Московские против питерских. Ленинградское дело Сталина

Глава 8

«Дело Жукова», «Дело ленинградских журналов»

Следующим после «дела авиаторов» стало «дело Жукова». 20 мая 1945 года начальник тыла Красной Армии генерал армии A. B. Хрулев направил заместителю Председателя Совета Министров СССР В. М. Молотову служебную записку:

«В ноябре с.г. заседание Союзного Контрольного Совета в Германии будет проходить под председательством Маршала Советского Союза тов. Жукова.

По установившемуся порядку, обслуживание питанием участников заседания производит председательствующий.

Заместитель тов. Жукова генерал армии тов. Соколовский для этой цели просит выделить продовольственные товары обязательно отечественного производства.

Об отпуске отечественных деликатесных продуктов также поступило ходатайство от Маршала тов. Конева.

Прошу Вас предложить Наркоммясомолпрому, Нарком-пищепрому и Наркомрыбпрому СССР выделить для просимой цели на 4-й квартал с.г. за счет непереходящих остатков промышленности:

колбасы в ассортименте копченостей — 4 тонны

икры разной — 3 тонны

рыбных изделий, сельдей и рыбных деликатесов — 8 тонн

шпрот и сардин и других консервов — 12 тыс. банок

кондитерских изделий в ассортименте — 3 тонны

водки — 10 тыс. литров

вин разных и коньяков — 70 тыс. литров

папирос высшего сорта — 700 000 штук».

Молотова эта просьба поразила, и он на служебной записке толстым синим карандашом написал: «тт. Булганину, Хрулеву. Нельзя „угощенье“ превращать в пиршество несусветных размеров. Если раз в сто и больше сократить некоторые продукты (икра, вина и др.), вычеркнуть все роскошества (ананасы, варенье и т. п.), тогда я не возражаю. В. Молотов. 23/Х.». (РГАСПИ, Ф. 82. Оп. 2. Д. 816. Л. 56.)

Не оценив широкий жест военных, Молотов сделал первый шаг в развернувшейся вскоре государственной кампании по приведению национальных героев в чувство.

Увы, реальность была такова, что генералы и маршалы уже не вполне понимали, что происходит в подвластном им мире. Военными владела титаническая иллюзия всемогущества.

Тогда же маршал Жуков предлагал Верховному Главнокомандующему И. В. Сталину быстрым ударом захватить всю Европу вплоть до Ла-Манша, но растерялся, не зная, как ответить на его иронический вопрос: «А что будем делать потом?»

Жуков сыграл выдающуюся роль во время войны, был первым заместителем Верховного Главнокомандующего, проводил решающие операции. Но за время войны он не раз сталкивался со Сталиным и в личном, и в профессиональном плане.

Особенно остро это выплеснулось накануне решающей Московской битвы.

4 декабря 1941 года случилось эмоциональное столкновение главных действующих лиц кампании. В штаб Западного фронта, где Жуков проводил совещание с командующими армиями, позвонил Верховный.

Вот как описан этот эпизод в воспоминаниях А. Рыбина: «Слушая его, Жуков нахмурил брови, побелел. Наконец отрезал:

— Передо мной две армии противника, свой фронт. Мне лучше знать и решать, как поступить. Вы можете там расставлять оловянных солдатиков, устраивать сражения, если у вас есть время.

Сталин, видно, тоже вспылил. В ответ Жуков со всего маху послал его подальше!» (Рыбин А. Т. Рядом со Сталиным. Записки охранника. С. 27.)

«Послать подальше» — это означает, что Жуков покрыл Верховного матом.

И только через день Сталин первым позвонил Жукову и «осторожно спросил»: «Товарищ Жуков, как Москва?»

Командующий фронтом заверил вождя, что «Москву не отдадим».

Таким образом, очередной инцидент был забыт, он отразился только при награждении: Сталин вычеркнул имя Жукова из списка награжденных за победу под Москвой.

Но ведь если посмотреть на это с точки зрения Истории, то можно сказать, что у Сталина просто не оказалось награды, достойной Жукова, хотя, конечно, Верховный просто помелочился.

«Дело Жукова» возникло не случайно. Маршал явно перешел черту. До марта 1946 года он был главнокомандующим группой советских оккупационных войск в Германии и находился в Берлине. Он часто встречался с генералом Эйзенхауэром, пригласил его в августе 1945 года в Москву, где того принимал Сталин. Жуков давал много интервью и пресс-конференций иностранным журналистам. Касаясь своей роли, маршал, как свидетельствует Конев, «не всегда был точен». А говоря точно, Жуков заявлял о своем выдающемся вкладе в победу над Германией. Сталину представили подборку интервью и фотографии Жукова из американской прессы, и он увидел в этом признак не то что самовосхваления — это можно было бы извинить, — а излишнего расположения к вчерашним союзникам, которые стали противниками, то есть политической незрелости.

В узком кругу командующий американскими оккупационными войсками в Европе генерал Д. Эйзенхауэр говорил, что «мой друг Жуков будет преемником Сталина, и это откроет эру добрых отношений». На данном в честь Жукова обеде во Франкфурте Эйзенхауэр, в частности, сказал: «Объединенные нации никому так не обязаны, как маршалу Жукову».

А «эра добрых отношений» как раз и не просматривалась. Жуковское «фонтанирование» пришлось на крайне сложный для Москвы период взаимоотношений с Западом: ничего из послевоенных призов СССР не получил. Ни Триполитании, ни базы в Проливах, ни Карса и Ардагана, ни нефтяных концессий в Северном Иране, ни острова Хоккайдо. В мае 1946 года под жестким напором США, грозивших войной, пришлось вывести войска из Ирана. Также были выведены войска из Маньчжурии, хотя там успели прочно закрепиться войска китайских коммунистов. При этом американцы своих войск из Китая не вывели. Даже в стратегически очень важном районе Синьцзяна, где Москвой была создана Восточно-Туркестанская Республика, пришлось прекратить помощь и оставить территорию.

И на этом мрачном фоне — объявляется кандидат в Наполеоны, герой войны, признанный лидер всей военной верхушки.

Дело Жукова вели военные контрразведчики. Из показаний арестованного маршала Новикова выяснилось, что Жуков в узком кругу высказывался о своей решающей роли в достижении Победы и вообще вел «антисталинские разговоры».

1 июня 1946 года состоялось заседание Высшего Военного Совета, на котором обсуждалось дело Жукова. В нем участвовали Сталин, маршалы Жуков, И. С. Конев, К. К. Рокоссовский, генерал армии Соколовский, маршал бронетанковых войск Рыбалко, генерал армии Хрулев, генерал-полковник Ф. И. Голиков, генерал-полковник С. М. Штеменко, а также все члены Политбюро и все члены Главного Военного Совета.

Начало обсуждения не предвещало Жукову ничего хорошего. Сталин попросил секретаря Главного Военного Совета Штеменко зачитать материалы допроса Новикова. Из них следовало, что Жуков, обсуждая положение в Ставке, «нелестно отзывался о Сталине».

Маршал Конев о ходе обсуждения рассказывал так: «Суть показаний A. A. Новикова сводилась к тому, что маршал Жуков — человек политически неблагонадежный, недоброжелательно относится к Центральному Комитету КПСС, к правительству, ставилась под сомнение его партийность.

После того, как Штеменко закончил чтение, выступил Сталин. Он заявил, что Жуков присваивает все победы Красной Армии себе. Выступая на пресс-конференциях в Берлине, в печати, Жуков неоднократно заявлял, что все главнейшие операции в Великой Отечественной войне успешно проводились благодаря тому, что основные идеи были заложены им, маршалом Жуковым, что он в большинстве случаев является автором замыслов Ставки, что именно он, участвуя активно в работе Ставки, обеспечил основные успехи Советских Вооруженных Сил.

Сталин добавил, что окружение Жукова тоже старалось и не в меру хвалило Жукова за его заслуги в разгроме немецко-фашистской Германии. Оно подчеркивало роль Жукова как основного деятеля и наиболее активного участника в планировании и проведении всех стратегических операций. Жуков против этого не возражал и, судя по всему, сам разделял подобного рода суждения.

— Что же выходит, — продолжал Сталин, — Ставка Верховного Главнокомандования, Государственный Комитет Обороны, — и он указал на присутствующих на заседании членов Ставки и членов ГКО, — все мы были дураки? Только один товарищ Жуков был умным, гениальным в планировании и проведении всех стратегических операций во время Великой Отечественной войны? Поведение Жукова, — сказал Сталин, — является нетерпимым, и следует вопрос о нем очень обстоятельно разобрать на данном Совете и решить, как с ним поступить». (Конев И. С. Записки командующего фронтом. М., 2003. С. 588.)

Казалось, это конец Жукова, после заседания его арестуют. Но на самом деле события развернулись по-другому, что явилось для Сталина полной неожиданностью. Выступили Конев, Рыбалко, Рокоссовский, Хрулев — и все в защиту Жукова. Они говорили, что характер у него тяжелый, неуступчивый, но маршал — политически честный человек.

Затем выступил начальник Управления кадров Министерства вооруженных сил Голиков и «вылил на Жукова ушат грязи».

«После военных выступили члены Политбюро Маленков, Молотов, Берия и другие; все они в один голос твердили, что Жуков зазнался, приписывает себе все победы Советских Вооруженных Сил, что он человек политически незрелый, непартийный и что суть характера Жукова не только в том, что он тяжелый и неуживчивый, но, скорее, опасный, ибо у него есть бонапартистские замашки.

Обвинения были тяжелые. Жуков сидел, повесив голову, и очень тяжело переживал — то бледнел, то заливался краской. Наконец ему предоставили слово. Жуков сказал, что совершенно отвергает заявление А. А. Новикова; что характер у него не ангельский, это правильно, но он категорически не согласен с обвинениями в нечестности и непартийности, — он коммунист, который ответственно выполнял все порученное ему партией; что он действительно признает себя виновным только в том, что преувеличил свою роль в организации победы над врагом». (Конев И. С. Там же. С. 590.)

Итак, стало ясно, что военные не хотят «отдавать» Жукова. Жуков был смещен с поста командующего Сухопутными войсками и отправлен командовать второстепенным Одесским военным округом.

Надо сказать, что маршал был весьма своеобразным политиком. Как писал Юрий Жданов со ссылкой на своего отца, маршал Жуков в 1945 году «обратился к Сталину с неожиданным предложением: путь открыт, можно идти до Ла-Манша. Суровый ответ Сталина: „Это была бы авантюра. Наш народ истекает кровью, в армии осталось немного солдат, которые два или три раза не прошли бы через госпиталь. А Америка за океаном только набирает силы. Конфликт с ней стал бы бесконечным и бесперспективным“». (Жданов Ю. А. Взгляд в прошлое. Ростов-на-Дону, 2004. С. 192.)

Летом 1946 года Жданов укрепил свои позиции, ему удалось добиться назначения еще одного ленинградца, генерал-майора, бывшего партийного работника И. В. Шикина, начальником Главного политического управления армии.

Но если бы дело было только в верхушечных проблемах!

1946 год был страшным годом. Трумэн, американская атомная бомба, колоссальные расходы на создание советского ядерного оружия, отступление по всем внешним фронтам — это было еще далеко не все. И «дело авиаторов», и «дело Жукова» — тоже не все.

К этому добавилась ужасная засуха, а за ней неурожай и голод. Скудные государственные ресурсы шли в первую очередь на оборону, ядерные исследования, восстановление экономики. В условиях начавшейся «холодной войны» новая беда легла на самых незащищенных людей, и прежде всего — на крестьян, инвалидов, одиноких матерей. Ни о какой отмене карточной системы, обещанной на 1946 год Сталиным, теперь речи не шло.

Если 26 февраля 1946 года правительство могло снизить цены на продовольственные товары в коммерческой торговле, что привело к общему падению цен, то уже в сентябре цены были повышены в 2–3 раза на продовольствие, распределяемое по карточкам (хлеб, мука, крупы, мясо, масло, рыба, соль, сахар), было объявлено о снижении цен на промышленные товары.

Угроза голода вынудила принять и чисто репрессивные меры: Политбюро приняло решение «максимально форсировать хлебозаготовки на местах», то есть прибегло к испытанному методу силового давления на деревню. В колхозы направлялись уполномоченные райкомов, прокуроры, милиционеры. Под угрозой исключения из партии и уголовного суда они заставляли председателей колхозов выполнять планы госпоставок. Те председатели, кто осмеливался помогать бедствующему населению за счет собираемого зерна, сильно рисковали. В 1946 году были осуждены 9511 председателей (в 1945 г. — 5757).

Вообще весь сельский мир СССР вынес в те годы небывалые для невоенного времени тяготы, сопоставимые с периодом коллективизации и индустриализации. По различным оценкам, тогда умерли от голодной дистрофии от одного до двух миллионов человек.

Жестокость времени отразилась не только на советском населении. Западный мир тоже осознавал, что живет на военном положении. Так, военное министерство Великобритании имело в Германии несколько центров, в которых пыткам голодом, бессонницей, холодом и избиением подвергались люди, подозреваемые не в нацизме, а в принадлежности к коммунистам и арестованные в 1946 году за поддержку СССР. Подобный центр был и в Лондоне («The Gardian». Ian Cobain. 4. 04. 2006).

Безжалостность времени распространялась на всех, однако в истерзанном Советском Союзе она ощущалась намного острее.

Настроения военных действительно вызывали тревогу в Кремле. Они испытали унижение после опалы Жукова, и кульминацией этого события явилась история двух фронтовиков: генерал-полковника В. Н. Гордова, командовавшего в Сталинграде армией, а потом и фронтом (вспомним Маленковскую комиссию!), и генерал-майора Ф. Т. Рыбальченко. Оба в начале 1946 года служили в Приволжском военном округе, Гордов — командующим, Рыбальченко — начальником штаба. Однако в процессе борьбы с «жуковским влиянием» были отчислены в распоряжение министра вооруженных сил, что означало либо новое назначение, либо отставку. Генералы встретились в Москве на улице Горького в одном из лучших домов столицы (№ 21/23), где у Гордова была квартира. На их беду, квартира была оборудована подслушивающими устройствами, и их разговор был записан. В итоге на стол Сталина лег следующий документ:

«Совершенно секретно

СПРАВКА

28 декабря 1946 года оперативной техникой зафиксирован следующий разговор Гордова с Рыбальченко, который, прибыв в Москву проездом из Сочи, остановился на квартире Гордова.

P. — Вот жизнь настала, — ложись и умирай! не дай бог еще неурожай будет.

Г. — А откуда урожай — нужно же посеять для этого.

Р. — Озимый хлеб пропал, конечно. Вот Сталин ехал проездом, неужели он в окно не смотрел. Как все жизнью недовольны, прямо все в открытую говорят, в поездах, везде прямо говорят.

Г. — Эх! Сейчас все построено на взятках, подхалимстве. А меня обставили в два счета, потому что я подхалимажем не занимался.

Р. — Да, все построено на взятках. А посмотрите, что делается кругом, голод неимоверный, все недовольны. „Что газеты — это сплошной обман“, — вот так все говорят. Министров столько насажали, аппараты раздули. Как раньше было — поп, урядник, староста, на каждом мужике 77 человек сидело — так и сейчас! Теперь о выборах одна трепотня началась.

Г. — Ты где будешь выбирать?

Р. — А я ни х… выбирать не буду. Никуда не пойду. Такое положение может быть только в нашей стране, только у нас могут так к людям относиться. За границей с безработными лучше обращаются, чем у нас с генералами!

Г. — Раньше один человек управлял и все было, а сейчас столько министров — и никакого толку.

Р. — Нет самого необходимого. Буквально нищими стали. Живет только правительство, а широкие массы нищенствуют. Я вот удивляюсь, неужели Сталин не видит, как люди живут?

Г. — Он все видит, все знает. Или он так запутался, что не знает, как выпутаться?! Выполнен первый год пятилетки, рапортуют, — ну что пыль в глаза пускать? Ехали мы как-то на машине и встретились с красным обозом: едет на кляче баба, впереди красная тряпка болтается, на возу у нее два мешка, сзади нее еще одна баба везет два мешка. Это красный обоз называется! Мы прямо со смеху умирали. До чего дошло! Красный обоз план выполняет!.. А вот Жуков смирился, несет службу.

Г. — Формально службу несет, а душевно ему не нравится.

P. — Я все-таки думаю, что не пройдет и десятка лет, как нам набьют морду. Ох и будет! Если вообще что-нибудь уцелеет.

Г. — Безусловно.

Р. — О том, что война будет, все говорят.

Г. — И ничто нигде не решено.

Р. — Ничего. Ни организационные вопросы, никакие.

Г. — Эта конференция в Париже и Америке ничего не дала.

Р. — Это сплошное закладывание новой войны. А Молотова провожали как?

Г. — Трумэн ни разу Молотова не принял. Это же просто смешно! Какой-то сын Рузвельта приезжает, и Сталин его принимает, а Молотова — никто.

Р. — Как наш престиж падает, жутко просто! Даже такие, как негры, чехи, и то ни разу не сказали, что мы вас поддерживаем. За Советским Союзом никто не пойдет…

Г. — За что браться, Филипп? Ну что делать, е… м…, что делать?

Р. — Ремеслом каким, что ли, заняться? Надо, по-моему, начинать с писанины, бомбардировать хозяина.

Г. — Что с писанины — не пропустят же.

Р. — Сволочи, е… м…

Г. — Ты понимаешь, как бы выехать куда-нибудь за границу?

Р. — Охо-хо! Только подумай! Нет, мне все-таки кажется, что долго такого положения не просуществует, какой-то порядок будет.

Г. — Дай бог!

Р. — Эта политика к чему-нибудь приведет. В колхозах подбирают хлеб под метелку. Ничего не оставляют, даже посевного материала.

Г. — Почему, интересно, русские катятся по такой плоскости?

Р. — Потому что мы развернули такую политику, что никто не хочет работать. Надо прямо сказать, что все колхозники ненавидят Сталина и ждут его конца.

Г. — Где же правда?

Р. — Думают, Сталин кончится, и колхозы кончатся…

Г. — Да, здорово меня обидели. Какое-то тяжелое состояние у меня сейчас. Ну, х… с ними!

Р. — Но к Сталину тебе нужно сходить.

Г. — Сказать, что я расчета не беру, пусть меня вызовет сам Сталин. Пойду сегодня и скажу. Ведь худшего уже быть не может. Посадить они меня не посадят.

Р. — Конечно, нет.

Г. — Я хотел бы куда-нибудь на работу в Финляндию уехать или в Скандинавские страны.

Р. — Да, там хорошо нашему брату.

Г. — Ах, е… м… что ты можешь еще сказать?!