Юби: роман

На глазах у собравшейся толпы Данька с легкостью подтянулся десять раз и снова опустился на плечи Угучу, отыскивая глазами Махана. Того нигде не было – слинял с ловкостью фокусника.

– Давай, кто быстрей! – предложил подошедший Йеф то ли сияющему Даньке, то ли задумчивому Угучу, а вернее – кентавру Дим-Дану. – Стометровка по дорожке, – уточнил условия Йеф.

У него не было никаких шансов, и почти все школьники, вывалившие на улицу в ожидании завтрака, приветствовали победителя громогласными «ура», сквозь которое пошел пробиваться сначала одиночно, а потом все более дружным ором: «Салабона на щит».

– Нет-нет, я этого слышать не должен, – замахал руками Йеф. – Домой-домой!..

Кентавр и Йеф шли рядом, и Йеф, слегка наклонив голову, шептал Угучу какие-то ласковые слова, щекоча ему ухо и щеку своей редкой рыжей бородкой. У дома их встретила Надежда Сергеевна, и Данька перекочевал на ее плечи, а Йеф все продолжал шептать на ухо Угучу, провожая его к столовой, где вот-вот должен был начаться завтрак. Шепот этот напоминал прощание, и Угуч затосковал всей своей дикой душой, понимая, что мечта его о жизни в семье Йефа звякнула мимо… Хотя вдруг да все обойдется и Йефа никуда не посадят. К тому же ведь есть еще теть-Оля… Не так все и плохо…

Угуч посмотрел вслед уходящему Йефу и повернул к столовой, но не успел ступить и шагу…

– Что он тебе сказал?.. – заорал ему прямо в ухо Недомерок.

* * *

«Надо было его еще поутру придушить, – подумал Угуч. – Еще на рассвете у дома Йефа. Сколько же из-за него непрыемнастей…»

И вправду, неприятности буквально завалили Угуча, будто Недомерок сдвинул своим криком лавину, которая медленно засыпает его – не шевельнуться.

Но никакая это не лавина – Угуч попросту отлежал свое неуклюжее громадное тело, неудобно свернувшись в давно уже тесной для него укрывке, обустроенной в корнях ели. Он выкарабкался из пещерки и стал на краю оврага, с наслаждением расправляясь в рост.

Какая красота открывалась отсюда! Если бы Угуч догадался влезть на стройную ель, под которой он так долго перетирал свою незадавшуюся жизнь, если бы глянул с верхушки этой ели на все вокруг – он бы обалдел в восхищении сразу и навсегда, а может быть, даже и грохнулся вниз, ломая ветки, не в силах сдержать восторг и не поспевая за ним.

Но Угучу все это по барабану…

Быть способным вздрагивать от красоты мира – это талант. Не такой уж и редкий, но, чтобы им обладать, надо как минимум иметь опыт жизни с теми, кого любишь и кто любит тебя, опыт домашней жизни. У тебя должен быть свой щенок, пусть даже и плюшевый с оторванной лапой, свои мама и папа, а на худой конец – одна мама, и тебя должны любить ни за что – просто любить, а не гладить по головке в обмен на заправленную, как положено, постель. Тогда ты вдруг начинаешь понимать, что твой щенок – очень красивый, и твоя мама тоже. Потом ты видишь, как красиво дерево у твоего дома, и лес, и речка за лесом, и весь мир, который дальше. Ты вдруг открываешь, что в этом мире живут замечательные люди… Но все это потом – когда ты успел некоторое время побыть самым любимым и самым главным в родном дому. Пусть даже и недолго…

Людям, выросшим в бездомье, все это недоступно. Они могут приспособиться (о, как они могут приспособиться!), могут ахнуть вслед другим у какого-либо дикого взморья, но все красоты мира для них никогда не станут красотой их мира (даже и купленные в полную свою собственность). Мир никогда не будет для них своим, потому что с самого детства у них никогда и ничего своего не было. Была видимость своего, была почти своя рубашка со штанами (спасибо, если без номера), была почти своя кровать и еще что-то, но не дай бог чему-то из почти твоего сломаться или порваться. Ты сразу услышишь, какая ты неблагодарная мразь, и как надрывается весь советский народ, чтобы у тебя, поганца, был сытный кусок в неблагодарной глотке… В общем, много чего услышишь, и все это почти правда – и о тебе действительно довольно неплохо заботятся, но никогда ты не очаруешься красотой мира, потому что это не твой мир, потому что у тебя никогда ничего своего не было – ни щенка с оторванной лапой, ни даже мамы, и ты никогда и никому не был самым дорогим.

Дети родом из бездомья навсегда останутся в жизни нахрапниками – ухватил и утащил, налетчиками. Им неведомо, что они и есть самое главное чудо мира, – у них нет опыта знания такого чуда, и потому из них так легко получаются опричники всякого разбора да винтики на любую резьбу…

Наверное, на каком-то зверином уровне чувствуя все это, интернатовские питомцы, что из детдома, поголовно мечтали о своих родных семьях, которые появятся уже завтра… ну, может быть, через неделю. Приедет мама и заберет домой. А что такого? Житейское дело: мама ведь артистка, у нее гастроли, поездки… Муж – негодяй, бросил, и пришлось родное дитя отдать в приют… Временно…

* * *

– Эй, очнись! Столбнячка напала? – Восьмиклассница Валька Оторва ткнула кулачком в плечо Угуча. – Кричу-кричу, а ты и ухом не ведешь…

Угуч вспомнил, как Оторва запуталась и всех запутала в истории своей семьи. Родители ее были, оказывается, всемирно известными циркачами. Те, кто со зверьем. И совсем они уже договорились забрать Оторву домой, потому что она выросла и теперь можно ее брать с собой в цирковые поездки… В общем, уже собрались, а тут прямо на арене взбесился лев. Папу ррраз зубами, мама наперерез, а он и ее… Жуткое дело… Сейчас оба в больнице, но к концу учебного года…

Дело было зимой, и в самом ее излете Оторву зовет воспитательница: мол, Валя, не волнуйся, к тебе мама приехала… Оторва победно сверкнула глазами на подружек и походочкой самой настоящей дрессировщицы потанцевала в учительскую.

Оказалось, что матушка ее раскаялась в своих грехах (с Валькой вот грех и еще всякого), бросила пить насовсем и приехала, чтобы забрать дочку и жить с ней вместе, и чтобы простила ее доченька – сама не знала, чего творила, весь розум, почитай, пропила, когда ее прав лишали… А теперь вот договорилась в органах опеки, и они не против…

Оторва не слушала. Она вглядывалась в свои удаляющиеся фантазии про семью циркачей, видела их блескучие ослепительные одежки (более подходившие к слову раздежки) и натуральным бараном переводила взгляд на задрипанную тетку, чего-то лопочущую и посягающую обнять…

И тут Оторва открыла рот, который удачно не был ничем таким занят и мог громко сообщить окружающим, где именно Валюха видела эту тетку и чего с ней сделает, если та дотронется до нее хоть пальцем…

Циркачи возвращались обратно…

– Так ты чего тута робишь? – не отставала Оторва. – Никак видами любуешься? – подначила она. – Хошь мной полюбоваться? Цену знаешь – десять копеек… По дружбе можно за пятачок… А хошь – пососу… Могу в долг – свои люди. – Она вынула изо рта леденцового петушка на палочке и подождала ответа. – Ну, как знаешь, – протянула Оторва, засовывая леденец обратно. – Ты Махана не видел?

Свои люди – это потому что иногда (даже и часто) они в одной компании зашибали себе карманные деньги. Все это придумал Данька с подачи Махана, когда тот за игрой в подкидного похвалился, что лапал Аньку Сороку, их с Угучем одноклассницу.

– Как хотел, так и лапал, – гордо уточнил Махан.

– А еще кого-нибудь лапал? – заинтересовался Данька.

Потом он с неделю приглядывался, выспрашивал пацанов, подмигивал девчонкам, перебрасываясь с ними почти неприличными шуточками и в конце концов придумал грандиозный план. Для его исполнения сколотили шайку (те самые свои люди): Оторва, Анька Сорока, Анька Тихоня из седьмого и Натаха, тоже из седьмого, ну и Махан да Данька с Угучем. Махан в поселке искал пацанов при деньгах, Данька организовывал, чтоб все тип-топ, Угуч – для солидности и безопасности, а девчонки непосредственно трясли гроши. Оторва сосала за рубль, остальные показывали все-все, давали себя лапать, ласкали рукой до брызгов за 10, 20 и 50 копеек соответственно.

Понятное дело, все это предприятие работало только по теплу: осенью до холодов и с весны, как просохнет. Укромные лесные места отыскал Данька (конечно, с Угучем), пацанов из поселка находил Махан, девчонки собирались и таились в укрывках, пока Данька не позовет. Пацанов предпочитали постарше, чтоб можно было припугнуть – совращение малолеток, то да се… Действовало. Да и на мелюзгу тоже действовало. Для страховки Данька еще с таинственным видом щелкал пацанов на пустой фотоаппарат… Все молчали рыбой об лед, хотя нетрудно догадаться, как иногда хотелось побахвалиться…

Деньги проедали, покупая в поселке, что могли, правда выбор был, прямо скажем, небогатым. Но есть хотелось всегда, а ночью, в самое голодное время, салат охотничий, который и на закусь никто не брал – по 16 копеек поллитровая банка – шел за милую душу. Махан еще тратился на сигареты. Как-то по мелочи вполне себе неплохие деньги утекали сквозь пальцы. Один Данька ничего не тратил, и, по Угучевым прикидкам, у него должна бы уже собраться солидная сумма. А с долей самого Угуча, которую он безропотно отдавал Даньке, – так и целое состояние…

– Понимаешь, – говорил Данька, – мне надо уйму денег… Уйму… Есть врачи, которые могут вылечить мои ноги. Но они не здесь, а за границей, и им надо много-много заплатить. Только дело даже не в этом. Главное, к ним не пускают… А все равно в один прекрасный день все изменится. Границы отменят. За мной прилетит специальный самолет, и я улечу к этим чудо-врачам. В общем, как увидишь, что летит самолет через все границы и его никто не сбивает, так и знай – начались чудеса…

Угуч, разумеется, ничего не понимал. Границы – это же на земле. Край родины, и там этот край пашут плугом, чтобы видно было, как идет враг, и чтобы наши чекисты могли его застрелить до смерти… А какие границы у самолетов? Там же не вспашешь…

Данька напевал прилипчивую песенку про самолет, которую на ночь иногда мурлыкал ему Йеф:

Самолет-стрекоза

принесет чудеса,

распахните глаза

в небеса, в небеса…

Там звенит, как оса,

самолет-стрекоза…

Глупая песенка… А что же будет с Угучем, когда Данька улетит?

«Подождите-подождите: так Даньку же еще раньше упекут в какой-то неправильный интернат. Как только Надежду Сергеевну…»

– Так ты Махана не видел? – напомнила Оторва. – Пошли отшукаем – дело есть: один усерыш надумал меня бортануть – рупь зажал…

* * *

Угуч глянул в сторону школы – до нее было рукой подать: спуститься пониже и чуть вперед на дорогу, что из поселка. Эта дорога втягивалась в густую липовую аллею, а та подкатывала прямиком к парадному и вечно запертому крыльцу учебного двухэтажного корпуса. К нему по торцам прилепились две пристройки, образуя всей конструкцией приземистую букву П. Если повернуть направо и пройти вдоль всей учебной двухэтажки, – доходишь до начала спального корпуса, там поворачиваешь налево, идешь до конца и попадаешь в столовую. А дальше интернатовские хозяйства: котельная, гараж, мастерские, директорский дом, какие-то непонятные строения под замками, откуда можно спереть всего всякого – и так вплоть до деревянной баньки у небольшого пруда (но не для учеников, а для сотрудников), и там уже и дом Йефа, а за ним – просторное поле с какими-то травами да злаками, но про все это лучше справиться у Степаныча.

Вернемся назад: всякие службы, столовая, спальный корпус, свернули направо за угол, прошли учебное здание до конца (во второй ножке-пристройке от буквы П – спортивный и актовый залы), далее – через липовую аллею попадем на угодья Недомерка. Футбольное поле, спортивная площадка с бумом, перекладиной, дорожками в разметку и баскетбольной коробкой, огороженная рабицей с торцов, где щиты, и скамейками по двум другим сторонам… Махана нигде нет…

На площадке перед учебным корпусом среди клумб и скамеек бродят понаехавшие родители. В интернате ведь обитают не только детдомовские питомцы, но и вполне себе домашние дети – примерно пополам на пополам. Трудно сказать, почему родители свозят сюда к первому сентября своих детенышей. Может, те становятся помехой в изменяющихся семейных конфигурациях, а может, и вправду думают, что здесь и на самом деле излечивают от разных бронхитов…

В любом случае, перед каждыми каникулами эти родительские нашествия обеспечивали интернату неслабую встряску. Некоторые родители, бывало, навещали своих заморышей и в течение учебного года – по выходным, но это не вызывало особых психозов, потому что к воскресному вечеру они уезжали, а дети оставались («Ути-пути, моя роднулечка» – дразнили их еще пару дней), и все шло по-прежнему. Даже и лучше, потому что оставались разные гостинцы, и не было никакой возможности схомячить их тайком, не поделившись с детдомовскими волчатами.

Сейчас все было по-другому.

Вот-вот выйдут классные руководители, и каждый ученик из домашних получит свой табель за год (детдомовским такие серьезные документы никогда на руки не выдавали), и прости-прощай – на долгие летние каникулы, не оглядываясь… Пожитки уже собраны в сумки и авоськи, сказаны все прощальные «пока-бувай», но вокруг каждого собравшегося домой ученика и его родичей, занятых проверкой, не забыто ли чего – отходя и снова приближаясь впритык, сложными и не очень вменяемыми орбитами, кружат еще вчерашние приятели или приятельницы (иногда и не по одному) в абсолютно неадекватной надежде, что в последнее мгновение их заберут с собой – в гости.

«…пусть и не на все каникулы, а только на недельку одну, ну что им стоит… Я и ем мало, и помогать буду, и нельзя меня оставлять, нельзя живого человека здесь оставлять, ну пожалуйста… Боже правый, сделай так, чтоб меня забрали – я не буду ругаться все лето… Ну, не целое лето, а то время, на которое заберут, – ни единого бранного словечка, пожалуйста…»

Пацаны, конечно, ведут себя солиднее – им по детдомовскому кодексу не положено распускаться (хотя и у них сердечко ходуном), а девчонки вообще – курам на смех. Вон Лидка Дикая – смотреть стыдно: еще вчера метелила всех подряд, особенно домашних, а сейчас…

Лидка вцепилась в рукав Аньки Сороки и шепчет-шепчет: «Возьми меня, Анют, ну возьми… ну давай попросим твоих папку-мамку. – И совершенно потеряв голову, тут же, чуть сдерживая слезы, сама прямо к ним: – Я вашу Анечку так люблю, я – еенная самая лепшая подруга – возьмите меня…»

Это какое же сердце не отзовется на подобный вопль!

– Анютка, какая у тебя милая подружка. Дай ей пряничек…

Это прямо при Лидке… Считай, над ее головой… Ну все – сейчас Лидка что-нибудь учудит. Держитесь покрепче!.. Может, в волосье вцепится намертво, хотя у Анькиного папашки и волосьев-то нет… Скорее всего, она ему в пузо заедет… может, и ногой… А потом – кранты: потом Лидку в дурку – на все лето…

– Мяне шукаете? – окликнул Махан.

* * *

Угуч смотрел во все глаза и поверить не мог, что нормальные синяки способны так вот расплываться и бликовать всякими оттенками.

– У медсестры был, – буркнул Махан. – Просил забинтовать морду, а она ни в какую…

– Да-а, – посочувствовала Оторва, – тебя тока за деньги показывать: зарабатывал бы поболе моего.

Тут она вспомнила, зачем искала Махана, и торопливо поведала все свои печали.

– Валюха, ты дура несусветная, – зашипел Махан. – Мы всегда все впотай, с умом, чтобы никто носу не сунул, а ты – считай на глазах… Это же подсудное дело. Если прознают, нам в дурдоме париться давеку.

– Больш никогда, – затараторила Оторва, – ни единого разочка. Клянусь чем хошь… Вона эта козлина. – Она показала рукой на оборзевшего чмурика.

– Он откуда?

– Из-под Орши… Приехал разам с батьками за сестрой. Галка из седьмого – ну, русая такая, с косой…

– Пошли, – скомандовал Махан.

Блондинистый обидчик и не заметил направившуюся к нему троицу.

– Слухай сюда, – тронул его за плечо Махан. – И гляди на меня. Вот такую рожу мне сделал он. – Махан показал на Угуча. – И при этом он мой друг. Представляешь, какая рожа будет у тебя?..

Парень опасливо глянул на Угуча и забегал глазами в поисках родных.

– Даже не думай, – остерег Махан. – В общем так, ушлепок оршанских полей, быстренько гонишь рубль и еще быстрее забываешь всех нас и то, что у тебя с нами было. А не хочешь – я сейчас завуча кликну, он – милицию, и будет тебе море радостей…

Парень все Махановы угрозы принял за чистую монету и зашарил по карманам. Рубля не было – пришлось согласиться на 87 копеек, начатую пачку «Примы» и наборный мундштук…

Махан с Оторвой попрыгали дальше щебетать, а Угуч остался без дела и как-то сразу – одним обвалом – вернулось и то, что не позавтракал, и то, что не получится пожениться, и то, что Надежду Сергеевну определят в психушку… постой, еще и Лидку Дикую – тоже определят…

* * *

Угуч оглянулся, выискивая глазами остатки скандала, устроенного Лидкой, но ничего не было. Сорока сидела с родителями на лавочке и грызла пряники (Угуч вот даже и не завтракал), а Лидка кружила меж клумбами, оставив все свои глупые надежды про не ругаться целое лето, но и не в силах уйти куда-либо отсюда (а вдруг?)…

Получается, что совсем не обязательно отправляться в психушку. Надо объяснить Надежде Сергеевне про это. Незачем ей в дурку. А если кто-то захочет ее туда упечь, то ему надо дать по башке, чтобы никогда в ней не рождались такие неправильные мысли. Вот и решение всех проблем – все оказалось совсем просто. Пускай Йефа сажают себе на здоровье, а Надежду Сергеевну никто никуда не упечет. Надо только ее отцу все объяснить, а если он не поймет, то его можно удушить, как Недомерка… Точнее, вместо Недомерка. И все устроится лучше некуда. Угуч будет при Даньке и в помощь Надежде Сергеевне. Только она должна перестать его ненавидеть. Тем более ей совершенно не за что его ненавидеть. Требуется только ей показать, как он к ней хорошо относится. А что он хорошо относится к Даньке – она и так знает. Он и к Йефу очень хорошо относится, но это сейчас неважно… А ради Надежды Сергеевны он может даже насовсем отказаться от теть-Оли, тем более она его так обидела… Он может вместо теть-Оли пожениться на Надежде Сергеевне, когда Йефа посадят, и все устроится замечательно. Даже если бы он удавил на рассвете Недомерка – и то не было бы лучше… Остается лишь объяснить Надежде Сергеевне все эти такие понятные вещи…

Главное, чтобы Надежда Сергеевна полюбила его всей душой, как он этого и заслуживает. Может, все дело в том, что она до сих пор считает его припадочным?..

Давным-давно, когда Угуч еще не освоился в комнате Даньки, когда он еще стеснялся и забывал закрывать рот, оглядываясь по сторонам на разные диковинные вещи, в общем – давным-давно Надежда Сергеевна спросила его:

– Дима, у тебя еще бывают припадки?

Угучу так хотелось понравиться ей, так хотелось угодить, что он кивнул, сглатывая слюну и даже не понимая о каких таких припадках идет речь.

– Удостоверился? – повернулась Надежда Сергеевна к мужу. – Никаких кентавров – это элементарная забота о безопасности.

– Ну какие припадки? Какие ты выдумала припадки? – загудел-запротестовал Йеф. – Я был у врача, смотрел медицинскую карту. Припадки были у него невесть когда – в младенческом возрасте. С тех пор все нормализовалось…

– Но он же сам подтвердил.

– Он просто не может тебе возразить… Как и я, кстати…

– Ты очень даже напористо возражаешь…

«Вот с тех пор она меня и невзлюбила, – вспомнил ту давнюю непонятку Угуч. – Наверное, до сих пор ждет, когда я грохнусь в припадке».