Источник

– Он унаследовал деньги от отца?

– Ему досталось четыре магазина. Остальное он сделал сам.

– Насколько я понимаю, это большой человек, – сказала Веред. – Агрессивный, книг не читает, но уважает таких, как ты, профессоров колледжа. Должно быть, он придерживается широких взглядов, иначе никогда бы не пригласил католика на эту работу.

– Ты это имела в виду, когда сказала, что никогда не выйдешь замуж за нееврея?

– Конечно. В нашей семье есть история, которая ставит все точки над «i». Когда мы перебрались из России в Германию, моя тетя захотела выйти замуж за арийца.

– Что бы это ни значило…

– В ее случае это значило присутствие светловолосого, голубоглазого пруссака с хорошим университетским образованием. В нашей семье начался сущий ад, но рассудительнее всех оказалась бабушка. «Для любого мужчины семейная жизнь – это уже испытание, а потому с течением времени их не следует подвергать искушению избавиться от жены только потому, что она еврейка. У них и так будет для этого достаточно других причин». Отец сказал, что все поднимут бабушку на смех, а тетя, рыдая, спросила: «С чего вы взяли, что Отто решит расстаться со мной лишь потому, что я еврейка?» И бабушка объяснила: «Может прийти день, когда Германия заставит своих мужчин бросить еврейских жен». Тетя продолжала обливаться слезами, но за Отто так и не вышла. Он женился на другой еврейской девушке, но в тысяча девятьсот тридцать восьмом году был вынужден развестись с ней, и бедняжку отправили в концлагерь. Конечно, и моей тете пришлось оказаться в том же лагере. Но она попала туда вместе с мужем.

– Ты думаешь, что и в Америке может наступить время, когда мне прикажут расстаться с тобой лишь потому, что ты еврейка?

– Я не ломаю себе голову над отдельными случаями, – ответила Веред. – Просто я знаю, что мудрая старая бабушка оказалась права.

Когда самолет совершил посадку, можно было безошибочно определить, кто из пассажиров Пол Зодман. Первыми появились обычные американские и французские бизнесмены. Следующим возник пожилой мужчина, обвешанный фотокамерами, однако ни у кого даже мысли не возникло, что Зодман будет тратить время на визуальные свидетельства о тех местах, где он побывал, поскольку его главным образом заботило то, куда он отправится дальше. Появились два могучих мускулистых человека, но в них чувствовалось отсутствие интеллекта. Вслед за ними последовали трое или четверо, среди которых мог быть и Зодман, но все они были небрежно одеты. И лишь затем на трап ступил худощавый мужчина примерно пяти футов и восьми дюймов роста, в темно-синем английском костюме консервативного покроя, загоревший не под солнцем, а под кварцевой лампой в салоне. Он с удовольствием осмотрел все, что открылось его глазам, и сбежал по трапу навстречу Куллинейну.

– Джон! Вам не стоило ехать встречать меня…

Но упаси боже, если бы Джон не встретил хозяина!

– Это доктор Бар-Эль, наш специалист по керамике, – представил Куллинейн Веред. Он знал, какое впечатление на бизнесменов производит титул «доктор»; они поносили профессоров, но сотрудничать хотели лишь с докторами. – Это доктор Илан Элиав. А это наш лучший из всех эксперт Джемал Табари, Оксфордский университет.

Название университета тоже произвело на бизнесмена соответствующее впечатление.

Отступив на шаг, Пол Зодман окинул взглядом свою команду – трое симпатичных загорелых мужчин и красивая женщина – и сказал:

– Вы подобрали прекрасную группу. Надеюсь, они знают свое дело.

– А вы поспрашивайте их, пока я займусь вашими чемоданами.

– Всего один, – уточнил Зодман, протягивая Куллинейну билет. – Пижама и разная мелочь.

Это тоже доказывало, что они имеют дело с Полом Зодманом. Куллинейн знал: большинство обыкновенных путешественников обременяют себя огромным количеством багажа. Когда Куллинейн получил чемодан, тот оказался одним из тех супердорогих изделий, которые практически ничего не весят. Из интереса он попросил сотрудника «Эль Аль» поставить его на весы, и со всем содержимым тот не потянул и на девятнадцать фунтов. Двое евреев из Нью-Йорка с трудом волокли семь чемоданов, которые весили около двухсот фунтов.

По пути к раскопкам Зодман выразил желание первую часть дороги проделать в компании Элиава и Табари, а вторую – с Бар-Эль и Куллинейном, и, когда машины покинули аэропорт, Куллинейн спросил у Веред:

– Ну?

– Он произвел на меня впечатление. Моложе и умнее, чем я думала.

– Обожди, ты еще увидишь, как он умен.

Эта возможность представилась им на полпути, когда Зодман выскочил из машины Элиава и перебрался к Куллинейну.

– Два великолепных человека, – сказал Зодман, устраиваясь в салоне. – Любого из них я бы тут же взял к себе в магазин. Этот Табари – сплошное обаяние. Попытался запудрить мне мозги лестью. Элиав – сгусток энергии. Надеюсь, Джон, вы платите им достойное жалованье?

– Он держит нас на голодном пайке, – бросила реплику Веред.

– Ну, если они и в самом деле так хороши, как смотрятся, то лет через шесть или семь прибавьте им по пять долларов. Это к вам тоже относится, мисс Бар-Эль.

– Миссис.

– Этот вопрос с оплатой на археологических раскопках самый запутанный, – сказал Зодман. – После вашего отъезда, Джон, я попросил мисс Крамер доставить мне отчеты о всех самых важных раскопках в этом районе – Маккалистер, Кеньон, Ядин, Олбрайт… – Он отбарабанил еще десяток имен.

– И вы все их прочитали? – изумилась Веред. – Эти большие толстые фолианты?

– Большие и дорогие фолианты. На книги я потратил почти столько же, сколько на вас, и, Джон… – Он остановился и начал выдавать тексты, которые должны были доказать, каким он может быть глупым. – Вам не кажется, что я должен увидеть деревья?

– Какие деревья? – спросил Куллинейн.

– Я выложил восемьдесят одну тысячу долларов на посадки деревьев в этой стране.

– Н-н-ну… – пробормотал Куллинейн.

Спасла положение Веред.

– Леса вон там. – Она показала рукой куда-то вправо и, чтобы отвлечь Зодмана, стала задавать специфические вопросы об отчетах археологов. Она убедилась, что Зодман не просто пролистал книги, но хорошо знаком со многими деталями.

– Они никогда не сообщают, сколько стоит экспедиция, – пожаловался он. – Нет, вношу поправку: Маккалистер все же сообщил, что продолжение работ на Гезере обходится примерно в… – Зодман извлек бумажник, не торопясь вытащил из него листок бумаги и прочитал: – «…самое малое в триста пятьдесят фунтов в месяц, что не исключает и возможных дополнительных расходов». Это было в тысяча девятьсот девятом году. И сколько в то время стоил фунт? Примерно пять долларов? То есть тысяча семьсот пятьдесят долларов в месяц… Одиннадцать тысяч за сезон. И хотя Макор куда меньше Гезера, вы обходитесь мне в пятьдесят тысяч за сезон. Как это получается?

– Маккалистер работал сам вместе с дядей Табари и платил своим землекопам двадцать один цент в день. По нашей же платежной ведомости…

Машина повернула в направлении, указанном Веред, и Зодман спросил:

– Мы едем туда, где деревья?

– Дальше вон в том направлении, – ответила Веред, пытаясь отвлечь его, но скоро дорога повернула в «том направлении», и Зодман осведомился:

– Так я сейчас увижу деревья?

Веред заверила его, что они где-то впереди, и таким образом они добрались до холма, но когда Куллинейн начал описывать замок крестоносцев, Зодман тихо сказал:

– Можете считать это глупостью с моей стороны, но я хочу увидеть свои деревья. Замок скончался тысячу лет назад. А деревья живые.

Табари отвел Элиава в сторону и предупредил его:

– Надо что-то делать. Предъяви ему несколько деревьев, или у нас будут неприятности.

Некоторое облегчение наступило, когда Куллинейн продемонстрировал золотую менору.

– Вот ваш «подсвечник смерти», – сказал он, и несколько минут Зодман, забыв обо всем, углубленно изучал роковой предмет.

– Какая свеча горела, когда правителю отрубили голову? – спросил он.

– Вот эта, в середине, – заверил его Табари.

Элиав, снедаемый беспокойством, даже не улыбнулся. Он и раньше сталкивался с проблемой посадок, потому что искусные израильские сборщики пожертвований, колеся по Америке от имени Еврейского агентства, заговаривали зубы многим богатым евреям, обещая, что деньги пойдут на восстановление лесов в Святой земле.

– Вы только представьте себе – ваши деревья! – восклицал сборщик. – Они растут на земле, где когда-то жил царь Давид!

Так что, когда дарители приезжали в Израиль, первое, что они хотели увидеть, – это свои деревья. Пол Зодман выделил полмиллиона долларов на строительство зданий, но не испытывал желания любоваться на них, поскольку знал, что бетон и облицовка во всем мире выглядят одинаково, и видел в воображении лишь живое дерево, которое растет на земле Израиля.

К сожалению, Элиав убедился, что недавно высаженные деревья выглядят так, как и должны: тощие прутики, из которых могла выжить лишь половина, и отношениям между молодым государством Израиль и его еврейскими друзьями в Америке угрожала смертельная опасность, нечего было и думать показывать такому человеку, как Зодман, на что пошли его вложения. Элиав несколько раз пытался брать таких доноров в гористую местность, где были высажены миллионы саженцев, но с расстояния чуть больше двадцати футов не было видно ни одного живого дерева. Кое-кто из гостей так и не смог оправиться от шока.

– Вот что нам нужно – готовый лес, – прошептал он Табари.

Араб щелкнул пальцами:

– Есть такой! Расслабься. Наша проблема решена.

– Что ты собираешься делать? – шепнул Элиав.

– Мистер Зодман! – торжественно объявил Табари. – Завтра утром вы сможете полюбоваться чудесным лесом…

– Зовите меня Пол. И вы тоже, миссис Бар-Эль.

– Завтра утром, Пол, я отвезу вас к вашим деревьям.

– А нельзя ли прямо сейчас?

– Нет! – твердо сказал Табари, и сам был удивлен легкостью, с какой Зодман принял его решительность. Затем араб отвел в сторону Куллинейна и спросил: – У тебя есть быстро сохнущая краска?

– Немного… Она дорого стоит.

– Ее никогда еще не использовали для более высокой цели.

– Какой цели? – спросил Элиав.

– Я хочу переименовать лес Орди Уингейта[3] – здесь и сейчас…

– Минутку! Те большие деревья?

– Пол Зодман никогда не заметит разницы, – сказал Табари и тем же вечером сделал выразительную надпись:

Мемориальный лес

ПОЛА ДЖ. ЗОДМАНА

Но надпись, после того как краска высохла, слишком блестела, так что Табари отнес ее на холм и повозил по земле в раскопе, после чего исчез на весь остаток дня.

Вечером же произошел ряд недоразумений, и на раскопках в Макоре воцарилось смятение. Неприятности начались после того, как Зодман, выйдя из штаб-квартиры полюбоваться на закат, спросил у кибуцника:

– Молодой человек, где здесь синагога?

– Шутите? – расхохотался тот и пошел доить коров.

Вернувшись, Зодман пожаловался Элиаву:

– Я организовал полет так, чтобы прибыть в Израиль в пятницу. И в первый же вечер побывать на молитве. А теперь мне говорят, что в кибуце нет синагоги.

– В этом кибуце нет. Но в других есть, – попытался успокоить его Элиав.

– Вы ходите в синагогу у себя дома? – спросила Веред.

– Нет, но евреи, которые поддерживают Израиль… Словом, мы как-то ожидали…

Веред с презрением отнеслась к этим объяснениям и без рассуждений отвергла их:

– Вы ожидали, что мы, израильские евреи, более религиозны, чем вы, американские?

– Откровенно говоря, да. Вы живете в Израиле. У вас есть определенные обязанности. Я живу в Америке. И у меня другие обязанности.

– Например, делать деньги, – уточнила Веред.

Зодман понял, что несет глупости, и понизил голос:

– Простите, если я задаю неудобные вопросы. Но, миссис Бар-Эль, ваши люди каждый год уговаривают меня предоставлять средства… чтобы Израиль был еврейским государством.

– И каждый год вы шлете нам несколько долларов, чтобы мы могли молиться за ваше благополучие?

– Боюсь, вы воспринимаете ситуацию несколько прямолинейно, – не теряя самообладания, ответил Зодман, – но разве не этим мы, евреи, занимаемся из века в век? Когда мои предки жили в Германии, каждую зиму приезжали люди из Святой земли, собирая средства на поддержку религиозных евреев в Тиберии и Цфате…

– Дни благотворительности закончились! – фыркнула Веред. – Теперь в Израиле живет новая порода евреев.

И Полу Зодману довелось встретить ее представителя. Сев обедать, он увидел перед собой тарелку супа, кусок мяса, масло…[4] Он потрясенно уставился на сочетание мяса и масла и подозвал официанта. Им оказался Шварц, секретарь кибуца.

– Это масло? – спросил Зодман.

Указательным пальцем Шварц ткнул в масло, облизал палец, вытер его о безрукавку и спросил:

– Что еще?

– Разве в этом кибуце не соблюдают кошерность?

Шварц посмотрел на Зодмана, перевел взгляд на Куллинейна и с американским акцентом спросил:

– Он дурак или что? – Остановив официанта, Шварц взял у него кувшинчик и презрительно бросил: – Сливки к вашему кофе.

Зодман пропустил мимо ушей его слова, но, когда Шварц отошел к другому столу, спросил:

– Не кажется ли вам странным, что тут не соблюдают кошерность?

– Вы и дома едите только кошерное? – сухо осведомилась Веред.

– Нет, но я…

– Предполагал, что займусь этим в Израиле, – с сарказмом закончила она его фразу.