Эффект Ребиндера

Нет, кто мог такое представить?! Перед самой Ольгиной защитой в их доме внезапно появляется немолодой бородатый физик со смешным именем Матвей Леонардович и смешно оттопыренными ушами! Оказывается, этот тип – ученый-физик из новосибирского Академгородка, страстный походник и гитарист, да к тому же вдовец и отец восьмилетней дочки. И он немедленно собирается жениться на Ольге и увезти ее с собой в Новосибирск, даже не дожидаясь защиты диссертации.

Родители просто с ума посходили! Мама целыми днями рыдала и причитала, отец рычал и хлопал дверью, пока у него не начался гипертонический криз. Чуть в больницу не угодил! И чего так огорчаться, можно подумать, их дочь не замуж собралась, а топиться?

Почему-то не устроили свадьбу. Отец вредничал, или Ольга сама не захотела? Володя совершенно не помнил! В принципе, обычная история, все женщины когда-то выходят замуж. Наверное, и мать с отцом возражали больше для виду – сестра была совсем немолодой, почти двадцать восемь лет, что бы она сидела одна со своей диссертацией! Главное, новый родственник, «зять», как называл его отец, избегая смешного имени, оказался отличным мужиком – не занудой и классным преподавателем. Он за три дня разобрал с Володей все самые трудные задачи по физике, только покрикивал: «Я тебе не репетитор, не пожалею, думай давай!».

Это мама придумала про репетитора. Кто-то ей сказал, что без платного хорошего репетитора в МГУ не поступить. Еще год назад Володя надеялся вырваться из родительских тисков и подать документы в летную школу, но с каждым днем становилось понятнее, что ничего не выйдет. Отряд космонавтов! Тошно даже на минуту представить реакцию отца на подобный поступок. Да еще мамины причитания! И Ольга сразу начала бы издеваться и обзывать моряком-пожарником. Оставался физфак, хотя бы близко к космонавтике, вскоре на орбиту могут выйти не только летчики, но и ученые.

– Армия, армия, – твердила мама с ужасом, – разве ты не понимаешь, что грозит армия! Обязательно нужен репетитор, люди зря не скажут. Пусть дорогой, заплатим, авось не отощаем! Главное, поступить, учение и труд все перетрут! Папа отодвинет пенсию, Оля поможет, не на баловство или роскошь какую! Нет, вы только подумайте, отказаться от защиты!

Интересно, что она подразумевала под роскошью, новые штаны или швейную машинку?

– Никаких репетиторов, – сказал Матвей. – Нормальный парень, не больной, не тупица, из московской школы. Давай-ка, брат, еще раз пройдемся по уравнениям. Если повторять две темы в неделю, куча времени остается на задачи. Смешно говорить!

И они еще злились, ругали своего новоявленного зятя. Да с его появлением весь дом изменился! Каждый день приходили веселые бородатые люди, рассказывали потрясающие истории, смеялись, пели. Все они были физиками, давними друзьями и однокашниками Матвея. А один оказался даже профессором, учеником Ландау! Ольга сияла, как медный чайник, подарила Володе совершенно новый шикарный чешский спальник и котелок для костра. Было ужасно жаль, что они так скоро уехали.

А в феврале Володя вдруг попал к Миле домой. Причина оказалась самая тривиальная – стенгазета ко Дню Советской армии. Правда, он и в редколлегии никогда не состоял, но неожиданно заболели сразу два классных активиста, вот Алевтина и вспомнила, что Володя неплохо рисует заголовки.

– Попов, у меня для тебя задание! Поможешь Миле со стенгазетой, – как само собой разумеющееся бросила она. – Ты отвечаешь за оформление, а Мила подберет портреты и заметки. Думаю, вдвоем справитесь.

Кажется, он перестал дышать на мгновение, но тут же сгруппировался как при одиннадцатиметровом, с силой натянул шапку на покрасневшие уши.

– Володя, – укоризненно вздохнула Алевтина, – ты же из интеллигентной семьи, зачем надевать головной убор прямо в классе, ты что, замерз?

Он впервые попал внутрь «военного» дома. Вроде обычная многоэтажка, но намного просторнее и светлее. Совсем бесшумный лифт. И про мусоропровод не наврали. В подъезде даже стоял особый запах, кажется, мыла или свежей краски? Во всяком случае, не кошек и газовых колонок! И квартира оказалась другая – нарядная, с высокой блестящей мебелью.

Впрочем, сейчас было не до рассматривания. Мила стояла совсем близко в тесной от шуб и пальто прихожей, казалось, стоит пошевелиться, и прозрачная розовая щека коснется его шеи. Кудрявые пушистые волосы растрепались, лямка форменного фартука сползла с узкого плеча. И Володя вдруг представил, что скучное школьное платье растворилось, исчезло…

Нет, это вам не уши! Чертов орган, который и раньше вставал в самый неподходящий момент, просто попер наружу.

– Давай, что ли, – просипел он, отступая и быстро запахивая пальто, – нарисуем и разойдемся!

– А ты что, так сильно спешишь?

Спешишь! Да он бы всю жизнь простоял с ней рядом.

– Футбол по телику. Не хватает пропустить из-за какой-то стенгазеты.

Мила улыбнулась чуть презрительно. Он понял, что сейчас умрет от собственного идиотизма. Над большим черным пианино висел портрет бородатого старика в простой рубахе.

– Хорошо, нарисуем и разойдемся, можешь не волноваться, товарищ футболист! Только пойдем в мою комнату, там стол удобнее.

Они сидели над жестким ватманским листом с веселыми до кретинизма портретами советских воинов в правом углу. Буквы выходили угловатыми, но ровными, главное, не думать, что это ее комната, ее кровать у стены, вот здесь она раздевается, спит, обнимая подушку чудесными тонкими руками. На подушке лежало что-то розово-белое, кружева или ленты, Мила проследила за его взглядом и, вспыхнув, сунула это в шкаф.

– Мама вечно белье прямо на кровать кладет, – пробормотала она.

Кружилась голова, наверное, от тепла и сладковатого запаха цветов, и Володя не сразу понял, про что она говорит. Белье всегда означало ровную стопку простынь и наволочек в родительском шкафу. Нет, были еще какие-то мамины личные вещи – жесткие, выстиранные добела, с пуговицами на широких лямках. Они вызывали не больше чувств, чем любой пододеяльник.

И тут на него накатило. Даже сам потом не мог понять, зачем он схватил Милину руку, прижал к груди, там, где особенно стучало под ребрами. Нежная кожа теплилась в его жестких нескладных лапах.

– Мила, – выдохнул он, – Мила, ты знаешь…

И тут силы его кончились, или воздух кончился, он не понял, захлебнулся, остановился…

– Знаю, – сказала Мила, тихонько высвобождая руку. – Я тебе нравлюсь. Весь класс знает, даже Алевтина. Но я же не виновата, что мы совершенно разные люди. Ты подумай, о чем нам разговаривать? О футболе?

Он бежал по лестнице, позабыв про лифт. «Провалиться сквозь землю, провалиться сквозь землю!» Сколько раз слышал мамины поговорки, не задумываясь. Вот именно, провалиться! Или сунуть голову в сугроб и завыть от бессилия. «О чем нам с тобой разговаривать». Как просто! И еще Алевтину приплела зачем-то. Может быть, идиотка Алевтина специально подстроила стенгазету? «Весь класс знает. Весь класс знает. Весь класс знает», – стучало в голове, как молоток. Или это его жесткие ботинки стучали по гладким нарядным ступенькам?

И ничего после того дня не изменилось. А что он должен был сделать? Бросить школу, сбежать из дому, удавиться?

Через три месяца физрук объявил, что набирает группу для похода на Кавказ и что из девятых идет только один ученик, Владимир Попов – за выносливость и хорошую успеваемость в спорте.

Они уехали в начале июля, с полной экипировкой, в горы, на целый месяц! Десять парней, три девчонки и сам физрук. Удивительно, что в школе разрешили такую затею. Ребята оказались первоклассные, физрук понимал, как отбирать людей для такого маршрута, но особенно поразили Володю девчонки. Они спокойно шли наравне с мужиками, несли почти тот же груз, намертво держали веревку на подъеме. Никто не пищал, не ахал и не причитал по пустякам, настоящие проверенные друзья. Но мешала одна странность – с девчонками этими было классно шагать или ставить палатку и очень легко разговаривать, но никогда не возникало уже знакомой ему необъяснимой щемящей тоски.

Последний школьный год прошел под знаком вступительных экзаменов. Неожиданно Володе понравилась эта жизнь – учебники, задачи, теоремы – и больше никаких переживаний и глупостей. Он твердо шел по заданию Матвея – две темы в неделю и стопка задач повышенной сложности. Мама все-таки пригласила репетитора, но после второго урока тот честно отказался от ненужных занятий. Со школьными приятелями Володя почти не встречался, ни на какие вечера и сборы не ходил. В том году и лыж почти не было, – зима стояла слякотная. Вступительные экзамены прошли буднично, оказались совершенно заурядными, абитуриент Попов набрал в общей сумме гораздо больше проходного балла и даже не пошел смотреть себя в списке поступивших.

В университете жизнь выглядела замечательно – вечера, капустники, новые друзья, красивые нарядные девушки. Но почему-то давило чувство, что жизнь эта проходит мимо, только разлетаются огни чужого веселья. Многие ребята гуляли напропалую, уводили девчонок в парк или в кино, пропускали лекции. Но Володе казалось глуповатым без толку болтаться по улицам, а потом списывать материал с чужих тетрадей, уходило в два раза больше времени на незнакомый почерк. К тому же главные курсы читали очень приличные преподаватели, ему нравилось следить за ходом объяснений, да еще невольно представлял реакцию родителей – как можно пропускать положенные занятия?!

Вскоре Володя облюбовал постоянное место в аудитории, как раньше – постоянную парту в классе. Смешно сознавать, но и тут сказалось воспитание отца – он всегда учил не суетиться и не менять понапрасну привычный порядок. Наверное, поэтому завкафедрой оптики профессор Королев Володю и заметил. И предложил начать факультатив в своей лаборатории. Может быть, просто искал старательных исполнителей? Оптики тогда активно занимались многолучевыми интерферометрами, любимой темой Королева, еще в 1965 году несколько сотрудников кафедры с ним во главе получили Вавиловскую премию. Главным профессор считал разработку зеркал с очень малыми потерями, поэтому на кафедре существовали прекрасные мастерские – механическая, оптическая и стеклодувная. Володе сразу понравилась лаборатория – порядок, спокойная профессиональная атмосфера, опытные немолодые мастера. Очень скоро он начал работать с собственными зеркалами, Королев отметил и похвалил! Так и получилось – начал случайно, а втянулся навсегда.

Мама, я оптика люблю,Мама, я за оптика пойду, —

радостно вопили ребята из агитбригады.

Взгляд у оптика колючий,В темноте он видит лучше…

Тогда еще славилась агитбригада физфака, заправлял Сашка Гусев, в будущем завлит Большого театра, на вечерах пел общий любимец Сережа Никитин – старшекурсники, недосягаемый олимп! Непонятно было, как приблизиться к этому празднику, как познакомиться, что сказать?

В том же году почти все агитбригадовцы окончили университет, на выпускном вечере Никитин с будущей женой Татьяной, чудесной востроносенькой девчонкой с четвертого курса, спели знаменитое

Я люблю, я люблю, я люблю, я люблю,Других слов я найти не могу…

Володя молча стоял в толпе таких же зеленых первокурсников, невозможные повторяющиеся слова рвали душу даже больше, чем когда-то Высоцкий.

Проходит жизнь, проходит жизньКак ветерок по полю ржи,Проходит явь, проходит сон…

Что можно было сделать? Начать петь и танцевать? Сочинять капустники? Записаться в артисты к Розовскому? Ничего он не умел, кроме футбола! «О чем нам с тобой разговаривать».

Нет, кафедра оптики возникла позже, опять он все перепутал! Просто первый год пролетел стремительно. Слишком много событий одновременно – первая сессия, первые путешествия всей группой, обязательно всей группой – беззаботные, полуголодные салаги, сразу после десятилетки. Только один мужик, спокойный веселый Серега Зотов, успел отслужить в армии. В том же году стали формировать стройотряды, Володя записался одним из первых. Говорили, там настоящее трудовое братство и, главное – настоящие реальные заработки! Народ привозил очень приличные деньги, иногда доходило до тысячи за сезон, полугодовая зарплата его отца. К тому же отец вскоре вышел на пенсию, все большим унижением становился ежедневный рубль, выдаваемый мамой по утрам.

Почти каждое воскресенье они отправлялись за город. Ранним туманным утром собирались на вокзале, загружались в почти пустую электричку – Суздаль, Загорск, Звенигород. Запустение и облезающая краска бывших церквей и оград никого не смущали, казалось, в заброшенных соборах даже больше очарования. Они не спеша разбредались в этом сонном царстве, разгребали опавшие листья в поисках желудей и случайных последних грибов, самые большие романтики составляли красно-желтые кленовые букеты. Потом девчонки расстилали на скамье чистую бумагу, раскладывали вареную картошку, яйца, соленые огурцы, черный хлеб, нарезанный крупными ломтями. Руки краснели от холода, осенняя промозглая сырость забиралась под одежду, и абсолютным удовольствием казался глоток обжигающей, обязательной в любом походе водки.

А ты твердишь, чтоб остался я!

Чтоб опять не скитался я…

Но особенно замечательной получилась зимняя поездка в деревню к тетке одного из ребят. Володя впервые оказался в настоящей старой деревне, доисторической невозможной деревне, где старухи сами пекли хлеб, ходили по воду к узкой проруби у мостков, а электричества не водилось вовсе. Тетка устроила их ночевать всей компаний в одной просторной, жарко натопленной комнате. Разномастные потертые тулупы дружно разложили на полу и лавках, девчонки долго укладывались, хихикали и пищали в темноте. Можно было протянуть руку и дотронуться до горячего бедра или груди.

Сказочная, беззаботная и неповторимая неделя! Ранним утром они на мгновение просыпались от звона коровьих колокольчиков и глухого стука – это хозяйка, уходя на ферму, подпирала дверь бревном. Там даже замков не водилось! Потом еще долго сладко досыпали, пили густое молоко с домашними темными коврижками, гурьбой вываливались из дому в глубокий, по пояс, снег. Стоял страшный мороз, девчонки с визгом растирали побелевшие щеки.

Вот именно, девчонки! Практически все, даже не слишком симпатичные девчонки мгновенно оказались разобраны. Казалось, воздух раскаляется от томных взглядов, наскоро образовавшиеся парочки с упоением обнимались и постоянно держались за руки, как детсад на прогулке. Правда, на ночевках первое время соблюдали видимость дистанции, но уже через два дня Зотов уверенно перетащил свой спальник в угол, где расположилась курносая хохотушка Тамара. Девчонки восторженно пищали, мужики одобрительно ухмылялись. Той же весной отгуляли Зотова с Тамарой свадьбу.

Нет! Не мог он вот так, запросто, как другие ребята, подойти к той же Наташке или Татьяне! Не мог, сколько ни старался, ни злился на себя. Сразу вставало перед глазами насмешливое лицо Милы, капризно сморщенные губы «о чем нам разговаривать?». Да никто ему и не нравился по-настоящему, физфак вообще не женский факультет.

Правда, вскоре в жизни Володи наметилась одна женщина, совершенно взрослая женщина, лаборантка на кафедре оптики. Да, вот когда началась работа у Королева, в середине второго курса!

Женщина была лет на пять старше, с бледным лицом и бесцветными прямыми волосами, и к тому же звалась Алевтиной, как его бывшая классная. Предел мечтаний! Непонятно, как он вообще обратил на нее внимание. Нет, если быть честным, это Алевтина обратила на него внимание. Вроде ничего не происходило, но слишком часто она задерживалась у Володиного стола, протирала чистые полки, вечером могла неожиданно вернуться с бутербродом или ватрушкой, завернутой в фильтровальную бумагу. Фигура у нее была вполне приличная, особенно ноги, и Володя невольно подглядывал, когда она тянулась за стоящими на верхней полке реактивами. Главное, с ней не приходилось страшиться обид! Собственная девственность его давно тяготила и даже злила, но было совершенно непонятно, как начать. Пригласить Алевтину в кино? Смешно! Еще нарвешься на однокурсников. Позвать в гости? Но дома постоянно родители. Можно представить реакцию отца на великовозрастную некрасивую лаборантку. Если бы спровадить родителей в отпуск! Говорят, завод выделяет иногда путевки для ветеранов труда, вдруг в это лето наступит их очередь?

Ха! Отпуск! Как любила повторять мама, человек предполагает, а Бог располагает. В том же месяце они получили письмо из Новосибирска, где Ольга сообщала, что ждет ребенка и собирается всей семьей приехать в Москву не позже июня.

Не тот удел судьбою мне назначен

Детство Ивана Трофимовича, или, проще сказать, Ваньки Попова, было заурядно-прекрасным, каким только и может быть детство пацана из крепкого зажиточного дома, где отец строгий, малопьющий и много работающий мужик, а мать – спорая и добрая хозяйка.

Ивану повезло родиться старшим из четырех братьев, отец с ранних лет держал его за взрослого, позволял ходить за конем, отпускал в ночное, да и мать, хотя и сокрушалась по единственной рано умершей дочке, но первенца своего баловала больше других сыновей, всегда прощала мелкое детское озорство и порванные штаны. Конечно, про мать и отца Иван мало думал в те далекие годы, друзья-приятели, речка, горелки, грибы, соседская Лидка – вот что занимало внимание. Дурак был, мелкий счастливый дурак.

А Лидка жила на той же улице, в таком же добротном красивом доме, никто не удивлялся, что у Трофима Попова и у сельского батюшки лучшие дома в селе – по труду да по уму! Смешно, что у отца Георгия, Лидкиного папаши, как раз наоборот были одни дочки, опять-таки четыре, хоть лопни! Правда, Лидка оказалась самой младшей, но тоже балованной и любимой. Уже тогда в малолетстве была она очень хороша – высокая, длинноногая, с белыми, как лен, волосами и огромными синими глазами – вся в мать. Говорили, отец Георгий взял жену из Владимира, там все синеглазые. Да, баловал батюшка младшую дочь, выделял из остальных, уже при новой власти из последних сил отправил учиться в город.

Вот так они и встретились через много лет благодаря учебе да родительской любви.

Ивану шел десятый год, когда рухнула привычная жизнь, и он хорошо запомнил и революцию, и вскоре пришедший за ней произвол новой власти – в один день, не прося и не каясь, чужие люди в кожаных кепках отобрали единственного Трофимова коня и почти все зерно. Позже, в учебниках Ивановых детей, этот откровенный разбой красиво назовут военным коммунизмом. Скоммуниздили, вашу мать, и еще пишут, не стесняются!

Неизвестно, на что надеялся отец, закапывая последние мешки в подполе, хорошо, не расстреляли, когда донес на него известный пьяница и бездельник Васька Косой. Кстати, Косого вскоре нашли в овраге с пробитой головой, поделом собаке!

Все-таки выжили Поповы почти всей семьей, хоть и разруха, и тиф, только самый младший Иванов братишка, Володька, помер от поноса. Отец даже сумел поднять хозяйство, нечеловеческим трудом восстановил посевы, отремонтировал дом, купил двух телят у вдовой соседки. Но первым делом отправил старшего своего, Ивана, в город на учебу, будто чувствовал, что это единственная возможность уберечь сына от новых бед.

Смешно, что в тридцатые годы добили отца все те же Косые, теперь уж подросшая дочка, Надежда. На свою голову пожалели когда-то мужики Васькино отродье!

Надька, комсомолка хренова, спуталась в тридцатом с приезжим городским комиссаром и только что мать родную не продала за-ради его кожаной куртки и нагана, а уж соседей и вовсе не пожалела! Это ж она вместе со своим полюбовником списки на раскулачивание составляла. Конечно, семью Трофима Попова первой вписали, лучшее на селе хозяйство, чего не взять задарма!

Чужие люди рассказали потом Ивану, что отец с матерью и братишками умерли прямо в вагоне, холодном вагоне для скота, куда их с несколькими другими семьями загрузили в декабре 31-го года, ни хлеба, ни теплых вещей не дали собрать.

Почему-то особенно мучила Ивана не глупая Надька, задуренная речами партийцев, а именно этот ее хахаль, пришлый человек с нерусским именем Леонард и еще более нелепой птичьей фамилией Шапиро. У него и рожа-то была птичья – темная, с большим крючковатым носом и круглыми глазами. Только такая нищая дура, как Надька, могла польститься! Что он понимал в чужой деревенской жизни? Какая нужда гнала разрушать? Какая награда ждала за безвинно сломанные жизни?

Случайная встреча с Лидкой в голодном и холодном городе оказалась спасением для обоих. Лидка тоже мыкалась одна на белом свете, отца Георгия расстреляли без суда и следствия еще до начала коллективизации, мать умерла, две старшие замужние сестры, как и Поповы, попали под раскулачивание.

Лидия заканчивала учебу в том же областном политехническом институте, выдавала себя за безродную сироту и совершенно не знала, как жить дальше. Иван тоже писал в документах, что родители умерли от тифа, благо Поповых в их селе было навалом. Но все время мучил страх, что опознают и разоблачат, поэтому ни с кем из ребят близко не сходился и в комсомол не вступал. И вдруг такое счастье – Лидка!

Конечно, с какими-то женщинами Иван встречался и раньше, ходил к бездетной соседке или вдове-буфетчице, но больше от тоски и мужской зрелости, смешно даже сравнивать с его красавицей! Да разве дело только в красоте! Наконец появилась родная душа, можно было не таиться, не врать, не бояться ненужных расспросов!

Сразу по окончании учебы в институте они расписались, Иван настоял на переезде в столицу, где меньше грозила встреча с земляками. Лида все мечтала найти единственную оставшуюся сестру, но Иван даже думать про это запретил, нечего судьбу дразнить!

Они начали работать на машиностроительном заводе, оформили прописку, вскоре Иван даже сумел пробить отдельную комнату в недавно построенном недалеко от Сокольников семейном общежитии.

Беда чуть не грянула в начале 40-го, незадолго до рождения дочери. Не зря Иван боялся заводить детей, комиссары знали, как застать человека беззащитным!

К тому времени на заводе прошла не одна чистка, арестовали и главного инженера, и парторга, но простых служащих трогали мало. Иван даже на курсы повышения квалификации боялся записаться, не участвовал в маевках, не пустил жену в кружок самодеятельности. Все-таки достали! Вызвали на разговор в Первый отдел, вроде без всякой цели. Два мужика, рожи совершенно бесцветные, в тот же день встретишь – не узнаешь.

– Вот вы, Иван Трофимович, сотрудник хороший, добросовестный, но уж слишком не инициативный. В партию даже не пытаетесь вступить, на собраниях молчите, в праздниках не участвуете.

Как по писаному говорили, сволочи! И ведь все заметили, как ни таился.

– А Родина нуждается в преданных людях, Иван Трофимович! Особенно сейчас, когда надвигается война. Вы же видите, как обострилась классовая борьба, распоясались империалисты. И внутренние враги подняли голову. Мы уверены, что вам, сыну крестьянина, человеку из народа можно доверить…

И как Иван сообразил? Наверное, от отчаяния. Согнулся в три погибели, будто живот свело, даже воздух испортил для полной картины и так, согнувшись, рванул в нужник. Благо он тут же был, вторая дверь по коридору. Нарочно не торопился, два раза спускал воду, намочил волосы под умывальником, на ворот побрызгал, на рукава рубахи.

Те двое ждали, брезгливо скривив морды. Иван вытер лоб мокрой рукой, потупился вроде как от смущения:

– Вот напасть. Прихватило. Так скрутит иногда, мочи нет. Это еще от волнения, товарищи, разговор-то серьезный.

Те ухмыльнулись понимающе, но тут же сделали постные рожи, психологи хреновы! Уверены, что он со страху обделался. И уже бумаги какие-то достают и ручку приготовили. Слишком скоро обрадовались, сволочи, не взять вам Ивана так легко, не те времена!

– Вы извините, товарищи! Я от людей скрываю, что животом слаб. Еще смолоду, после тифа, наверное. Никому не расскажешь, сколько раз до сортира не добегал, даже штаны запасные в рабочем шкафу держу. Стыда не оберешься. Жена еле терпит, мы ж ни в гости, никуда! И на собрания стал бояться ходить, как раз когда из райкома партии приезжали, так схватило, чуть дуба не дал. Два раза пришлось выбегать посреди голосования.

И опять «наподдал» животом, даже слишком громко получилось. Они аж вскочили.

– Лечиться надо, товарищ Попов. А еще инженер! Это вам не деревня.

– Да я сколько раз пробовал – и у доктора, и травы пил, и к знахарке ходил. Вот собирался в санаторий попроситься…

Но они уже не слушали, уже торопились к выходу. Видно, в их карательной службе не были предусмотрены такие глупые случаи.

Больше Ивана никогда не трогали. Правда, он не терял бдительности, часто жаловался сотрудникам на здоровье, ходил к заводскому врачу выписывать пилюли «от живота», которые спускал ночью в сортир. Много позже он даже получил путевку в желудочный санаторий, где честно пил вместе с другими отдыхающими серую вонючую воду из якобы целебного источника.

Но сначала еще была война, эвакуация завода на Урал, страшные голодные годы, когда сутками не выходили из цехов. Помнится, тогда он впервые на самом деле заболел, тело покрылось гнойниками, ни спать, ни сидеть. Спасла верная Лидия, которая по заре, до работы, бегала в лес за черникой. Километра три в один конец, мало кто из заводских добирался. На этой чернике и выжили. И дочку выкормили.

Дочь Ольга, названная в память покойной Лидиной матери, росла умной и послушной девочкой, прилежно училась, но красотой не вышла – голенастая, худая, ни материных глаз, ни косы. Но Иван больших проблем не видел – рослая, сильная, вся в их породу. Было бы здоровье да голова на плечах! Зато сын Володька, рожденный уже после войны, вот кто пошел в мать! И глазами, и ржаным золотистым чубом. Главное, они уже и думать забыли про такое дело, и беречься перестали, старики, мол. Лидия даже к врачу не сразу пошла, думала, возрастное. Ничего, парень получился на славу.

Еще помнится, были волненья перед самой смертью Сталина. Не то чтобы Иван поверил именно во врачей-душегубов, просто все они были душегубами – и комиссары, и врачи, и профессора, все эти Раппопорты, Вотчалы, Шапиры! И как назло дочка вздумала дружить именно с Таней Левиной! Может, строже смотрели бы тогда с Лидкой за ребенком, не случилось бы Ивану сейчас мучиться и белый свет проклинать. Но слишком быстро затихла история с врачами, докторшу Левину сразу восстановили на работе, вот Иван и потерял бдительность. Тем более главный злодей умер, совесть немного пробудилась в народе, даже про раскулачивание по-другому заговорили. Сколько невинных душ загубили, сволочи! А Оля прилежно трудилась в школе, не баловалась, не модничала, но все чаще в семью Левиных бегала – кому же не понравится хорошее жилье, достаток и тишина. Только и учись! Не то что в их бараке на восемнадцать семей да без горячей воды! Впрочем, и не в Левиных дело, сама судьба привела сына комиссара Шапиро в дом Ивана, некого тут винить!

А ведь как хорошо жизнь налаживалась! Конечно, много лет они прожили в тесноте, Оля до конца школы на раскладушке проспала, но все-таки дождались! Получили большую красивую комнату на Таганке, с балконом, всего двое соседей. Тут уж купили мебель, кровать для Вовки. Пусть растет на здоровье, у них в семье все ростом удались. Лидия наконец дорвалась до готовки – пожалуйста тебе и горячая вода, и газ, и соседки тихие. Да разве три женщины не поместятся на кухне, это ж не восемнадцать! Начали варить варенье, делать заготовки на зиму. Лида все вспоминала военную чернику, как избавились от напасти, еще матушка ее покойная верила в целебную силу ягод и трав. Потом она раздобыла где-то иконку Божьей матери, махонькую совсем, и пристроила в углу, за кроватью. Это Иван сильно не одобрял, вынести хотел на помойку, да рука не поднялась. Спрятали в шкаф, за маленькой дверцей, так жена его в шкафу и молилась. А ничего страшного, дети не замечали.