Год в Провансе

Так думали очень многие, хотя я и не понимал, почему что-то подобное должно случиться. В Провансе и так живет довольно много иностранцев, и все они купили здесь дома без особых проблем. А что касается разговоров о европейской интеграции, то сомнительно, что одна подпись на бумаге способна отменить соперничество, дипломатические свары, бюрократические проволочки и бессовестную борьбу за особые привилегии, которыми все страны — а в особенности Франция — не брезгуют, когда им это выгодно. Через пятьдесят лет, возможно, что-нибудь и изменится, а к девяносто второму году вряд ли.

Но Массо твердо верил в грядущее благоденствие. В девяносто втором году он продаст свой дом и удалится на отдых или, может быть, купит маленький табачный магазинчик в Кавайоне. Я спросил, что же он станет делать с тремя своими злющими псами, и на минуту мне показалось, что Массо сейчас разрыдается.

— Они не смогут жить в городе, — горько вздохнул он. — Придется их пристрелить.

Несколько минут он шел вместе со мной по тропинке и немного взбодрился, вспомнив, что уже скоро разбогатеет. И, кстати, самое время. Человек, всю жизнь тяжело проработавший, имеет право отдохнуть. Он должен провести старость в покое и комфорте, а не ломать спину, работая на земле. Земля, принадлежавшая Массо, славилась по всей долине своей неухоженностью, но он всегда разглагольствовал о ней как о чем-то среднем между садами Версаля и вылизанными виноградниками Шато-Лафита. Потом он свернул с тропинки и отправился в лес терроризировать каких-нибудь несчастных птах, грубый, жадный и хитрый старый врун. За прошедшие месяцы я искренне привязался к нему.

Тропинка была щедро усыпана отстрелянными гильзами. Их оставили те, кого Массо презрительно именовал chasseurs du sentier — «тропиночными охотниками» — и считал жалкими размазнями, которые боятся промочить в лесу ноги и надеются, что глупая птица сама угодит под их выстрел. Кроме гильз попадались раздавленные сигаретные пачки, пустые банки из-под сардин и бутылки — сувениры, оставленные любителями природы, теми самыми, что постоянно жаловались на туристов, загадивших весь Люберон. Видимо, им казалось, что мусор, оставленный ими самими, не представляет угрозы для окружающей среды. Они были порядочными поросятами, эти провансальские охотники.

Вернувшись домой, я застал небольшую конференцию, проходящую вблизи электрического счетчика, что скрывался за деревьями на заднем дворе. Представитель ЭДФ[185] открыл его, чтобы снять показания, и обнаружил, что в счетчике поселилась большая колония муравьев. Разглядеть цифры и подсчитать, сколько электричества мы израсходовали, было невозможно. Муравьев следовало срочно прогнать. К моей жене и человеку из ЭДФ тотчас же присоединился Меникуччи, который, как мы подозревали, поселился у нас в бойлерной.

— Oh là là. — Он наклонился, чтобы получше рассмотреть счетчик. — Ils sont nombreux, les fourmis.[186]

На этот раз Меникуччи нисколько не преувеличил. Муравьев было столько, что они казались одной сплошной массой, заполнившей весь ящичек для счетчика.

— Я к ним и пальцем не притронусь, — решительно заявил человек из ЭДФ. — Они забираются в одежду и потом кусаются. Прошлый раз, когда я вытряхивал муравьев из счетчика, они остались со мной до самого вечера. — Он посмотрел на шевелящуюся массу, задумчиво постучал отверткой по зубам, а потом повернулся к Меникуччи: — У вас есть паяльная лампа?

— Я водопроводчик. Конечно, у меня есть паяльная лампа!

— Bon. Тогда мы попробуем их оттуда выжечь.

Меникуччи посмотрел на него с ужасом. Он даже шагнул назад и перекрестился. Затем хлопнул себя по лбу. Он поднял указательный палец к небу жестом, означающим либо крайнее несогласие, либо намерение прочитать лекцию, либо и то и другое.

— Я не верю своим ушам! Что вы сейчас сказали? Паяльная лампа? А вы знаете, какой ток проходит по этому кабелю?

— Я электрик. Разумеется, я знаю, — обиделся представитель ЭДФ.

Меникуччи фальшиво изобразил удивление:

— Ah bon? Ну тогда вы, наверное, знаете, что случится, если загорится кабель под током?

— Да я осторожно.

— Осторожно! Осторожно! Mon Dieu, мы все можем погибнуть вместе с муравьями.

Человек из ЭДФ сунул отвертку в карман и скрестил руки на груди:

— Ну и прекрасно. Лично я к муравьям не притронусь. Убирайте их сами.

Меникуччи на минуту задумался, а потом повернулся к моей жене с видом фокусника, готовящего свой коронный номер:

— Не могла бы мадам принести нам лимоны, штуки две или три, и ножик?

Мадам помощница фокусника сбегала на кухню и тут же вернулась с ножом и лимонами, и Меникуччи разрезал каждый на четыре части.

— Этой astuce[187] меня научил один очень старый человек, — загадочно проговорил он и пробормотал себе под нос еще что-то не особенно любезное о дураках и паяльных лампах. Представитель ЭДФ обиженно фыркал под деревом.

Разрезав лимоны, Меникуччи приблизился к счетчику и начал осторожно поливать его цитрусовым соком. Время от времени он останавливался, чтобы проверить, как эти кислые потоки нравятся муравьям. Те в панике покидали ящик, толкаясь и карабкаясь друг на друга. Меникуччи торжествовал.

— Voilà, jeune homme, — снисходительно обратился он к представителю ЭДФ. — Муравьи не выносят лимонного сока. Так что сегодня вы научились чему-то новому и полезному. Если будете класть нарезанный лимон рядом со счетчиком, они никогда в нем не поселятся.

Демонстрируя черную неблагодарность, человек из ЭДФ тут же стал жаловаться на то, что счетчик стал липким от сока.

— Лучше липкий, чем сгоревший дотла, — парировал Меникуччи и отправился к своему котлу. — Beh oui. Лучше липкий, чем сгоревший.

Стояло классическое бабье лето: днем мы еще купались, а по вечерам разводили огонь в камине. Но как-то ночью все кончилось с типичной для Прованса внезапностью. Мы легли спать в одном времени года, а проснулись в другом.

Дождь начался около полуночи и продолжался до следующего вечера. Это были не теплые и жирные летние капли, а сплошной серый поток. Он заливал виноградники, прибивал к земле кусты и превращал цветочные клумбы в густую грязь, а грязь — в коричневые реки. Прекратился он уже в сумерках, и мы пошли посмотреть на нашу подъездную дорогу или, вернее, на то место, где она была еще накануне.

Она уже пострадала во время августовской грозы, но тогдашние промоины показались мелкими царапинами по сравнению с тем, что мы увидели сейчас. На месте дорожки остался только ряд глубоких кратеров, а весь смытый с нее песок и гравий мокрыми, неопрятными кучами лежал на асфальтовой дороге и на дынном поле напротив дома. Выглядело все это хуже, чем покрытое воронками минное поле, и только человек, ненавидящий свою машину, рискнул бы проехаться по ней вниз к шоссе. Нам стало ясно, что без бульдозера и без нескольких тонн нового гравия здесь не обойтись.

Я позвонил месье Меникуччи. За последние месяцы мы привыкли считать его чем-то вроде живых «Желтых страниц», а поскольку к нашему дому он относился как в некотором роде к своей собственности, то и советы его часто оказывались исключительно ценными. Он внимательно выслушал историю о погибшей дорожке, лишь изредка вставляя сочувственные восклицания — quelle catastrophe! — и давая понять, что понимает всю глубину постигшего нас несчастья.

Я замолчал и услышал, как Меникуччи бормочет, мысленно составляя список необходимых материалов и оборудования:

— Une bulldozer, bien sûr, un camion, une montagne de gravier, un compacteur…[188] — Потом он промычал какой-то музыкальный отрывок, вероятно помогающий мыслительному процессу, и наконец нашел решение: — Bon. Тут есть один юноша, сын наших соседей, он со своим бульдозером творит чудеса, и цены у него вполне приличные. Его зовут Санчес. Я попрошу его завтра заехать к вам.

Я напомнил Меникуччи, что заехать к нам на обыкновенной машине невозможно.

— Ничего, он к этому привык, — заверил меня тот. — У него мотоцикл со специальными колесами. Он проезжает везде.

Следующим утром я наблюдал, как Санчес крутит слалом на бывшей подъездной дорожке. Он ловко объезжал все кратеры и приподнимался на седле, когда под колеса попадались кучи земли. Внешний вид юноши являл собой чистейший образец moto chic: у него были черные волосы, черная кожаная куртка и черный мотоцикл. Лицо скрывали огромные очки с зеркальными стеклами. Интересно, знаком ли он со стильным месье Фруктусом? Они отлично смотрелись бы вместе.

За двадцать минут Санчес успел пешком обойти все наше минное поле, подсчитать стоимость работ, заказать по телефону гравий и пообещать, что вернется с бульдозером через два дня. Все это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, и мы засомневались. Когда вечером позвонил наш штатный спасатель Меникуччи, я сказал ему, что мы поражены деловитостью молодого человека.

— Это у них семейное, — объяснил Меникуччи. — его отец стал миллионером на дынях, а сын сделает миллионы на своем бульдозере. Они очень серьезные люди, хотя и испанцы.

Он рассказал, что Санчеc-père[189] приехал во Францию совсем молодым в поисках работы и скоро научился выращивать самые ранние и самые вкусные дыни во всем Провансе. Сейчас он так богат, что работает только два месяца в году и всю зиму живет в Аликанте.

Санчес-fils[190] прибыл точно как обещал и весь день разглаживал наш участок своим бульдозером. При этом он перераспределил несколько тонн земли и делал это с таким артистизмом, что я, забыв о своих делах, следил за его работой. В самом конце он прошелся по будущей дорожке гигантской расческой и пригласил нас полюбоваться. На идеально ровную поверхность страшно было ступить, а кроме того, Санчес придал дорожке небольшой изгиб, чтобы все следующие дожди скатывались с нее прямо в виноградник.

— C'est bon?[191]

Лучше, чем парижское шоссе, горячо заверил его я.

— Bieng.Je revieng demaing.[192]

Он забрался в башню своего бульдозера и удалился со скоростью пятнадцать миль в час. Завтра привезут гравий.

Первой машиной, оставившей след на нашей причесанной дорожке, оказался грузовичок, который на следующее утро с трудом вскарабкался к самому дому, немного подрожал и с облегчением остановился. Судя по виду, он был еще дряхлее, чем грузовик Фостена: задняя подвеска совсем ослабла, и ржавая выхлопная труба почти касалась земли. Мужчина и женщина, одинаково круглолицые и загорелые, стояли рядом с машиной и с интересом рассматривали наш дом. Вероятно, очередные сезонные рабочие надеются еще немного подзаработать, перед тем как двинуться дальше на юг.

Пожилая пара казалась очень славной, и мне стало их жалко.

— К сожалению, весь виноград уже собран, — развел я руками.

Мужчина улыбнулся и кивнул:

— Ну и хорошо. Вам повезло, что вы успели до дождя. — Он показал на лес за домом: — Там, наверное, много грибов?

Да, подтвердил я, много.

Они явно не собирались уезжать, и я предложил им оставить грузовик у дома и отправиться за грибами.

— Нет, нет, — покачал головой мужчина. — Мы сегодня работаем. Наш сын уже едет сюда с гравием. — Миллионер открыл заднюю дверь грузовичка и вытащил оттуда большую совковую лопату и деревянные грабли с редкими зубьями. — А все остальное пусть выгружает сам, — ухмыльнулся он. — Я не хочу отдавить себе пальцы.

Я заглянул в кузов и обнаружил там миниатюрный паровой каток, compacteur.

Пока мы ждали их сына, месье Санчес рассуждал о жизни и поисках счастья. Даже теперь, когда в этом нет необходимости, он любит иногда поработать руками. Все хлопоты с дынями заканчиваются к июлю, и потом ему становится скучно. Богатым быть приятно, кто спорит, но одного этого мало для счастья. А раз он любит физический труд, почему бы не помочь сыну?

Никогда раньше на меня не работал миллионер. И никогда раньше я не испытывал к ним особой симпатии, но этот мне очень понравился. Санчес-младший вываливал на нашу дорожку все новые и новые кучи гравия, отец раскидывал их лопатой, а мать разравнивала деревянными граблями. Потом из кузова грузовика достали compacteur, похожий на большую детскую коляску с ручками. Санчес-сын неторопливо возил его вверх и вниз по дорожке и командовал родителями: подсыпать лопату гравия здесь, пройтись граблями там, беречь ноги, не наступать на кусты.

Семья работала дружно и весело, и еще до сумерек от нашего дома до шоссе спускалась безупречная, утрамбованная желтая лента дорожки, достойная победы в конкурсе красоты, проводимом Союзом бульдозеристов. Compacteur водрузили обратно в кузов, родители сели в кабину, а молодой Санчес сказал, что с меня причитается меньшая сумма, чем он предварительно называл, и сегодня вечером он все точно подсчитает, а завтра его отец завезет мне счет.

На следующее утро, проснувшись, я обнаружил у дома незнакомую машину. Водителя не было ни внутри, ни поблизости, и я решил, что это очередной охотник поленился подниматься по склону пешком.

Мы уже заканчивали завтракать, когда в окно постучались, и я увидел круглое загорелое лицо месье Санчеса. Он отказался войти в дом, сославшись на свои грязные сапоги, сообщил, что ходит по лесу уже с шести утра и принес нам подарок. Из-за спины он извлек старую клетчатую кепку, с верхом наполненную грибами. Потом месье Санчес поделился с нами своим любимым рецептом — оливковое масло, сливочное масло, чеснок, мелко нарубленная петрушка — и рассказал страшную историю о семье из трех человек, насмерть отравившихся ядовитыми грибами. Утром, когда их нашел сосед, они все еще сидели вокруг стола с широко открытыми, застывшими глазами — месье Санчес продемонстрировал нам, как это выглядело, закатив глаза под самые брови, — разбитые параличом и уже холодные. Но мы можем не волноваться, заверил он нас. Он жизнью ручается за каждый гриб, находящийся в кепке. Bon appétit!

Мы с женой ели грибы вечером и время от времени поглядывали друг на друга, проверяя, не закатываются ли глаза и не начинается ли паралич. Лесные грибы оказались настолько вкуснее обычных шампиньонов, что мы решили потратиться на грибной справочник и купить на двоих пару противозмеиных сапог.

Если ремонт в вашем доме затягивается, неизбежно наступает момент, когда вы готовы пожертвовать всеми своими дизайнерскими задумками и эстетичесними принципами ради того, чтобы все поскорее закончилось. Это желание становится все острее с каждой новой задержкой и проволочкой: плотник отхватывает себе кончик пальца, кто-то угоняет грузовик строителей, маляр заболевает la grippe, арматура, заказанная еще в мае на июнь, прибывает только в сентябре, и все это время бетономешалка и кучи щебня, лопаты и кирки остаются частью вашей жизни. Летом, разморенные жарой и солнцем, мы довольно спокойно относились к незаконченному строительству в доме. Но погода испортилась, мы стали проводить в нем больше времени, и спокойствие сменилось раздражением.

Вместе с архитектором Кристианом, мы прошлись по всем комнатам, чтобы установить, что еще осталось сделать и сколько времени это может занять.

— Normalement, — сказал Кристиан, очаровательный человек и большой оптимист, — здесь работы всего на неделю. Кое-что должны доделать строители, потом штукатур, потом два дня — маляр, et puis, voilà Terminé.[193]

Его слова вселили в нас надежду. Мы признались Кристиану, что за последнее время случались черные моменты, когда мы представляли себе, как просыпаемся на Рождество все еще посреди строительной площадки.

В ужасе Кристиан воздел к небу все, что мог, — руки, брови и плечи. Что за мысли? Просто непостижимо, почему эти простые заключительные работы так растянулись. Он немедленно обзвонит всех членов своей бригады и организует неделю интенсивного труда в нашем доме. Скоро все изменится. Нет, не изменится, а закончится!

Они начали приходить к нам по одному и в разное время: Дидье с Пенелопой в семь утра, электрик перед ланчем, а штукатур Рамон как раз к вечерней рюмочке. Они приходили не для того, чтобы работать, а чтобы посмотреть на будущую работу. Все они искренне удивлялись тому, что ремонт так затянулся, как будто ответственность за это несли какие-то совсем другие люди. Каждый из них по секрету пожаловался нам, что ему, к сожалению, постоянно приходилось ждать, пока работу закончат другие. Но когда мы опять поминали Рождество, все они покатывались со смеху. До Рождества еще куча времени. К Рождеству они могут построить новый дом. Но все они единодушно не желали называть точную дату.

Так когда же вы придете, спрашивали мы.

Скоро, скоро, обещали они.

Нам пришлось удовлетвориться этим обещанием. Мы вышли на крыльцо, полюбовались на бетономешалку, несущую караул у парадной двери, и представили на ее месте зеленый кипарис.

Скоро, скоро.

НОЯБРЬ

Французский крестьянин очень изобретателен и терпеть не может, когда что-нибудь пропадает зря. Он не любит выбрасывать старые вещи, потому что знает, что в один прекрасный день лысая тракторная покрышка, зазубрившаяся коса, сломанная подкова и коробка передач, снятая с грузовика «рено» сорок девятого года выпуска, очень ему пригодятся и, возможно, спасут от необходимости залезать в глубокий и темный карман, где он хранит свои деньги.

Хитроумное приспособление, которое я обнаружил как-то утром на краю нашего виноградника, вполне могло бы стать ржавым памятником крестьянской изобретательности. Столитровая жестяная бочка из-под бензина была установлена на раму, слаженную из старых тонких труб. Спереди к ней было приделано колесо, скорее овальное, чем круглое, а сзади торчали две ручки разной длины. По утверждению Фостена, изделие называлось brouette de vigneron[194] — тачка, с минимальными затратами сооруженная специально к сезону обрезки лозы.

Осенние ветры уже давно сорвали с винограда все листья, и перепутанные побеги напоминали мотки коричневой колючей проволоки. До весны их все необходимо было срезать, оставив лишь главный стебель. Обрезки лозы, sarments, для использования в сельском хозяйстве не годились: они были слишком волокнистыми и жесткими, чтобы за зиму перегнить в земле, и их было слишком много, для того чтобы просто оставить их в проходах между рядами. Поэтому приходилось их сжигать, для чего и потребовалась brouette de vigneron.

Она представляла собой простейший мобильный инсинератор. На дне металлической бочки разводился огонь, в огонь бросались sarments, и тачку катили к следующему кусту. Когда бочка оказывалась полной, ее опрокидывали, зола высыпалась на землю, и процесс продолжался. Просто и эффективно.

Возвращаясь в сумерках домой, я заметил тонкий столбик голубого дыма, поднимающийся из угла виноградника, а потом увидел и Фостена с тачкой. Он выпрямился и потер спину; его рука была жесткой и холодной.

— Красиво, да? — Фостен кивнул на ряды уже подстриженного винограда. — Мне нравится, когда они такие аккуратные.

Я попросил его оставить мне немного обрезанной лозы для барбекю. Я вспомнил, что как-то в Нью-Йорке, в магазине, именующем себя гастрономическим бутиком, я видел в продаже «Подлинные обрезки виноградной лозы», которые должны были «придать вашему барбекю неповторимый аромат». Небольшие пучки, кокетливо перевязанные соломенной ленточкой, стоили по два доллара. Фостен не поверил своим ушам.

— И люди их покупают?

Он еще раз оглянулся на виноградник, прикинул в уме, сколько сотен долларов он сегодня сжег, и сокрушенно потряс головой. Еще один жестокий удар судьбы. Он пожал плечами:

— C'est curieux.[195]

Нашему другу, жившему в самом сердце Кот-дю-Рона, чуть к северу от Вэзон-ля-Ромэн, была оказана большая честь — его приняли в Confrérie Saint-Vincent,[196] местный союз виноделов. Церемония посвящения, переходящая в обед, переходящий в танцы, должна была состояться в деревенском клубе. Вино будет литься рекой, а виноделы и их жены покажут себя во всей красе. Галстуки обязательны. Событие намечалось торжественное.

Несколько лет назад мы уже раз присутствовали на таком обеде в Бургундии. Две сотни людей в парадной одежде, важные и неловкие в начале вечера, уже к первому горячему блюду превратились в развеселую компанию, хором распевающую бургундские застольные песни. От того вечера у нас остались приятные, хотя и немного расплывчатые воспоминания о том, как по окончании обеда наклюкавшиеся виноделы сначала долго искали, а потом пытались открыть свои машины, в чем им помогали бесконечно любезные полицейские. Впервые в своей жизни мы оказались на празднике, официальной целью которого являлась массовая интоксикация участников, и нам это страшно понравилось. Всякий друг лозы — это и наш друг.

Деревенский клуб официально назывался «Salle des Fêtes».[197] Это относительно современное здание, выстроенное с абсолютным пренебрежением к плотно обступившему его со всех сторон средневековью, было детищем безымянного и очень плодовитого французского архитектора, вероятно поставившего себе задачу обеспечить каждую деревню собственным бельмом на глазу. Оно представляло собой классическую кирпичную коробку, поставленную прямо на асфальт, начисто лишенную индивидуальности, но зато обильно украшенную неоновыми огнями.

В дверях нас приветствовали два розовощеких толстяка в белых рубашках, черных брюках и алых поясах. Мы объяснили, что приглашены новым Confrère.

— Bieng, being. Allez-y.[198] — Мясистые ладони потрепали нас по спинам и протолкнули в зал.

На возвышении у дальней стены стояли длинный стол и микрофон. Столики поменьше, уже накрытые к обеду, были расставлены вдоль трех других стен, а пространство посредине оставалось свободным. Сейчас там толпились виноделы и их друзья.

Шум в зале стоял оглушительный: мужчины и женщины, привыкшие переговариваться через весь виноградник, не умели убавлять громкость, и их голоса, способные перекричать мистраль, гулким эхом отражались от стен. Но хотя голоса и оставались полевыми, наряды в тот день были самыми что ни на есть парадными: темные костюмы и белоснежные рубашки с воротничками, туго врезающимися в обветренные шеи, у мужчин и яркие, замысловатые туалеты у женщин. Одна пара оделась просто с вызывающей роскошью: на жене сверкало и переливалось платье из серого стекляруса, и сзади к чулкам были пришиты маленькие серые перышки, трепещущие при ходьбе. Ее муж нарядился в белый пиджак, отороченный черным кантом, плиссированную рубашку с такой же отделкой и черные вечерние брюки. На этом его смелость или возможности, видимо, закончились, потому что ботинки были самыми обыкновенными, коричневыми, на толстой практичной подошве. Тем не менее мы решили, что во время танцев будем следить именно за этой парой.

Не без труда мы отыскали своего друга и его семью. Он растерянно и нервно крутил головой, и мы решили, что новый Confrère немного робеет в столь торжественной обстановке. Однако скоро выяснилось, что проблема гораздо серьезнее.

— Я не вижу, где тут бар, — пожаловался он. — А вы?

Вдоль одной из стен стояли бочки с вином. На каждом столике красовались бутылки с вином. Мы находились в деревне, которую можно было бы утопить в Кот-дю-Рон, если одновременно опустошить все здешние cave. Но бара в зале действительно не имелось. И тут же мы сделали еще одно встревожившее нас открытие: ни один из присутствующих виноделов не держал в руке бокала.

Украсть бутылку с ближайшего столика нам помешал только внезапно раздавшийся из колонок оглушительный звук фанфар. Десяток братьев в длинных плащах и широкополых шляпах поднялись на эстраду и заняли места за столом. Некоторые из них держали в руках пергаментные свитки, а один — очень толстую книгу. Ну вот сейчас-то, обрадовались мы, всем разольют вино и церемония начнется.

Мэр подошел к микрофону и произнес речь. Потом речь произнес старший Confrère. Его помощник с толстой книгой тоже произнес речь. Вслед за этим одного за другим на эстраду начали вызывать новых братьев, и в честь каждого из них произносилась небольшая хвалебная речь. Новые братья, в свою очередь, отвечали на это речами, в которых благодарили за оказанную им честь. Голос нашего друга звучал неожиданно хрипло, и, возможно, все остальные списали это на волнение, но я-то знал, что все дело в жажде.

В конце нас всех попросили спеть хором песню Фредерика Мистраля, написанную на провансальском языке.

«Соиро santo е versanto, — пели мы хвалу священному неиссякающему кубку. — A-de-reng beguen en troupo lou vin pur de nostre plant. Выпьем все вместе вино, выращенное нашими руками». И, кстати, давно пора. Церемония заняла целый час, а у нас во рту еще не побывало ни капли.

С поразительной быстротой все расселись за столики, наполнили священные кубки, выпили и наполнили еще раз. Атмосфера в зале заметно потеплела, а мы наконец расслабились и занялись меню.

На первое нам были обещаны заливные куропатки; их головки, как выяснилось, продавались отдельно, стоили по два франка и использовались не на одном банкете. За куропатками следовал сибас, или морской волк, но все это было лишь предисловием, разминкой перед главным блюдом — говяжьим филе шароле en croûte. Но до того, как заняться говядиной, нам предстояло пройти одно смертельно опасное испытание под названием Trou Provençal[199] — шербет из marc, лишь слегка разбавленного водой. Употреблять его, как нам объяснили, полагалось для того, чтобы очистить полость рта и вкусовые пупырышки, на деле же он не столько очищал, сколько надежно анестезировал полость рта, носовые проходы, а заодно и лобные пазухи. Однако повар знал, что делает. Когда прошел первоначальный шок, я тотчас же почувствовал сосущую пустоту в желудке — ту самую «trou», — которая позволяла надеяться, что мне удастся попробовать все блюда, перечисленные в меню.