Бывшие люди. Последние дни русской аристократии

Один из современников описывал Анну как тонкую и очаровательную женщину, знавшую о своей роковой власти над сердцами мужчин. Она была глубоко религиозна, тяготела к мистицизму и верила в свои пророческие способности. По семейной традиции она придерживалась монархических взглядов, но в то же время, будучи современной молодой женщиной, читала журнал «Женское дело», разделяла педагогические идеи Монтессори и не отвергала идей феминизма. Анна находила светскую атмосферу удушливой и предпочитала простую деревенскую жизнь. В семейных усадьбах Михайловское и Вороново она учила читать и писать крестьянских детей.

В 1894 году Анна вышла замуж за двадцатичетырехлетнего Александра (Алика) Сабурова. Жених не произвел на тестя впечатления. «Твой вкус не мой вкус», – сказал он дочери. Слова его отчасти объясняются тем, что он не считал Сабуровых ровней Шереметевым, хотя это был старинный московский боярский род. Великосветское общество было с ним согласно. Анна была одной из самых завидных невест, и многие полагали, что она могла бы сделать лучшую партию. Отец Алика был видным дипломатом, а один из дедов, Александр Иванович Сабуров, участвовал в движении декабристов. В 1902 году Алик стал московским вице-губернатором, а в 1916-м – церемониймейстером императорского двора. Он говорил по-немецки и по-итальянски, играл на рояле и был выдающимся танцором, любимым партнером вдовствующей императрицы Марии Федоровны.

Анна и Алик были счастливы в браке. У них родились четверо детей – Алексей (умер молодым), Борис, Ксения и Георгий (в семье его звали Юрием), – с которыми они жили летом в Михайловском, а зимой на французской Ривьере. Незадолго до революции Анна и Алик строили планы о помолвке Ксении и великого князя Федора Александровича, сына великого князя Александра Михайловича и великой княгини Ксении, младшей сестры Николая II.

Младшая сестра Анны Мария родилась в 1880 году и была любимицей отца. Застенчивая, деликатная и религиозная Мария получила прекрасное домашнее образование и обнаружила талант к живописи. Как и Анна, она была фрейлиной при дворе. В 1900 году Мария вышла замуж за графа Александра Гудовича, отставного кавалерийского офицера и камергера. Среди присутствовавших на свадьбе был московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович, младший брат Александра III, через пять лет погибший от бомбы террориста.

Сергей Шереметев и Владимир Голицын. «У меня чувство, что я еду в поезде, сошедшем с рельсов»

3. Голицыны

Голицыны вели свой род от великого князя Гедимина, создавшего в XIV столетии литовское государство, и считались одним из старейших и знатнейших дворянских родов. В Московском царстве Голицыны насчитывали в своем роду двадцать два боярина, более, чем любой другой род, а к концу XIX века громадное родословное древо имело уже шестнадцать отдельных ветвей. Голицыны отличались на полях сражений, на дипломатической службе, при дворе, в искусстве и науках. Князь Николай Борисович Голицын, ветеран наполеоновских войн, покровительствовал Бетховену, ему посвящены так называемые голицынские струнные квартеты (Opus 127, 130, 132); князь Борис Голицын был одним из основателей современной сейсмологии и создателем первого электромагнитного сейсмографа; князь Дмитрий Дмитриевич Голицын был первым католическим священником, рукоположенным в Северо-Американских Штатах в 1795 году, в Западной Пенсильвании, где проповедовал Евангелие, он получил прозвище «апостола Аллеганских гор»; князь Николай Дмитриевич Голицын был последним премьер-министром царской России.

Князь Владимир Михайлович Голицын родился в 1847 году в Париже. Большую часть молодых лет он провел во Франции, французский был его родным языком, свободно говорить по-русски он научился только после того, как навсегда вернулся в Россию. Во Франции князь Владимир участвовал в императорских балах, которые давал Наполеон III, где однажды повстречал барона Дантеса, убийцу Пушкина. В Ницце он познакомился с вдовой Пушкина Натальей Гончаровой, а в Берлине был представлен канцлеру Отто фон Бисмарку.

Прослужив много лет в Московской городской думе, в 1883 году князь Владимир был назначен московским вице-губернатором, а через пять лет стал губернатором. Однако в 1891 году за либеральные идеи был отставлен с этого поста новым московским генерал-губернатором великим князем Сергеем Александровичем.

Пацифист, которому было отвратительно насилие в любых формах (он никогда не охотился, не ловил рыбу и даже не рвал цветов), князь Владимир отказывался приравнять патриотизм к слепой верности Романовым; возмущаясь против представления о русских как богоизбранном народе, он называл себя последователем «пантеизма в духе Спинозы» и боготворимого им Гёте. Князь Владимир вернулся к общественной жизни в 1897 году, когда его избрали московским городским головой, и затем трижды переизбирался на этот пост. В качестве городского головы он строил школы и больницы, усовершенствовал водоснабжение, начал разработку планов городской подземки и способствовал успешному завершению переговоров об устройстве Третьяковской картинной галереи. В конце 1904 года «мэр» (так мы будем в этой книге называть князя Владимира) призвал правительство отказаться от традиционных репрессивных мер и ввести свободу совести, печати и собраний. Этот призыв расценили как прямой вызов царской власти. Министр внутренних дел А. Г. Булыгин угрожал «мэру» уголовным преследованием, а черносотенцы возлагали на него вину за вспышку революционного насилия в Москве в 1905 году. Тогда же правительство удалило «мэра» с должности, после чего Московская городская дума единогласно проголосовала за присвоение ему звания почетного гражданина.

В 1871 году князь Владимир женился на Софье Деляновой. Она говорила на пяти языках, играла на фортепьяно и покровительствовала Исааку Левитану, Леониду Пастернаку (отцу Бориса Пастернака) и Валентину Серову, а также экспериментальным группам «Мир искусства» и «Бубновый валет». В салоне, который собирался в московском доме Голицыных, бывали многие творческие люди того времени. С 1872 по 1892 год Софья родила десятерых детей, восемь из которых достигли зрелости. Старший Михаил изучал в Московском университете право; Николай – филологию и позднее стал директором Архива Министерства иностранных дел; Александр – медицину и стал врачом; Владимир изучал физику. Две старшие дочери Софья и Вера были фрейлинами при дворе. Когда в 1914 году разразилась война, все дети Голицыных уже жили своими семьями.

Князь Михаил Голицын и его младший брат Владимир Владимирович росли в Москве и были частыми гостями в шереметевском Наугольном доме, где брали уроки танцев вместе с детьми графа Сергея. Под руководством бывшего танцора Большого театра мальчики и девочки осваивали классические балетные па, учились танцевать вальс, польку и мазурку. Каждый урок завершался большой кадрилью. Юная Мария Шереметева была любимой партнершей Владимира Владимировича. Взрослые собирались посмотреть на молодежь и поощряли ее улыбками. После урока подавали чай с пирожными, а детям позволялось устраивать игры на парадной лестнице и прятки по всему обширному дому.

В 1896 году Михаил оставил Москву и переселился в родовое имение Бучалки в Тульской губернии, там он был избран уездным предводителем дворянства и активно включился в работу епифанского земства. В следующем году Михаил познакомился с графом Павлом Шереметевым, единомышленником в отношении земств и политических свобод. И хотя многие считали Павла консерватором, Михаил находил его либералом и даже леваком. В 1900 году Михаил стал членом кружка «Беседа» и в течение нескольких лет вместе с Павлом проводил заседания в шереметевских домах в Москве и Петербурге.

После 1900 года Павел заметно «поправел», Михаил же, напротив, «левел». Он принимал участие в тайных собраниях либеральных дворян, обсуждавших бедственное положение крестьянства. В своем доме в Бучалках они с женой проводили еженедельные собрания с участием местных учителей, на которых читали и обсуждали политическую литературу. Деятельность и политические взгляды Михаила стали известны тульскому губернатору, который распорядился прекратить собрания и установить за Голицыными надзор. Давление властей и неодобрение консервативных соседей-дворян заставили Михаила покинуть земство, в 1912 году он переехал из Бучалок в Москву.

Самым «красным» из сыновей Голицына считался брат Михаила Владимир Владимирович. Окончив университет, он оставил Москву и поехал управлять родовым имением Ливны в Орловской губернии, возглавив управу и заседая в местной городской думе. Однажды летом он, будучи еще совсем молодым человеком, загляделся на крестьянскую девушку «с большими грустными глазами и очаровательным лицом», которая пасла гусей. Татьяна Говорова была моложе его на двенадцать лет и ничего не знала о мире, в котором жил Владимир, тем не менее в 1907 году они тайно обвенчались. Обучив ее грамоте, Владимир представил Татьяну семье, которая сразу ее приняла. Они жили в Ливнах со своими детьми (Александром, Еленой и Ольгой), где их и застала революция.

Семья легко могла смириться с тем, что Голицын женился на крестьянке, однако либеральные взгляды «мэра» и его сыновей – совсем другое дело. Даже жена «мэра» находила их либерализм безвкусным и ложным. Она приписывала политические взгляды сына Михаила пагубному влиянию других дворян Епифановского уезда, словно не замечая влияния его отца. Дом Голицыных в годы, предшествовавшие революции, сотрясали жаркие политические баталии между Софьей, «мэром» и их детьми; никто не желал отступить или признать за противной стороной хотя бы частичную правоту. Либерализм Михаила и Владимира Владимировичей настолько огорчил их холостого дядю, старшего брата «мэра» князя Александра Михайловича Голицына, что он не упомянул их в завещании и оставил свое большое поместье Петровское их брату Александру. Александр поселился там с женой Любовью в 1901 году. Он основал в имении небольшую бесплатную больницу для крестьян и работал хирургом в звенигородской больнице.

Дочери Софьи и «мэра» покорно выходили замуж за представителей почтенных дворянских фамилий: старшая Софья (Соня) – за Константина Львова, гвардейского офицера; Вера – за графа Бобринского, богатого землевладельца; Татьяна – за Петра Лопухина, брата Анны Лопухиной, жены Михаила Голицына; Елизавета (Эли) – за князя Владимира Сергеевича Трубецкого. Трубецкие, как Шереметевы и Голицыны, – большой аристократический род с древними корнями. Отец Владимира, князь Сергей Николаевич Трубецкой, был известным философом, ректором Московского университета и выдающимся либералом. В 1905 году съездом городских и земских деятелей он был уполномочен представить царю требования созыва народных представителей и основных реформ. Он был принят государем и держал перед ним речь, и царь, казалось, был тронут услышанным, но так ничего и не предпринял. Через несколько месяцев, в возрасте сорока трех лет, в разгар борьбы за автономию Московского университета Трубецкой скончался. Его похороны превратились в многолюдную демонстрацию и сопровождались столкновениями с полицией. Семья Сергея Трубецкого была богата талантами и образованными людьми. Его брат Евгений был религиозным философом, писателем и основателем либеральной кадетской партии, а племянник Николай Евгеньевич стал одним из крупнейших лингвистов XX столетия.

Зато его сын Владимир не разделял ни политических взглядов, ни интеллектуальных запросов семьи. Он плохо учился и в конце концов поступил на службу в Лейб-гвардии кирасирский его величества полк (синие кирасиры). Высокий, ловкий, статный и бесстрашный, Владимир стал образцовым офицером и сделал блестящую карьеру. Он любил, по его словам, «примитивную романтику» полка – традиции и дисциплину, легендарную историю, штандарт и масть коней, полковой дух. Главным событием года были маневры и парады с участием Николая II. Летом 1912 года Владимир впервые увидел царя: «Я почувствовал вдруг, что страстно люблю государя. За что? – в этом я себе не отдавал никакого отчета. Мне пришло на ум, что великим счастьем для меня было бы попасть когда-нибудь в его блестящую свиту», – признавался он позднее.

Тогда же двадцатилетний Владимир женился на Эли, которая была на два года его старше. Никто из синих кирасир не мог выбрать себе невесту без одобрения товарищей. Избранница должна была быть благородного происхождения, богата и образована, товарищи по службе должны были удостовериться в ее хорошей репутации, благородстве и искренности чувств. Эли пройти испытание было нетрудно, и вскоре две прославленные семьи заключили брачный союз. «Мэр» вынужден был признать, что его политические взгляды глубоко чужды зятю. За двадцать пять лет брака у Владимира и Эли родились девятеро детей, а умерли они оба в сталинских лагерях, очень далеко друг от друга.

Голицыны жили зимой в Москве, а летом в Петровском или Бучалках. Сергей Голицын, младший из двух сыновей Михаила и Анны, родившийся в 1909 году, вспоминал детские годы в Бучалках в своих мемуарах. Его семья была не так богата, как Шереметевы или Юсуповы, тем не менее Сергей рос в окружении слуг. Уже в четыре года он знал, что отличается от других детей: он был князем и потомком Гедимина, а следовательно, должен был быть таким же храбрецом, как его предки. Отец его, погруженный в работу, редко бывал дома и мало занимался детьми. От своей либеральной матери маленький Сергей узнал, что они живут в несовершенном обществе, что цари бывают хорошие и дурные и что выступать против плохого царя, как это сделали декабристы, хорошо и правильно; еще он узнал, что царствующий государь окружен дурными людьми, среди которых выделялся «Гришка» – Григорий Распутин. Мать верила в пользу физического труда, в саду Бучалок каждому из детей был отведен собственный маленький участок, за которым они должны были ухаживать. Относительно религии в семье расхождений не было: основанием жизни все они почитали православную веру.

Мы принадлежали к классу господ, и такой порядок считался естественным согласно веками установившимся традициям. Между господами и людьми могла быть искренняя привязанность, но одновременно всегда высилась невидимая стеклянная перегородка. Иные господа слыли либералами, стремились помочь крестьянам, однако они никогда не стали бы, например, убирать за собой постель, выносить горшок; и дети воспитывались в том же духе. Однажды крестьянка пришла к моей матери что-то просить, с нею был сынишка. Я отвел его в сторону к песчаным формочкам, хотел с ним поиграть, а тетя Саша (няня Сергея. – Д. С.) схватила меня за руки и с шипением оттащила прочь.

По липовой аллее, что вела к господскому дому, могли ходить только господа; слуги и все остальные должны были пробираться по узкой дорожке, слева от аллеи. Хотя Голицыны ходили в один храм с деревенскими, для господ был отдельный вход, который вел на приподнятую и закрытую площадку, так называемое княжеское место. Когда Петр Раевский в первый раз приехал в Бучалки на автомобиле – ярко-вишневой иноземной диковинке, пугавшей крестьян шумом и клубами дыма, – возникла проблема, куда за обедом посадить его шофера-англичанина. Его происхождение и вид (темные очки, кожаные шлем и куртка), очевидное мастерство, с которым он управлял машиной, давали ему более высокий статус, чем у слуг, обедавших на кухне, но в то же время представлялось не совсем правильным посадить его на веранде с семьей и гостями. Компромисс был найден: шофера посадили на веранде, но за отдельный столик.

Жизнь была четко структурирована и упорядочена в соответствии с часами, днями и временами года. В три пополудни сервировался чай из самовара. В половине седьмого ливрейный лакей Глеб, звоня в колокольчик, сзывал всех к обеду. К тому времени отец Сергея Михаил Голицын возвращался со службы и присоединялся к другим мужчинам, которые усаживались за маленьким столиком с водкой (всегда № 21 Петра Смирнова), соленой рыбой и грибками, прежде чем занять место за обеденным столом. Бабушка Софья занимала место на одном конце длинного стола, «мэр» – на другом. Мужчины садились ближе к нему, женщины – к ней. Почетный гость всегда сидел по правую руку от Софьи. Перед Владимиром стояла бутылка французского божоле; перед Софьей – немецкого рислинга. Хлеб всегда был только черный и нарезан правильными прямоугольниками. Большую фарфоровую супницу ставили перед Софьей, лакей приносил тарелки. Софья разливала по тарелкам суп и указывала слугам, кому какая предназначена. Детям наливали последним. Подача супа занимала четверть часа. После трех перемен блюд Михаил поднимался из-за стола и возвращался к работе, прочие оставались за столом, пока повар в белом колпаке, стоя рядом с Софьей, записывал указания насчет обеда на следующий день. После этого все поднимались и переходили в гостиную, к кофе, сластям и печенью.

Никакая вещь в доме не могла быть сдвинута с места или заменена, мебель десятилетиями стояла неизменно на одних и тех же местах.

4. Последний танец

В 1903 году два вечера подряд в Зимнем дворце давали самый большой в царствование Николая II костюмированный бал. В первый вечер был концерт в Эрмитаже со сценами из «Бориса Годунова» М. П. Мусоргского с участием Федора Шаляпина и танцами из «Лебединого озера» П. И. Чайковского с Анной Павловой. За концертом следовало обильное пиршество. Центром второго и главного вечера был танец шестидесяти пяти гвардейских офицеров, специально отобранных императрицей, и обед, после которого танцы продолжались до утра. Здесь было все высшее общество, политическая элита, послы и дипломаты.

Хотя бал был приурочен к двухсотлетию основания столицы Петром Великим, Николай II выбрал его темой царствование отца Петра, Алексея Михайловича, и гости должны были явиться во дворец в костюмах XVII столетия. Ажиотаж был огромен, как и суммы, потраченные на оплату услуг модельеров и портных, создавших изысканные наряды из драгоценной парчи, шелка и атласа, украшенные золотом, жемчугами и бриллиантами. Мужчины явились в костюмах бояр, стрельцов, сокольничих и казачьих гетманов; дамы нарядились боярынями, крестьянками (впрочем, изысканно одетыми) и придворными дамами времен Московского царства. Некоторые изображали конкретных исторических персонажей. Граф Сергей Шереметев явился в образе фельдмаршала Бориса Шереметева, своего прапрадеда. Император изображал царя Алексея Михайловича, а императрица – царицу Марию Ильиничну, платье которой, как утверждали, обошлось в миллион рублей.

Последний танец

На великого князя Александра Михайловича, внука Николая I, вечер произвел тягостное впечатление. «Новая, враждебная Россия смотрела чрез громадные окна дворца, – вспоминал он. – …Пока мы танцевали, в Петербурге шли забастовки рабочих, и тучи все более и более сгущались на Дальнем Востоке».

В 1902–1903 годах в Российской империи проходили волнения: в Армении и Финляндии поднялось национальное движение; в Кишиневе и Гомеле прокатились еврейские погромы; во время беспорядков в Харьковской и Полтавской губерниях крестьяне грабили и жгли дворянские усадьбы; на фабриках бастовали рабочие, и число бастовавших достигло почти девяноста тысяч человек; это была самая большая волна рабочих протестов, с которой когда-либо сталкивалась Россия; студенты устраивали шествия с требованиями автономии университетов; врачи, учителя и земские деятели требовали демократических реформ. В начале 1904 года Николай II позволил втянуть Россию в войну с Японией, которая продемонстрировала военную и политическую слабость империи и очень скоро сделалась непопулярной в обществе. Поражение от «отсталых азиатов» привело к такому обострению обстановки в стране, что царь был вынужден завершить войну невыгодным Портсмутским миром.

9 января 1905 года мирная манифестация рабочих двинулась к Зимнему дворцу, чтобы вручить царю петицию с просьбой защитить их от произвола владельцев фабрик и заводов. Полиция открыла стрельбу по демонстрантам, было убито по меньшей мере сто пятьдесят мужчин, женщин и детей, несколько сотен были ранены. «Кровавое воскресенье» вызвало взрыв возмущения в обществе, нанесло сокрушительный удар по авторитету царя и привело к подъему революционного движения. В октябре вся страна оказалась парализована всеобщей стачкой, организованной советами рабочих депутатов, созданными по всей России; в декабре в Москве началось вооруженное восстание, а в одесском порту восстала команда броненосца «Потемкин». 17 октября Николай II был вынужден подписать манифест, даровавший подданным гражданские свободы, законодательный парламент (Государственную думу) и суливший реформы в будущем.

Однако революция на этом не закончилась. К лету 1906 года волнения распространились на деревню. Владимир Коростовец находился в это время в родовом поместье Пересаже в Черниговской губернии; двое его соседей-помещиков были убиты, остальные бежали. Почта и телеграф прекратили работу, окрестные усадьбы горели почти каждую ночь. Иногда на «раздел», как называли грабеж крестьяне, отправлялись всей деревней. Громили не только дворян. Революция породила волну еврейских погромов, с тысячами раненых и убитых. Погромы часто провоцировались крайне правыми, которые возлагали на евреев ответственность за кризис, хотя не исключено, что для большинства погромщиков главным было стремление к наживе.

Летом 1906 года крестьянский бунт случился и в усадьбе Бучалки. До Голицыных дошли слухи, что крестьяне готовят нападение, и в начале июня, ночью, они уехали в Епифань, куда только что прибыли правительственные войска. Погромы прошли тем летом и в некоторых других имениях Голицыных, включая Ливны. Год спустя Голицыны все еще не могли вернуться в Бучалки, столь враждебно были настроены крестьяне.

В некоторых поместьях Шереметевых также прошли погромы, которые граф Сергей объяснял исключительно вырождением русского крестьянина. В то же время граф считал ответственным за происходящее царя, по его мнению, далеко отступившего от пути, которым следовал Александр III.

Павел Шереметев начал «праветь» еще раньше, но революционные события стали для этого катализатором. В марте 1905 года вместе с братом Петром он основал «Союз русских людей» (не путать с одиозным «Союзом русского народа»), одну из крупнейших организаций монархистов. Провозгласив, что «Россия и самодержавие неразделимы», союз пытался объединить людей всех сословий для защиты существующего порядка. Павел организовывал рабочие митинги и участвовал в составе небольшой делегации во встрече с Николаем II 21 июня 1905 года, уговаривая царя противостоять требованиям земских деятелей, с которыми когда-то делал одно дело. «Нам не о чем беспокоиться, – заверил Павла государь, – все будет как в старые дни». Союз, в котором тон задавали аристократы и землевладельцы, придерживался национализма славянофильского толка и возлагал вину за мятежи на радикальную интеллигенцию, а также на евреев; со временем радикализм союза усилился, что привело к выходу Павла из организации.

Примирение Павла Шереметева с монархическим государством во время революции отражало общее настроение дворянства: многие прежние критики самодержавия, напуганные революционными эксцессами, направленными уже против них и всей привилегированной России, теперь ощутили, что только власть защищает их от бескрайней враждебной стихии. Правда, это примирение не было ни всеобщим, ни продолжительным. И лишь немногим было ясно, что дворянство ожидает гораздо более жестокое будущее, нежели то, какое наметил Чехов в пьесе «Вишневый сад». Одним из таких провидцев был Иван Алексеевич Бунин, которого называли «последним великим дворянским писателем». Бунины – старинный и некогда богатый аристократический род, который ко времени рождения Ивана Бунина (1870) пришел в упадок. Отец Бунина, ветеран Крымской войны, спустил свое и женино состояние на вино, карты и охоту. Брат Бунина Юлий, видный журналист, был связан с «Народной волей». В 1884 году он был арестован, год провел в заключении, а затем освобожден под надзор полиции и жил в семейной усадьбе.

Иван Бунин приветствовал октябрьский манифест, однако его надежды на будущее потускнели после известий о еврейском погроме в Одессе. В 1906 году он наблюдал крестьянские волнения под Тулой и Орлом, а семья вынуждена была бежать из усадьбы, разгромленной крестьянам. Иллюзии относительно природной доброты народа улетучились; писатель решительно выступил против того, что считал фантазиями образованных классов относительно крестьянства: «Ни в какой стране нет такого разительного противоречия между культурной и некультурной массой, как у нас», – утверждал Бунин. С равным презрением относился он к элите, называя «столпов общества» «мусором», и не поддерживал славянофильские идеи относительно русской уникальности и особой миссии. Свое мрачное пророчество Бунин представил в 1911 году в повести «Суходол», которая посвящена истории старинной дворянской семьи, подобно бунинской, пришедшей в упадок. В конце повести последние следы дворянского рода стираются с лица земли. Семейные портреты, письма и, наконец, господский дом исчезают от небрежения, краж и пожара. Могилы зарастают сорняками, а надгробия, на которых нельзя разобрать надписей, уходят в землю. Критики заклеймили Бунина прозвищем «испуганный дворянин», однако время доказало его правоту.

В 1906 году волнения в деревне были подавлены вооруженной силой, но жестокость, с которой бунт был подавлен, лишь усиливала стремление крестьян отомстить. «Деревня и усадьба противостоят друг другу как два вражеских лагеря», – сообщала группа обеспокоенных дворян премьер-министру П. А. Столыпину.

Революционный террор усилился. С января 1908-го по май 1910 года было совершено 19 957 террористических актов и революционных «экспроприаций»; были убиты 732 правительственных чиновника и 3051 обыватель, еще 4000 ранены. В апреле 1902 года эсер, переодетый офицером, пятью выстрелами в упор убил министра внутренних дел Д. С. Сипягина, свояка графа Сергея Шереметева; в июле 1904 года министр внутренних дел В. К. Плеве погиб в результате взрыва бомбы, брошенной террористом в его карету; через год бомбу бросили в экипаж великого князя Сергея Александровича, от которого остались одни кровавые ошметки; а в 1911 году двойной агент застрелил в киевском оперном театре премьер-министра П. А. Столыпина.

Ощущение близости конца нависло над Россией. Тем временем аристократическое общество наслаждалось светской жизнью. 1914 год был последним и самым блестящим светским сезоном. Княгиня Мария Гагарина вспоминала его как бесконечную череду вечеринок: «Будто предвидя приближение катастрофы и стремясь подавить мрачные предчувствия, весь Петербург пустился в развлечения и увеселения». Это было время «небывалой роскоши и изысканности»: повсюду были шампанское и свежие розы, лилии и мимозы, привезенные из южной Франции. Гвоздем сезона был «черно-белый бал» в доме графини Бетси Шуваловой, где в парадной форме танцевали офицеры конной гвардии. Через полгода почти все эти молодые люди были убиты на полях Первой мировой. Яркое описание тех дней оставил великий князь Александр Михайлович: «Цыгане рыдали в кабинетах ресторанов, звенели стаканы, и румынские скрипачи, одетые в красные фраки, завлекали нетрезвых мужчин и женщин в сети распутства и порока. А над всем этим царила истерия».

28 июня (нов. ст.) 1914 года Гаврила Принцип застрелил в Сараево австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда, запустив цепочку событий, которые через месяц привели к началу мировой войны. Известие о войне было встречено в России патриотическим подъемом, в тот момент нация, казалось, сплотилась вокруг престола. Князь Андрей Лобанов-Ростовский описывает, как в Петербурге подвыпившие рабочие остановили проходившего мимо офицера и расцеловали его. Но очень скоро рабочие и солдаты будут душить офицеров в смертельных объятиях. Еще в феврале 1914 года член Государственного совета предостерегал, что если война пойдет неудачно, она приведет к анархии и революции, убеждая Николая II избегать ее любой ценой. Министр внутренних дел Н. А. Маклаков предчувствовал, что массы поведут войну скорее против собственных привилегированных классов, нежели против немецких солдат; сам он в 1918 году был расстрелян большевиками. Накануне граф Витте говорил, что если Россия совершит такую глупость и ввяжется в войну, это будет означать неминуемый крах. В августе «мэр» сделал в дневнике пророческую запись: «Каков бы ни был для нас исход войны, а нашему поганому режиму настал конец».

Ленин тоже был уверен, что война положит конец царизму. Он занял так называемую «пораженческую» позицию в надежде, что война приведет к крушению царской России и послужит прелюдией общеевропейской войны пролетариата против правящих классов.

Летом 1914 года Россия вступила в период беспримерного насилия и кровопролития, который продолжался до 1921 года, включая четыре года мировой войны, две революции и три года Гражданской войны и голода, унесших жизни более десяти миллионов человек. Ни одна другая страна не заплатила так дорого за безумие 1914 года, как Россия. Уже к концу осенней кампании более полутора миллионов человек были убиты, ранены или оказались в плену. В первых же сражениях огромные потери понес офицерский корпус, более чем наполовину состоявший из дворян.

В кабинете в Бучалках Голицыны повесили большую карту, на которой отмечали перемещение линии фронта. Князь Владимир Трубецкой, муж Эли, был на фронте вместе со своим лейб-гвардейским полком синих кирасир. За сражение под Гумбиненном в августе 1914 года он получил георгиевский крест. В 1915-м Трубецкой был прикомандирован к штабу командующего Юго-Западным фронтом генерала А. А. Брусилова, на которого произвел хорошее впечатление и был назначен командиром первого в истории русской армии отдельного автомобильного полка. Как-то Владимир со своими солдатами увидел молодого германского офицера, запутавшегося в колючей проволоке; один из солдат Трубецкого напал на него и забил до смерти. Воспоминание об этом убийстве преследовало Владимира до конца жизни. Михаил Голицын всю войну устраивал в Москве госпитали и надзирал за ними; его брат Александр инспектировал госпитали, внедрял новейшие методы врачебного ухода, с которыми познакомился в Лондоне и Париже. Семья открыла госпитали в усадьбах Бучалки и Зубатово, а также в своем московском доме.

Шереметевы тоже открыли в своих владениях несколько госпиталей. Графиня Екатерина Шереметева организовала доставку посылок русским военнопленным, а ее дочь Анна Сабурова стала председательницей местного отделения благотворительной организации «Семейный очаг», созданной для оказания помощи осиротевшим детям. Елена Шереметева, которой в 1915 году исполнилось одиннадцать лет, вместе с другими внуками Шереметевых устроила благотворительный базар в пользу раненых солдат, и помогала перевязывать их в домашнем лазарете. Но самыми знаменитыми сестрами милосердия были императрица Александра Федоровна и ее дочери. Большинство этих женщин были движимы исключительно состраданием, хотя графиня Клейнмихель утверждала, что между некоторыми из них возникало своеобразное «соперничество» в том, кто разместит, накормит и позаботится о раненых лучше остальных. В то же время мать Владимира Набокова называла все эти труды «фальшью дежурного милосердия».

С началом военных действий Россия столкнулась с недостатком оружия и снаряжения, солдаты порой отправлялись на фронт без винтовок, с приказом добыть их у убитых, многим не хватало обуви и амуниции. Условия на фронте были так тяжелы, что солдаты отстреливали себе пальцы, чтобы оказаться в числе демобилизованных, много было дезертиров, бежавших обратно в деревни, лишившиеся миллионов мужчин. Перебои с продовольствием и рост цен становились причиной все более массовых забастовок в городах.

В сентябре 1915 года Николай II принял катастрофическое решение сместить великого князя Николая Николаевича с поста главнокомандующего и лично возглавить армию. С этого момента вина за военные неудачи ложилась непосредственно на государя. Граф Дмитрий Шереметев на протяжении почти всей войны был рядом с государем. Он находил свою должность тягостной и при первой возможности уезжал в столицу или в свое имение в Финляндии. Влияние Распутина и широко распространившиеся подозрения, что императрица-немка шпионит в пользу Германии, подпитывали слухи о темных силах, действовавших за троном, и окончательно подорвали доверие к Романовым.

Отсутствие доверия между обществом и правительством было взаимным. Охранка держала под пристальным надзором некоторые аристократические семейства. Среди поднадзорных была жена Дмитрия Шереметева Ира. Осенью 1914 года сорокадвухлетняя графиня отправила своих детей на фронт для устройства летучего санитарного отряда. Сама она часто оказывалась вблизи линии фронта, и Дмитрий очень за нее тревожился. Министр внутренних дел А. Д. Протопопов направил своих агентов следить «за этой либеральной дамой». Следили также за графиней Игнатьевой и ее салоном, подозревая его посетителей в подрывной деятельности. Отчуждение элиты от престола представлялось даже более серьезной угрозой, чем та, которую представляли собой бедные и бесправные.

В последний год своего существования царский режим оказался в странном положении: против него выступали люди, считавшие себя монархистами. Осенью 1916 года на съезде Объединенного дворянства депутаты осмелились открыто порицать императора. Даже члены императорской фамилии умоляли Николая II провести реформы, дать обществу более свободы и повысить его роль в управлении страной, хотя время было уже упущено. Зимой 1915/16 года князь Андрей Лобанов-Ростовский писал с фронта матери в Ниццу, чтобы она не возвращалась в Россию: «Время деградации прошло, грядут события космического масштаба». Тогда же, будучи в отпуске в Петрограде (новое имя Санкт-Петербург получил в начале войны), он остановился в гостинице «Астория», проводил вечера в опере, на вечеринках танцевал танго и попивал шампанское в модных ресторанах.

Миллионы крестьян оказались на фронте вместо того, чтобы работать в поле, и к концу 1916 года обозначилась угроза продовольственного кризиса. В городах нарастало недовольство рабочих, и полиция неохотно применяла против них силу. Солдаты сами присоединялись к протестующим с транспарантами «Долой войну», подпевая «Рабочую марсельезу».

Ночью 16 декабря небольшая группа монархистов под предводительством князя Феликса Юсупова убила в Петрограде Распутина. Глубоко потрясенные этим убийством Николай II и Александра Федоровна уединились в Царском Селе, ища утешения в чтении, музыке и карточной игре. «Продолжаться долго такое положение не может, – предостерегал Николая II великий князь Александр Михайлович. – Недовольство растет с большой быстротой, и чем дальше, тем шире становится пропасть между тобой и твоим народом…» Британский посол Джордж Бьюкенен уговаривал Николая II сделать все что угодно, чтобы снова обрести доверие народа. Император нашел эти соображения нелепыми и, сурово посмотрев на посла, спросил: «Так вы думаете, что я должен приобрести доверие своего народа или что он должен приобрести мое доверие?» В ответ на очередное предостережение императрица Александра Федоровна заявила: «Вы преувеличиваете опасность».

29 декабря 1916 года управляющий усадьбы Кусково направил графу Сергею Шереметеву и его жене в Петроград письмо, в котором отмечал, что там стало значительно спокойнее, поскольку солдаты, квартировавшие в усадьбе большую часть года, отправились на фронт. Все будет отлично, добавлял он, если только хватит продовольствия. Все ждали, что правительство наконец соберется с духом и решит эту проблему. Секретный доклад петроградского охранного отделения, направленный в Особый отдел Департамента полиции, рисовал пугающую картину: острая нехватка продуктов и предметов первой необходимости наряду с 300-процентной инфляцией делали неотвратимым восстание «озлобленных тяготами повседневного существования низов». Страна находилась в преддверии голодных бунтов, за которыми могли последовать самые дикие эксцессы.

Часть II

1917

                               Не довольно ли вечного горя?                               Встанем, братья, повсюду зараз —                               От Днепра и до Белого моря,                               И Поволжье, и Дальний Кавказ.                               На врагов, на собак – на богатых,                               И на злого вампира – царя.                               Бей, губи их, злодеев проклятых,                               Засветись, новой жизни заря.                               Вставай, подымайся, рабочий народ!                               Вставай на врага, люд голодный!                               Раздайся, клич мести народной!                               Вперед, вперед, вперед, вперед, вперед!(«Рабочая марсельеза»)

Революционный Петроград

5. Падение династии Романовых

Перебои с продовольствием и рост цен привели к резкому падению уровня жизни рабочих. В четверг утром 23 февраля 1917 года работницы текстильных фабрик на Выборгской стороне бросили работу и вышли на улицы, к ним присоединись рабочие. К десяти утра демонстрантов было уже более двадцати тысяч, а к концу дня – до девяноста тысяч.

К требованиям хлеба добавились лозунги «Долой войну!» и «Долой самодержавие!». Демонстранты били окна булочных и продовольственных лавок. К концу дня удалось восстановить порядок, и министр внутренних дел Протопопов отметил в дневнике: «В целом ничего ужасного не произошло».

Тем временем рабочие всю ночь планировали свои дальнейшие действия. Утром 24 февраля десятки тысяч манифестантов двинулись с рабочих окраин к центру Петрограда. На Александровском мосту им преградили путь несколько сотен солдат и казаков, но, отступив, они позволили рабочим выйти на Невский проспект. По пути их встречали отряды конной полиции, но громадная толпа (до двухсот тысяч человек) значительно превосходила правительственные силы. Некоторые солдаты гарнизона присоединились к протестующим. В субботу 25 февраля число манифестантов выросло до трехсот тысяч, лозунги с «Долой войну!» сменились на «Да здравствует Революция!». Царю, находившемуся в Ставке в Могилеве, доложили наконец о беспорядках в столице. Не представляя себе их масштабов, он приказал командующему войсками Петроградского военного округа генералу С. С. Хабалову навести порядок в течение следующего дня. Это можно было сделать только с применением военной силы, и Хабалов отдал команду стрелять по демонстрантам после трех предупреждений.

Перед рассветом 26 февраля по всему городу были расклеены объявления о запрете уличных сборищ с предупреждением, что власти готовы прекратить беспорядки вооруженной силой. С утра казачьи разъезды патрулировали центр города, на главных перекрестках были установлены пулеметы и специальные отряды, дабы не допустить протестующих на Невский проспект. Колонны демонстрантов двинулись к центру города и были встречены ружейным огнем. Однако уличное кровопролитие привело солдат в состояние нерешительности, к вечеру боевой дух в войсках упал. Солдаты лейб-гвардии Павловского полка вступили в перестрелку с полицией, а в понедельник 27 февраля солдаты Волынского полка, не желая стрелять в народ, повернули оружие и застрелили командира. Мятеж распространился, войска выходили на улицу и присоединялись к восставшим.

В то время как рушился весь уклад прежней жизни, Шереметевы были озабочены семейным несчастьем. В середине февраля граф Павел вернулся из крымского имения великой княгини Ксении близ мыса Ай-Тодор в нервном расстройстве, природу которого врачи деликатно назвали «романтической».

Причиной его страданий была Ирина Нарышкина. Впервые он встретился с ней в Михайловском в 1899 году и безответно влюбился, но она вышла замуж за графа Иллариона Воронцова-Дашкова, брата жены Дмитрия Шереметева. У них было пятеро детей, но брак распался. Павел ожидал, что теперь Ирина примет его предложение, но она вновь его отвергла и вышла замуж за князя Сергея Долгорукого. Этот брак также распался, и Павел отправился в Ай-Тодор объясниться в любви в третий раз. Однако снова получил отказ, и по дороге в Петроград с ним случился нервный срыв. Граф Сергей счел эту историю унизительной, однако он понимал, что Павлу нужна помощь. На улицах Петрограда воцарялся хаос, а в Фонтанный дом зачастили доктора, семья планировала отправить Павла в санаторий для нервнобольных.

27 февраля вслед за Павловским полком половина гарнизона, составлявшего 160 тысяч человек, перешла на сторону восставших, остальные войска держали нейтралитет. Солдаты и рабочие двинулись к городским тюрьмам и освободили заключенных. Они нападали на полицейские участки, суды, Министерство внутренних дел, сожгли архив Охранного отделения и вооружились винтовками, взятыми в городском арсенале. Полицейских и хорошо одетых людей убивали прямо на улицах; мародеры грабили магазины и богатые дома. Над Зимним дворцом водрузили красный флаг.

К концу дня под началом Хабалова оставалось не более двух тысяч человек. Столица была во власти толпы. Вечером он телеграфировал государю, что положение в столице вышло из-под контроля. Николай II распорядился послать в столицу надежные войска с фронта, но никаких войск отправлено не было. В Петрограде полицейские снимали форму и покидали улицы, спасая свою жизнь. Царские министры в последний раз собрались вечером 27-го в Мариинском дворце, чтобы заявить об отставке. Сделав это, они поспешили скрыться под покровом темноты.

Днем 27 февраля члены Государственной думы собрались в Таврическом дворце, они образовали Временный комитет для восстановления порядка и для сношения с лицами и учреждениями. Название весьма точно передавало слабость и нерешительность Временного правительства. В числе двенадцати его членов оказались председатель Думы М. В. Родзянко, кадетский лидер П. Н. Милюков, бывший председатель Земского и городского союза князь Г. Е. Львов, адвокат и глава фракции «трудовиков», отколовшейся от партии эсеров, А. Ф. Керенский.

В левом крыле Таврического дворца заседал Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, который, в противовес Временному правительству, представлял власть уличной толпы. Солдаты в нем численно превосходили рабочих, а исполнительный комитет состоял по большей части из интеллигенции – меньшевиков, большевиков и эсеров. Чтобы заручиться поддержкой Совета, Временное правительство согласилось на выполнение восьми условий, включая амнистию для политических заключенных, свободу слова, печати, собраний и отмену всех ограничений гражданских прав по принципам сословной принадлежности, вероисповедания или национальности. Ленин не без основания назвал тогда Россию «самой свободной страной в мире». Новое правительство также согласилось немедленно ликвидировать полицию, охранные отделения и корпус жандармов. Эти меры вместе с роспуском царской губернской администрации имели гибельные последствия: Временное правительство осталось без инструментов эффективного управления страной в тот момент, когда Россия погружалась в пучину смуты.

В тот же день группа солдат явилась в Фонтанный дом к графу Сергею, который был в это время наверху с Екатериной, Дмитрием и Ирой. Его спросили, есть ли у него сыновья и где они. Граф отвечал уклончиво, не называя имен. Солдаты стали выяснять, есть ли в доме оружие и боеприпасы. Они утверждали, что на крыше Фонтанного дома видели полицейских, стрелявших по восставшим. Тем временем другая группа солдат пробралась по длинным коридорам до комнат внучки графа Лили Вяземской, и там они набросились на еду, так как стол был накрыт к обеду, после чего сбежали. В тот же день пришла вторая группа солдат. Эти были грубее и злее, они утверждали, что их послали произвести в доме обыск.

Стрельба на улицах время от времени возобновлялась, детям велели держаться подальше от окон; если стрельба усиливалась, их отсылали в комнаты Дмитрия, окна которых выходили во внутренний двор. 1 марта снова явились солдаты для осмотра дома. В комнатах Лилии Шереметевой они обнаружили множество охотничьих ружей. Одно из них неожиданно выстрелило, едва не ранив Лилю и оставив ее почти глухой на одно ухо. Семья, впрочем, счастливо отделалась, и солдаты ушли, не причинив никому вреда.

Алика Сабурова, гражданского губернатора Петрограда, восставшие разыскивали. Тревожась за безопасность Анны и детей, он уговаривал семью уйти со слугами в Фонтанный дом, но они отказывались. 1 марта группа солдат явилась в губернаторский особняк и попыталась увести Алика в Таврический дворец. Видя, что солдаты пьяны, и опасаясь, что его убьют по дороге, Сабуров пытался остановить их, настаивая, что не двинется с места, пока они не найдут автомобиль, чтобы доставить его во дворец. Несколько мучительных минут солдаты спорили между собой, пока все семейство и прислуга ждали, стоя на парадной лестнице. Спас ему жизнь молодой солдат с широкой повязкой на глазу, который убедил товарищей, что они не имеют права арестовать Сабурова без письменного мандата. Солдаты повернулись и ушли.

На улицах Петрограда толпа творила насилие и самосуд. Образ Февральской революции как «бескровной» – не более чем миф, созданный для оправдания Временного правительства и легитимации его власти. Если первой кровью была кровь демонстрантов, то дальше по большей части проливалась кровь полицейских, офицеров и других служилых людей. Павел Граббе, сын графа Александра Граббе, бывший тогда подростком, вспоминал, как смотрел в окно на лежавшую на улице кучу бревен, припорошенных свежим снегом. Пока он смотрел, у бревен обозначились руки и ноги, и Граббе понял, что это замерзшие трупы полицейских. Повар американского посольства пришел на работу в истерике: у него на глазах кто-то саблей обезглавил полицейского. Генерал Штакельберг убил двоих, когда солдаты пришли обыскать его дом, прежде чем сам был застрелен на глазах жены. Солдаты сорвали с него одежду и надругались над телом; по некоторым сведениям, его отрубленную голову насадили на пику. Официально признано, что в период Февральской революции было убито и ранено 1443 человека. Помимо этого, восставшие матросы зверски убили несколько сот офицеров в Гельсингфорсе и Кронштадте.

Насилие масс во время Февральской революции было направлено на привилегированную Россию, на тех, кого именовали словом «буржуи». В русском контексте это слово не имело отношения к буржуазии в западноевропейском понимании: этим презрительным словечком обозначали представителей всех привилегированных классов. За свою долгую историю слово это вобрало множество смыслов, оно могло означать культурную элиту, богатых вообще, интеллигенцию, евреев, немцев и даже самих революционеров. В глазах обездоленных оно обозначало любого «врага», а после 1917 года – врага революции. В деревне крестьяне обозначали этим словом всех своих врагов, особенно дворян и монархистов. Для того чтобы в 1917 году быть причисленным к «буржуям», достаточно было иметь крахмальную белую рубашку, гладкие руки, очки или просто чистый и опрятный вид. Даже цвет женских волос мог указывать на принадлежность к «буржуям».

Буржуи и другие враги революции обвинялись во всех грехах, что оправдывало любое насилие. И само слово, и ненависть к тем, кого им обозначали, не были результатом усилий большевиков и других революционных партий. Это был низовой запрос, отражавший ненависть низших классов к верхам, ненависть, которая питала революционную жестокость не только в 1917 году, но и на протяжении нескольких лет Гражданской войны, в течение которых Ленин и большевики стали непревзойденными мастерами взращивания ненависти против высших классов в собственных политических целях.

Война против буржуев, начавшаяся в феврале 1917 года, идеально подходила к тому пониманию свободы, которую, по мнению низов, несет революция. Свобода понималась ими как воля, то есть вседозволенность и право действовать по своему произволу. Свобода была вырвана из рук царя и «буржуев», и любая попытка ограничить ее служила оправданием нового насилия.

Обыски стали обычным явлением – солдаты приходили арестовывать чиновников и армейских офицеров, искали оружие; некоторые квартиры обыскивали по три раза в день. Когда однажды ночью пришли за генералом Григорьевым, который был дома один, тот, прежде чем открыть, надел колпак и фартук своего повара. Изображая повара, он водил солдат из комнаты в комнату в безрезультатных поисках генерала.

Графиня Клейнмихель, которая устраивала у себя дома небольшую вечеринку для друзей, вовремя предупрежденная слугами, укрылась от толпы в доме напротив, где жил один из ее гостей. Оттуда они наблюдали, как солдаты с удовольствием трапезничали в ее доме. Графиня несколько дней провела у друзей, но и туда каждую ночь являлись шайки солдат. В итоге графиню арестовали, некоторое время продержали в Думе, а затем позволили вернуться в дом, который был разграблен и превращен в ночлежку для солдат. Ей было оставлено две комнаты, которые она делила со своими слугами. Парадная лестница была превращена в тир, мишенями служили большие портреты Романовых. На портрете императрицы Елизаветы Петровны во рту прорезали дырку и вставили туда папиросу, Екатерине Великой отрезали нос. Луи де Робьен, молодой француз из посольства, посетил графиню, которая вооружилась пистолетом и сообщила Робьену, что застрелится при необходимости. В семьдесят пять лет, добавила она, «следует уметь умирать». Она распродала все имущество, чтобы выжить, но отказывалась покинуть Петроград до окончания войны, поскольку хотела доказать безосновательность слухов, будто она симпатизирует или даже шпионит в пользу Германии.

Все три брата последнего мужа графини были убиты. Одного из них, двадцатипятилетнего офицера лейб-гвардии Гусарского полка, постигла особенно жестокая участь: солдаты выкололи ему один глаз и заставили смотреть, как убивают его товарищей офицеров; затем ему выкололи второй глаз, переломали руки и ноги и два часа мучали, поднимая на штыки и избивая прикладами, пока он не испустил дух. Двое племянников графини также были убиты: один, бывший камергер двора, – матросами в Крыму, второй – большевиками на Кавказе.

2 марта 1917 года во Пскове, за десять минут до полуночи, царь Николай II, надеясь остановить разрушение армии и беспорядки в столице, подписал отречение от престола в пользу своего брата великого князя Михаила Александровича. Роковое царствование завершилось. «Кругом измена и трусость, и обман», – записал Николай в дневнике. Великий князь Михаил после недолгих колебаний также отказался от короны, отчасти, видимо, не будучи уверен, что своим согласием переменил бы ситуацию. Однако он дал понять членам Временного правительства, что примет корону, если она будет предложена ему демократически избранным Учредительным собранием, которое установит образ правления в России. Радость при известии о падении монархии в Петрограде, Москве и других крупных городах толпа выразила разрушением царских знаков и символов, свержением статуй, срыванием портретов и уничтожением императорских орлов.

«Все участвовали в этой революции, – ликовал кадет князь Евгений Трубецкой в газете «Речь» 5 марта, – все ее делали, – и пролетариат, и войска, и буржуазия, даже дворянство». Свекровь княгини Кантакузин выражала энтузиазм по поводу «разрушения всех старых традиций». Княгиня заметила, что у кучера старой дамы была красная лента, демонстрировавшая ее политические симпатии. Красные транспаранты и флаги украшали дворцы, особняки и дорогие экипажи, перевозившие по петроградским улицам элегантно одетых дам и господ. Великий князь Кирилл Владимирович лично водрузил красный флаг на крыше собственного дома на улице Глинки. Для многих подобные акты означали истинную поддержку революции, но часто еще и служили, по словам князя Андрея Лобанова-Ростовского «своего рода паспортом» для защиты от ярости толпы.

У графини Ирины Татищевой радость дворян вызывала недоумение. «Я не могла, да и до сих пор не могу понять, – писала она в своих воспоминаниях, – как они не сознавали, что, рубя сук, на котором сидят, сами рухнут в пропасть».

Великий князь Михаил посетил графа Сергея в Фонтанном доме вскоре после того, как отказался от трона. Граф нашел его решение разумным, о чем сообщил в письме великой княгине Ксении. Однако дочери в Кутаиси он писал: «Я выразить не в силах переполняющие меня чувства в виду самоубийства русской государственности, ибо власть никто не вырывал, а только поднял с земли бессильно лежащую… Теперь мы сидим, предоставленные полному произволу толпы и войска без дисциплины».

Мария разделяла чувства отца: «Благодарю Бога, что Государь отрекся. Но душу раздирает слышать радость и манифестации. Помоги ему Господь. Ни один государь не сделал того, что он сделал, и все гибли в подобных случаях…»

Вскоре всех их охватили мрачные предчувствия. Фонтанный дом теперь охранял особый наряд полиции. Дмитрий и Ира пребывали в унынии и страхе, говорили о необходимости как можно скорее оставить Петроград и переехать в относительно спокойную Москву и вскоре так и поступили. Граф Сергей считал опасения за собственную безопасность унизительными для семейной чести. Он был огорчен поведением великого князя Николая Михайловича, внука императора Николая I, который открыто приветствовал революцию и убеждал остальных Романовых отказаться от своих земель в пользу нового правительства, собираясь участвовать в выборах в Учредительное собрание по спискам Союза крестьян и землевладельцев. Избирательная комиссия, однако, отказала ему в праве участвовать в избирательной кампании, отказав всем великим князьям еще и в праве голоса. Когда в начале мая французский посол Морис Палеолог приехал попрощаться с великим князем, у того от былого оптимизма уже не осталось и следа.

– Вы очень мрачны, ваше высочество, – заметил отъезжающий посол.

– Не могу же я забыть, что я висельник!

Великий князь Николай Михайлович имел все основания беспокоиться за свою жизнь: вместе братом Георгием и кузенами Дмитрием Константиновичем и Павлом Александровичем, братом Александра III, он был расстрелян в Петрограде в начале 1919 года.

Большинство Голицыных были тогда в Москве. Сергей Голицын – младший, внук «мэра», услышал о революции в больнице, где приходил в себя после операции аппендицита. Его мать была рядом, когда хирург вошел в палату, восклицая: «В Петрограде революция!» Сергей не мог понять, отчего взрослые приняли новость с такой радостью. «Мне казалось удивительным, как это вдруг – царя, у которого столько орденов, – и прогнали…» По дороге домой Сергей заметил, что трехцветные царские флаги, которые украшали все дома и трамваи, когда он ехал в больницу, исчезли и сменились красными флагами. Отец Сергея Михаил был на службе, когда пришла новость об отречении, которую встретили аплодисментами и криками радости.

«Мэр», его сын Михаил и жена Михаила Анна поддержали революцию, веря, что война теперь будет выиграна, Россия станет сильнее, а крестьяне заживут лучше и свободнее; жена «мэра» Софья и ее брат Александр не разделяли их радости. «На душе смутно и нехорошо. Не могу свыкнуться, что царя нет и что он, оплеванный, всеми брошенный, должен спасаться в Англию! А что даст нам эта якобы свобода? Отнятие земли, разрушенные усадьбы и всякие другие насилия».

Брат Михаила Александр разделял его оптимизм. Вскоре после революции он оставил Москву и уехал в родовое имение Петровское, где проводил много времени, разговаривая с крестьянами о революции и отвечая на их вопросы. Александр поступил на службу к Временному правительству в качестве комиссара, ответственного за реорганизацию управления Звенигородского уезда. Впрочем, вскоре, как и многие другие дворяне, Александр потерпел неудачу и бежал из деревни, а потом и из России. Оглядываясь на те события, он писал: «Революция не была для нас неожиданностью, мы понимали, что она неизбежна <…> однако мы не ожидали, что она произойдет во время войны, и не могли себе вообразить, что она примет такие формы. Мы все слишком боготворили русский народ, и как мы ошибались!»

Но не все аристократы боготворили русский народ. Среди дворян было много консерваторов, которые интуитивно понимали опасность падения старого режима и более ясно различали печальное будущее своего сословия.

В начале мая семейство решилось ехать в имение Бусалки. Там все разительно переменилось. Надписи, запрещавшие входить в усадебный парк, уже никого не останавливали, деревенские мальчишки и девчонки свободно заходили туда играть, прогуливаться и сидеть на скамейках. В церкви деревенские занимали теперь княжеское место. Крестьяне рубили голицынский лес и косили луга, а когда управляющий хотел было принять меры, Анна Голицына его остановила, объяснив, что не хочет осложнений с крестьянами. Вскоре крестьяне начали требовать возвращения земли «трудящимся», и их успокаивали только обещания, что этот вопрос скоро будет решен Учредительным собранием.

Тем временем в Петрограде Шереметевы встречали вернувшихся Бориса и Лили Вяземских. Лили, дочь Дмитрия и Иры, вышла замуж за Бориса в 1912 году, и большую часть времени они проводили в имении Лотарево в Тамбовской губернии. Лотарево было образцовым поместьем, с известным конным заводом, которым Вяземские очень гордились. Борис служил предводителем дворянства Усманского уезда и председателем Тамбовского земского собрания, избирался в Думу от кадетской партии. Борис и Лили восприняли происходящее с оптимизмом, что огорчало графа Сергея.

6 марта толпа вооруженных крестьян в Михайловском ворвалась в главный дом и потребовала уничтожить все царские портреты. Они нашли только один большой портрет Николая II, в столовой. Затем толпа двинулась к школе, сорвала там портреты Николая II, Александра III и даже Александра II Освободителя и растоптала их. Портрет Николая они вырвали из рамы и разодрали на куски, а раму разбили в щепки.

Николай Штегман, управляющий в Остафьеве, так описывал произошедшее во вверенном ему имении (сохранены орфография и пунктуация оригинала):

Утром 6 марта явилась в имение большая толпа народу: 2 делегата от рабочих, 4 человека стражи с ружьями и револьверами, а остальные местные крестьяне. Пришли они в мою квартиру и потребовали немедленно выдачи оружия, грозили револьверами и арестом, перерыли все хранилища: шкапы, комоды, сундуки и пр. Все искали оружия, но его у меня не было. Ружье мое находилось у сторожа, которому я дал для битья зайцев от порчи яблонь. Потом потребовали открыть большой дом, где соберут митинг. Из большого дома пришлось убрать всю обстановку и боковые двери закрыть. Намеривались все оружие из столовой забрать, но после длительных переговоров и разъяснения, что оружие старое кремневое и к тому же все ржавое, оставили оружие на месте. Обыск всего имения продолжался с 8 часов утра до 6-го часа вечера, участвовало при этом очень много народу.

Возбуждение толпы произошло от того, что накануне на митинге на фабрике Баскакова оратор не разъяснял значение переворота, а объяснял, что все теперь наше, овощи поспели – бери, овес поспел – бери, яблоки поспели – бери, дрова, хворост все можно теперь свободно брать и не будешь отвечать. Долой учителей, детей в церковь не водить и много других обсурдов. Тоже проповедовалось и у нас в имении на митинге.

В имении Шереметевых Серебряные пруды известие об отречении государя поступило от «руководителей крайних левых партий», которые организовали митинг с целью настроить крестьян против помещиков и убедить их забрать всю землю, не ожидая Учредительного собрания. Крестьяне в усадьбе Подхожее начали захватывать шереметевские земли и попытались остановить обоз с овсом, отправлявшийся в Михайловское, утверждая, что овес теперь принадлежит им. Подобные беспорядки продолжались около недели, затем все успокоилось.