на сцене, преисполнено пафосом. Колодец, колодец, колодец. Я хотел быть спокойным, но в тот вечер никак не мог удержать себя. Я видел окно и ряды ступеней, Кало, которого совсем не помнил, и рацию, которая выпадала из его руки. Я совершал преступление против музыки, пересказывая слушателям историю не Баха, но собственного брата. Я двигался к финалу, и грудь мою разрывал страх, потому что финала этого я не знал. Мне хотелось обнять Льва. Поговорить, удержать, успокоить его. Я хотел поцеловать его в лоб, взять за руку. Всю жизнь я был уверен, что всякий человек должен нести ответственность за свои поступки, и в тот момент, отрывая смычок от струн, я думал, что должен поскорее вернуться в гостиницу, чтобы не дать брату покончить с собой.

Мокрый, я сбежал со сцены и приказал Центнеру увезти меня обратно в отель. Друг понял, что я не буду выходить на бис. Да и какой там бис – кажется, люди стали покидать зал немногим раньше меня. Провал. Центнер видел, что там, на сцене, я что-то оставил, что что-то рассказал, но что именно, конечно, не понимал.

Кажется, были аплодисменты. Жидкие, но все же были. Я понял это, когда оказался в гостинце. Потому что там, в зале, был хоть какой-то шум, а здесь нет. Здесь была описанная Львом страшная тишина.

Я поднялся по лестнице и, преодолевая собственный страх, сделал несколько шагов к номеру брата. В коридоре тихо барахлил кондиционер, против номера Льва на полу стоял поднос с недоеденным салатом. Над салатом кружила пчела. Я сел и прижался спиной к стене. Прислушался. В этот момент пчела атаковала меня и ужалила в запястье. «Слава богу, уже отыграл», – рассматривая опухшую кожу, подумал я.

Из номера брата доносились короткие смешки. Судя по всему, в этот момент Лев и Алиса были уже в постели. Не знаю, наверное, она шутила. Все это продолжалось несколько минут, затем ее смех прекратился. Теперь я слышал лишь тяжелое дыхание кондиционера, но совсем скоро раздался первый стон. Мой брат овладел Алисой. Я слышал ее голос и какой-то монотонный стук. Думаю, это спинка кровати билась о стену. Судя по всему, Лев что-то шептал Алисе, но было сложно расслышать, что именно. Потянувшись к подносу, я взял кем-то оставленный кусочек хлеба. Разломил его пополам. От укуса побаливала рука. Я прислушивался и смотрел, как на пол сыплются крошки. Лев занимался любовью с девушкой, о которой мечтал всю жизнь, и, сидя под дверью, во фраке, я перематывал все, что он рассказал. Я пытался еще раз проговорить всю историю от начала до самого конца, который, как я теперь понимал, еще не наступил. Я видел двор, толпу ряженых, прибитые к палкам плакаты и исковерканное ударом тельце маленькой девочки. Я видел другую квартиру. Разломанную детскую кроватку и плачущую племянницу. Я слышал удары, слышал хлопок. Лев продолжал. Алиса стонала. Теперь, казалось, на весь коридор. Не знаю, возможно, в этот момент она даже любила его, и уж точно была нежна.

Я рассудил, что не пойду к себе, но на всякий случай посижу здесь, под дверью. Я подумал, что, когда он закончит, я еще раз с ним поговорю.

Я не знаю, сколько провалялся у номера Льва. Не знаю, быть может, час или два. Затем открылась дверь и брат вышел ко мне.

– Малой, ты чего здесь делаешь? Ты на весь коридор храпишь!

– Ты ведь не сделаешь этого?

– Чего не сделаю?

– Ты ведь не покончишь с собой?

– А с чего я должен кончать с собой?

– Ты же сам сказал мне: «Завтра меня уже не будет».

– А, господи! Ты что думаешь, я к тебе вешаться приехал? Я сказал так, потому что завтра мы с Алисой собирались лететь дальше, в Жуан-ле-Пен.

– Значит, ты не будешь убивать себя?

– А с чего я должен убивать себя?

– Из-за той девочки…

– Не я же ее выбросил. Я-то здесь при чем?

– Я просто волновался за тебя.

– Ну ты даешь… Смешно даже…

– Что смешно, Лев?

Брат сел рядом, вытянул ноги и обнял меня.

– Знаешь, что смешно? Знаешь, что по-настоящему смешно, малой? Смешно, что я всю жизнь мечтал трахнуть Алису, все эти долбаные годы я мечтал трахнуть Алису, а оказалось… оказалось, что моя жена делает это лучше…

– Значит, ты завтра вернешься к ней?

– Ну уж точно не завтра. Она же в Петербурге, а у меня теперь серьезная работа в Москве. Нет, завтра я хочу отправить Алису обратно домой и пригласить Агату. Думаю, мы слетаем во Францию, отдохнем немного в доме дяди Володи. Хочу набраться сил.

– А что потом?

– А потом, я же тебе говорю, мне нужно в Москву. Дядя Володя сказал, что пора меня выводить на новый уровень. Говорит, что я должен стать публичным человеком. В четверг я буду участвовать в каком-то ток-шоу. Что-то вроде «КазньТВ». Ты не забывай, малой, я все-таки журналист…

аплодисменты

Дерьмовый человек

рассказ

Как я оказался здесь? Хорошо, я расскажу, но только вам…

Это случилось в середине июля. Окно было открыто, пахло свежей листвой. Настя молчала. Мы лежали рядом, но не разговаривали. По дороге домой я предложил подобрать вымокшего шоколадного щенка, но жена отказалась – сказала, что не собирается с ним гулять.

– Фу, зачем ты это сделал?! – вдруг вскрикнула она.

– Что сделал?

– Воздух испортил!