Низвергатели легенд

Остается самое простое.

Шевалье Мишель де Фармер сообщил, будто в казне Тауэра наличествуют восемьсот тысяч фунтов, прибереженные канцлером Лоншаном. Отлично. Англия может безбедно существовать по меньшей мере два года, пока Джон не улучшит налоговую систему, расшатанную ставленником Ричарда. Из казны можно безболезненно изъять сотню или полторы сотни тысяч, которые компенсирует приданое Беренгарии.

Завтра же следует навестить командора Парижской прециптории Ордена Храма, мессира Анри де Шатодена, прибывшего на остров вместе с французским королем, взять у храмовников деньги и выписать верительное письмо, по которому английские тамплиеры получат у Джона и Годфри соответствующую сумму с надлежащими процентами. Тамплиеры, с которыми у Элеоноры были неплохие отношения, поверят старой повелительнице Англии.

А уж присмотреть за тем, чтобы Ричард снова не потратил все на глупости, королева-мать сможет не хуже самого экономного ломбардца.

ДУНОВЕНИЕ ХАНААНА – III

О том, как Конрад Монферратский получил письмо из Аквитании

Тир, большой город на побережье Средиземного моря, возник в самые незапамятные времена, еще при ветхозаветных пророках. Владели им и греки, и фараоны Египта, и филистимляне, оставившие свое имя в нынешнем названии Святой земли – Палестина, и финикийцы, и вавилоняне. Потом пришли войска римских цезарей, подняв над башнями Тира багровые штандарты своих легионов, затем власть вернулась на краткое время к иудеям, еще позже утвердили свое имперское право византийцы.

В 610 году по Рождеству Христову город захватила армия персидского царя Хосрова. Через восемнадцать лет базилевс ромеев Ираклий возвратил империи утерянные владения, но спустя десятилетие окончательно уступил Палестину пришедшим из Аравии армиям знаменитого арабского халифа Омара. Больше двухсот лет Тир входил в состав багдадского халифата, позднее перешел в руки к сельджукам, а в 1099 году с запада явились франки-крестоносцы, которые с налету взяли стены, перепутав Тир с Иерусалимом… Город, помнивший тысячи завоевателей всех народов, рас и обличий, принял новых господ с фатальным спокойствием – не таких вояк видывали, и этих переживем. Франки тоже люди, им, как и арабам, хочется торговать и получать прибыль, переправляя в Европу ценнейшие восточные товары, приходящие на средиземноморские берега по Великому Шелковому Пути.

Две с лишним тысячи лет Тир был купеческим городом и ничуть не беспокоился за свою судьбу – войны рано или поздно заканчиваются, завоеватели превращаются в мирных хозяев, а торговля не прекращается ни на мгновение с самого дня сотворения мира. Так было и будет. Закон мироздания.

1187 год принес новые изменения. Султан Салах-ад-Дин как-то удивительно быстро сокрушил Иерусалимское королевство, отобрав у крестоносцев почти все гавани – Яффу, Бейрут, Акку, Кесарию, Газу… В руках христиан осталось всего три города – Триполи, управлявшийся престарелым графом Раймундом, расположившийся неподалеку от Иерусалима Аскалон, и Тир. Вдохновленная Джихадом и невероятно легкими победами арабская армия подступила к стенам города, уже начались переговоры с воинственным султаном о почетной сдаче, как вдруг…

Положение дел внезапно спас Конрад Монферратский. К причалам Тира подошли четыре византийских корабля, на которых находились сто лучников, восемь рыцарей со своими копьями и их предприимчивый сюзерен. Конрад быстро взял власть в городе в свои руки, а сарацины, предприняв унылую попытку штурма, нежданно ушли, словно испугавшись маленького военного отряда маркграфа. Конрад тут же прослыл победителем Салах-ад-Дина и спасителем Святой Земли – весть о том, что Тир держится, облетела всю Палестину.

Безусловно, Монферрат умел воевать. Несколько последних лет он был наиболее приближенным к императору Византии человеком и командовал армией – странно, что подозрительные ромеи даровали титул «кесаря»[16] франку, ибо европейцы почитались греками за варваров. И вдруг Конрад покинул Константинополь ради того, чтобы обосноваться в занюханном (по сравнению с блистательной столицей империи) Тире, да еще во времена, когда город постоянно находился под угрозой сарацинского нашествия. Странно. Хотя… Родственники деятельного маркграфа жили в Палестине и прежде – его отец занимал должность бальи Иерусалима целых восемь лет, рано умерший старший брат Вильгельм был первым мужем Сибиллы, дочери короля Амори, другой брат, Ренье, сумел породниться с семейством византийских базилевсов… Блестящий рыцарь и талантливый военный, Конрад был как раз тем человеком, который мог прижиться в Святой Земле.

Два года на Тир никто не нападал. Сарацины пытались взять Триполи, держали в осаде лагерь нынешнего короля Иерусалимского Гвидо де Лузиньяна под Аккой, но Тир обходили стороной. В глазах европейцев Монферрат приобрел славу несокрушимого – если уж тирского владетеля боится сам Салах-ад-Дин, значит, есть чего бояться.

Город еще больше усилился, когда Конрад принял христиан, ушедших из Иерусалима, занятого египетским султаном. Теперь маркграф владел самым крупным войском, которое вроде бы следовало использовать по прямому назначению – ну, хотя бы помочь недотепе Гвидо снять арабское окружение с его лагеря. Но Монферрат берег силы. Зачем – непонятно. Может, дожидался, когда прибудут крестоносные короли, дабы влиться в их могучую армию?

Ничего подобного.

Конрад ждал совсем другого.

Ему требовалась корона. И, желательно, не одна.

* * *

Маркграф сидел в своей любимой комнате тирского дворца – именно дворца, не замка. За время беспрерывных войн, начавшихся со времен Первого похода крестоносцев в Палестину девяносто лет назад, город почти не пострадал от пожаров и разрушений, сохранилось множество зданий, возведенных арабами. Дворец когда-то принадлежал местному эмиру, и европейцы – тирские графы, ничуть не брезгуя, поселились в большом красивом здании с витражами, мозаиками и ажурными решетками, позволявшими сквознякам разгонять дневную палестинскую жару. Пышное строение два года назад перешло в наследство Конраду в несколько облагороженном виде: здесь имелась европейская мебель, ковры с вытканными картинами битв, охот, галантных сцен и прочих развлечений франков, подвалы были полны вина, а очень глубоко под землей находился предмет гордости всех владетелей Тира – самый настоящий ледник, где можно было хранить продукты.

Принятые в архитектуре халифата стрельчатые окна выводили на море. Справа гавань, слева кедровые рощи и длинная песчаная полоса, уводящая на юг, в сторону Акки. Бриз, пахнущий водорослями и солью усиливался, но это было даже приятно – после восхода в городе стало не продохнуть, видно над Средиземным морем собиралась гроза.

Казалось, живи и радуйся. Мирный город в твоей власти, купцы исправно платят в казну проценты с прибылей, тебе принадлежит роскошный дворец, титул маркграфа и весьма недурное по нынешним временам состояние. Самый страшный враг всех окружающих – султан Саладин – является твоим другом, его войско не подойдет к Тиру даже на десяток лиг… Конрад имел полное право почитать себя человеком, на котором лежит Божье благословение и печать удачи.

Но сейчас маркграф сидел перед столом-конторкой со многими ящичками и секретными отделениями с видом самым обескураженным и потерянным. Явившись после мессы, выслушанной в храме, переделанном в христианскую церковь из мечети, Конрад обнаружил на столе почту, с утра доставленную из Европы неаполитанским торговым кораблем.

Депеша из северной Италии, от родственников. Сообщение из римской курии для епископа Тира Алинарда – надо будет передать его преосвященству! – какие-то пергаменты от торгового дома Риккарди, вероятно счета. И сложенный вчетверо лист с малоразборчивой восковой печатью, на котором просто и без экивоков начертано:

«В город Тир, что в королевстве Иерусалимском. Графу Коррадо ди Монферрато. Отослано из Пуату, Аквитания».

Монферрат быстро взломал печать и пробежал глазами по латинским строчкам, выведенным уверенной, но быстрой рукой:

«К величайшему сожалению старых и новых недругов, я пока не собираюсь укладываться в могилу. Ценности сохранены, однако разделены на части. Вокруг них околачивается излишне много желающих погреть руки над чужим костром. К Рождеству предполагаю добраться до Констанца – если на то будет воля Господня и дозволение ближних, почему-то проникшихся ко мне сильнейшей неприязнью. Помолись за нас всех и надейся на лучшее. Лично я надеюсь – как, впрочем, и всегда».

Подпись отсутствует, однако дата проставлена: «17 сентября 1189 года по Р. Х. Пуату».

– Объявился, – сокрушенно выдохнул Конрад, аккуратно положив пергаментный листок на стол. Сжечь бы его и поскорее. – Так, сегодня пятое октября, из Иерусалима я приехал два дня назад, значит… Он уже вполне мог погрузиться на корабль, идущий в Константинополь. При удаче путь из Аквитании до Византии занимает месяц. Тогда почему речь идет о Рождестве? Святой Бенедикт и все отцы Церкви! Он же сорвет наши планы! Опять придется откладывать… Или нет? Короли прибудут в Палестину через три-четыре седмицы, если Ричарда не задержит его несостоятельность или глупость…

Конрад, заметив, что разговаривает сам с собой вслух, умолк. Безусловно, во дворце находятся только самые преданные люди, но, как выражался Салах-ад-Дин, «и ветер может услышать тайну, после чего разнесет ее по свету».

– Барона Ибелина ко мне! – в голос рявкнул маркграф, уверенный, что приказ будет исполнен тотчас. У входа в комнату сторожили два грека-византийца – вернейшие телохранители, заведенные по примеру наученных горьким опытом мусульманских владык. Ассассины Старца Горы за минувшие годы перебили не меньше двух десятков эмиров, визирей и наместников, зарезали триполитанского графа Раймунда-старшего и умудрились ухлопать трех багдадских халифов. Осторожность и осмотрительность на Востоке – закон выживания.

Генрих фон Ибелин, выходец из бедной баронской семьи, имевшей лен в Бранденбургском герцогстве, пришел скоро. Он доводился Конраду почти ровесником: маркграфу исполнилось тридцать пять, Ибелину – тридцать два года. Невысокий, плотный человек со светлыми прямыми волосами уже несколько лет считался ближайшим помощником повелителя Тира.

Ибелину однажды в жизни крупно повезло, если, конечно, можно так назвать историю с падением Святого Города – неизвестный никому барон несколько дней являлся коронованным патриархом Ираклием королем Иерусалимским с титулом «Спасителя веры». Потом короны его лишили, но факт остался таковым – Ибелин теперь имел некоторые призрачные права на престол. История давняя, но забытая еще не всеми.

– Ваша светлость? – окликнул задумавшегося Конрада барон. – Что произошло?

Маркграф молча передал Ибелину письмо. Тот прочитал текст два раза и осторожно поднял спокойные водянистые глаза на покровителя.

– Это от него? Отлично… Если ваш поверенный вывезет самые важные свитки, мы получим возможность управлять ходом событий с бoльшим успехом. Я могу сам встретить его в Константинополе.

– Этот сумасшедший прислал эпистолу, выведенную собственной рукой и не скрытую шифром. Он либо паникует, либо настолько уверен в успехе, что перестал скрываться. Плохо то и другое.

– Ваша светлость, придется согласиться с тем, что мы ничего не можем поделать в обоих случаях… Остается, как написано в депеше, надеяться. Он весьма изворотлив.

– Знаю, – кивнул маркграф, – все варвары изворотливы. Вот что, Генрих… Вы пока требуетесь здесь, в Тире. Отошлите двоих людей в Константинополь, пусть ожидают появления нашего друга. Место условлено. Если он приедет раньше, документы будут немедленно переправлены в Тир, если же нет – к Рождеству вам доведется наведаться в Византию.

– К тому времени, – бесцветным голосом ушедшего на покой интригана произнес Ибелин, – армия кайзера Фридриха подойдет к Босфору. И нам придется немедленно действовать. Разумеется, я постараюсь сам встретиться с Рыжебородым…

– Замечательно. Барон, отправьте письмо на Сицилию, пускай Танкред готовится. Идите, сударь.

Конрад вновь остался в одиночестве. Из садика под окнами доносились приглушенные голоса и женский смех. Жена маркграфа, византийка Елизавета Ангелина, которую на итальянский лад звали Лизеттой ди Анджело, беседовала с явившимися ко двору тирского повелителя неаполитанскими купцами – торговцы привезли новые товары и надеялись, что госпожа графиня и ее свита сделают покупки.

Последний раз посмотрев на аквитанское письмо и навсегда запечатлев в памяти несколько ровных строчек, Конрад поднес пергамент к огню масляной лампы и стряхнул жирный пепел на каменную мозаику пола.

«Если он приедет, – подумал маркграф, имея в виду автора депеши, – я буду спокоен хоть за часть дела. Он знает, на что идет и каково окончание пути. Отлично, что другого выхода у него нет…»

…Абсолютно неизвестный Конраду Монферратскому человек, находящийся сейчас за сотни лиг от Палестины и утверждавший, будто происходит родом из Киевского герцогства, был непогрешимо прав, заявляя своему приятелю Гунтеру фон Райхерту, о том, что тайные службы существовали всегда и во все времена. Эпоха Крестовых походов не составляла исключения.

Соглядатаев при дворах соперников держали и аквитанские герцоги, и короли, и просто состоятельные графы. Конкурирующие между собой торговые гильдии ломбардских городов засылали друг ко другу лазутчиков, обязанных выяснить планы соседей, чтобы получить прибыль от своевременных и зачастую бесчестных оборотов. Нанятые канцлером де Лоншаном люди пристально следили за событиями во Франции, верные шпионы наваррского короля – в основном иберийские евреи – надзирали за тайнами дворцов халифа Кордовы… Но никто из европейцев или арабов не мог превзойти в изощренности, остроте мысли, дальновидности и нешуточным возможностям две тайных организации, каждая из которых представляла собой сложную, запутанную и скрытую паутину из осведомителей, шпионов и людей, нанятых для особо деликатных поручений.

Первая служба возникла еще при Константине Великом в блистательной Византии и доселе почиталась весьма могучей. Ныне ее возглавлял столичный эпарх Констант Дигенис – неприметный серенький человечишка, обладавший в то же время властью басилевса и влиянием патриарха.

Дигенис знал почти все и почти обо всех. Скольких наемных убийц отправил в Палестину шейх Аламута – наследник Старца Горы – и кем окажутся жертвы? Кто из купцов Ломбардии владеет векселями королей франков и на какую сумму? Каковы планы Ордена тамплиеров, собирающегося прибрать к рукам новые ленные владения?..

…Базилевсу Андронику было достаточно позвать константинопольского эпарха, задать ему любой из приведенных вопросов или сформулировать новый, как Дигенис своим тягучим низким голосом начинал объяснять господину хитросплетения европейских политических или торговых связей. Эпарх мог устроить (или предотвратить…) покушение на знатную особу, нанять через своих конфидентов в халифате аламутских ассассинов (или наоборот, арестовать прибывших в Византию убийц), перекупить долговые обязательства немецкого графа у ростовщиков и сделать приближенного Фридриха Барбароссы полностью зависимым от Византии человеком. Мог выкупить у сарацин знаменитого пленника или продать захваченного агентами империи дворянина его врагам. Могущество Константа Дигениса не нуждалось в излишних подтверждениях. Единственно, оно разбивалось о неприступный утес другой тайной службы – первейшего соперника византийцев.

Кто правит Европой? Короли? Да ничего подобного! Действительной, великой и незыблемой с течением столетий властью обладает Римский Апостольский Престол. Десятки кардиналов, епископов и архиепископов, сотни аббатов, многие тысячи священников и монахов не подчиняются никому, кроме наместника апостола Петра – Папы Римского. Церковь стоит выше любых королей и баронов, она обладает колоссальными богатствами, обширными землями и собственной немаленькой армией – магистры духовно-рыцарских орденов Тамплиеров и Иоаннитов подчиняются непосредственно Папе. В руках Церкви находится самое сокрушительное оружие – от финансовых рычагов (одни банки Ордена Храма держат чуть меньше трети всех европейских денег!) до отлучения, когда на подвергнутых интердикту землях закрываются храмы, людей хоронят за оградой кладбищ, умирающие не получают причастия и отпущения грехов, а значит, их души погибают в геенне огненной…

Церковь обязана защищать себя и христианскую веру. Именно поэтому во времена правления великого Папы Григория VII[17] в римской курии и была создана неприметная конгрегация, возглавляемая особо доверенный кардиналом-префектом. Называлось это учреждение длинно и вроде бы весьма безобидно: Congregatio pro Negotiis Ecclesiasticis Extraordinariis – конгрегация по чрезвычайным церковным делам. Входящие в нее священники выполняли особые приказы Папы: занимались секретной перепиской, ездили с важными визитами к мирским владыкам (это зачастую было опасным трудом – в 1157 году легата и кардинала Роландо Бандинелли, явившегося в Безансон отстаивать интересы Рима перед съездом германских князей, едва не зарубил вспыливший Оттон Виттельсбахский: император Фридрих Барбаросса чудом успел перехватить руку графа, уже занесшую меч) или разрешали споры о назначении на вакантные должности новых епископов.

Мало кто знал, что в чрезвычайной конгрегации служат и люди светские.

Вот хотя бы несколько примеров.

Еретик и мятежник Арнольд Брешианский, на краткое время захвативший власть в Риме, вскоре был изгнан из города и отправился за поддержкой к кайзеру Фридриху. Появившегося в германском военном лагере Арнольда схватили люди Папы и тайно доставили в обратно Рим, где его казнили, а тело сожгли. В 1165 году были арестованы и преданы суду в городе Альби некоторые предводители катаров, а через три года таинственно погиб ересиарх Никита – глава балканских богомилов, пытавшихся установить связь с альбигойцами. Позже, в 1170–1172 годах, специальные вооруженные отряды куриального ведомства охотились на последователей отступника Пьетро Вальденса… И это далеко не все истории, к которым приложили руку агенты конгрегации по чрезвычайным делам. Следствием – по-латыни называвшимся «inqisitio» – занимались особо назначенные священники, а вот «грязную» работу приходилось выполнять мирянам, умевшим слушать, смотреть, делать выводы и, конечно, управляться с клинком.

Человек, написавший Конраду Монферратскому странное короткое письмо, трудился, как знал маркграф, на римскую курию с 1181 года и весьма отличился своими подвигами. Однако после победы аристократической партии, избравшей Папой нынешнего понтифика Климента III, герою пришлось спешно покинуть Рим – он поссорился с новым префектом тайной службы Ватикана, и, зная слишком многое, оказался в списке «нежелательных» – сие означало, что его жизнь висит на волоске.

Конрад знал этого человека под самыми разными именами, но предпочитал прозвище – «Данни». Как однажды объяснил его конфидент, так в горах на севере Британии, где вроде бы находилась родина Данни, называли маленьких потусторонних существ, отчасти похожих на домовых – сообразительных, неуловимых и коварных.

Данни родился дворянином, но, как и все кельты, был преизрядным варваром. Благородное происхождение не поднимало его в глазах цивилизованных европейцев выше конюха или золотаря. Прошлое Данни оставалось темным и загадочным, однако из определенных намеков Конрад сделал вывод, что его знакомый принимал какое-то участие в шотландском мятеже 1180 года, когда король Генрих II вынудил скоттов принести вассальную присягу короне Англии. Потом он каким-то образом перебрался в Рим, был замечен молодым кардиналом Пьетро Орсини (наверное, получив рекомендации) и вскоре – не позже наступления 1182 года – начал выполнять поручения службы, занимавшейся особыми делами…

Опала всегда приходит нежданно. Через пять лет Данни с помощью Орсини спешно покинул Рим, а поскольку старинная латинская семья кардинала поддерживала дружеские отношения с Монферратами, монсеньор Пьетро порекомендовал своему порученцу на время, пока буря не утихнет, укрыться в замке маркграфа Конрада. Там они и познакомились. Умевший подбирать себе верных сторонников Конрад тогда же предложил Данни пойти к нему на службу: Монферрат понимал, что этот человек многое умеет, располагает весьма опасными секретами, и, что немаловажно, умеет изобразить из себя как благороднейшего дворянина, так и разбитного наемника. Его долго учили, как не вызывать подозрений.

Данни отличался сдержанной циничностью, в равных долях перемешанной с изрядным презрением к человечеству, хладнокровием, самоуверенностью и абсолютным бесстрашием – если он брался за дело, его не могло оставить никакое препятствие и никакие враги. Конрад еще не встречал второго подобного бойца, правда, на турниры его выпускать не стоило: тут бывший посланник Ватикана не признавал никаких правил и стремился убить своего противника – быстро и незамысловато.

Риск, конечно, оставался. Доверить малознакомому человеку величайшую тайну, которой владели лишь очень немногие, Конрад не мог. Но выяснилось, что варвар смыслит не хуже самого мудрого ритора из Сорбонны – выполняя отдельные поручения Монферрата, Данни меньше чем за год сам докопался до сути. И почему-то полностью поддержал невероятный замысел честолюбивого маркграфа. Видимо, сыграла роль извечная кельтская тяга к авантюрам, причем чем безумнее выглядел план, тем лучше. Конрад получил вернейшего сподвижника, трудившегося, однако, не просто ради идеи – Монферрату пришлось клятвенно пообещать, что в случае успеха он обеспечит Данни все: деньги, титул, земли и защиту от прежних врагов.

Но до этого еще предстояло пройти длинной дорогой, ведущей по краю бездонной пропасти.

– Ты мне нужен здесь, – тихо обратился Конрад к хлопьям пергаментного пепла, разлетевшимся по полу, – и с бумагами. Правильно сказал Ибелин: остается лишь надеяться… И я надеюсь.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Откровенные беседы на лоне ночи

2 октября 1189 года, глубокая ночь и далее.

Мессина, королевство Сицилийское.

Праздник завершался.

Часть гостей, в основном люди пожилые, устроились ночевать в замке и пристройках. Их благородные наследники продолжали кутить вовсю, благо еды на столах оставалось более чем достаточно, винная река не иссякала, да и ночь являлась самым чудесным временем суток для легких заигрываний, душевных разговоров и составлений планов на будущее.

Слегка выбившаяся из сил Беренгария подсела к Элеоноре, поделиться впечатлениями о гостеприимстве короля Танкреда, а Казаков наконец-то получил возможность нормально поесть. Торжественные церемонии благополучно остались в прошлом, а посему новый оруженосец сэра Мишеля безо всякого смущения прихватил с королевского стола копченого цыпленка, немного зелени и тушеных овощей, после чего уселся на специально поставленные за креслами венценосцев невысокие сиденьица и заработал челюстями, отправляя обглоданные косточки в кошачью клетку. Удивительная египетская скотинка, перешедшая в собственность наваррской принцессы, принимала подношения с благосклонностью и величием особы, приближенной к трону.

– За хвост бы тебя потягать, чтоб не воображала, – сквозь набитый рот обратился Казаков к кошке, но та лишь лениво зевнула и, задрав ногу, принялась вылизывать розовый зад.

Крайне недовольный разговором с матерью Ричард Львиное Сердце отрешенно фланировал по залу, небрежно кивая пытавшимся завести с ним разговор девицам, на лицах которых мелькало крайне озадаченное выражение. Все видели, что невеста короля полный вечер отдавала предпочтение неизвестному никому мессиру, выглядевшему по сравнению с Ричардом совершеннейшим заморышем. Ростом не особо вышел, худощав, лицом походит на сарацина. Что особенного нашла в этом наваррце принцесса?

Уже вовсю разгуливали пущенные неизвестно кем слухи. Будто бы верный спутник Беренгарии – ее сводный брат, незаконный сын короля Санчо, или, еще чище, вдохновенный влюбленный, который завтра вызовет Ричарда на поединок ради обладания сердцем благородной девицы… Впрочем, подобные сентенции более относились не к реальной жизни, а к сюжетам «Песни о Роланде», но как же занятно было наблюдать столь бросающуюся в глаза привязанность госпожи Беренгарии к таинственному молодому человеку, даже имени которого никто не знал!

– По-моему, наш приятель влип, – сообщил Гунтер сэру Мишелю, выслушав очередную невероятную историю о наваррке и ее паладине. – Тебе не кажется, что все слишком показушно? Меньше чем за сутки Беренгария ну никак не могла в него влюбиться! Не в королевских это правилах. Да и влюбляться-то, честно говоря, не во что. Ричард куда привлекательнее.

– М-м-м… – глубоко и очень нетрезво кивнул рыцарь. – Не беспокойся. Элеонора знала, что делала. Не забивай себе голову всякой ерундой.

– Ерундой? – ахнул Гунтер. – И ты вот это называешь ерундой?

Изрядно опьяневший норманн не видел, как Беренгария, шествуя рядом с мессиром оруженосцем, приблизилась к большому, но тесному кольцу дворян, следивших за песенным состязанием. Собственно, оно заканчивалось несомненной победой Бертрана де Борна – он сумел вспомнить наибольшее количество баллад и исполнял их весьма прочувствованно, в то время как шевалье де Монброн более упирал на свой красивый голос и аффектацию.

Перед принцессой расступились, Бертран поклонился Беренгарии, низко опустив лицо, дабы скрыть ухмылку самого гадкого вида, а Робер де Монброн припал к ногам принцессы и поцеловал краешек ее платья.

– Позвольте мне поучаствовать, – громко сказала Беренгария, иронично поглядывая на мессира де Борна. – Даже в отдаленной Наварре девиц учат играть на виоле. Правда, я сама отнюдь не сочиняю лэ, но помню многие чудесные песни…

– Ваше королевское высочество доставит всем собравшимся райское наслаждение своим отточенным умением, – пропел Бертран де Борн. Галантные слова из него вылетали, как болты из арбалета. Где-то справа маячил огорченный Ричард, заинтересовавшийся речами будущей жены, способной принести ему сто пятьдесят тысяч безантов приданого. Самое время поухаживать, после эдаких-то новостей!

Кто-то из молодых приволок тяжелый дубовый стульчик с бархатной подушечкой, Беренгария приняла виолу из рук блистательного де Борна, пробежалась пальчиками по светлым полупрозрачным струнам, и вдохновенно обвела взглядом поклонников божественного искусства.

– Это лэ сочинила сорок лет назад светлейшая королева Элеонора Аквитанская, – начала Беренгария. Принцесса говорила чистейшую правду – королева-мать во времена ветреной молодости частенько писала неплохие стихи, единственно, ее песни не получили широкой известности. Истинный дар менестреля признавался только за мужчинами. – Я слышала, будто мадам Элеонора посвятила свою канцону нескольким близким ей людям, среди которых, как гласит легенда, имелся даже сарацин, султан Конийского княжества.

Толпа, окружившая Беренгарию, замерла в предвкушении. Истории о похождениях английской королевы в молодые годы давно отошли в разряд романтических преданий, которые хорошо рассказывать впечатлительным девушкам в зимние вечера.

Сама легендарная личность по-прежнему восседала за столом и хитровато улыбалась.

Беренгария, вполне умело сыграв на виоле вступление, начала петь глубоким, мелодичным голосом:

Весенний вечер был таинственен, как дым,Когда ласкал меня ты взглядом сладострастным,Ты мне любовь свою дарил,О вечном счастье говорил,Что будет мир принадлежать лишь нам двоим.Но твой соперник был решителен и строг,Меня он вырвал из пленительных объятий,Беречь поклялся, словно брат,А в небесах горел закат,Зачем, мой милый, ты меня не уберег?С Судьбою нет силы бороться,Пришел расставания миг…А сердце хотело любви без господстваПрозрачной, как горный родник.

Сладко шокированное общество затаило дыхание. Лэ оказалось не то, чтобы слишком вольным, но притягательно-несдержанным. К тому же Беренгария во время исполнения постоянно смотрела на одного-единственного человека – того самого смуглого оруженосца, с раннего вечера неотступно следовавшего за принцессой.

Казаков понимал одно слово из десяти, ибо в песне использовались и норманно-французские, и аквитанские фразы, однако заметил, что на него начали поглядывать не без интереса. Особенно старались сопровождавшие кавалеров расфуфыренные красотки.

«Да в чем дело-то? – сдвинул брови оруженосец. – Песенка явно про любовь и такое впечатление, что обращена в мой адрес. Беренгария совсем свихнулась или я каких-то местных традиций не знаю? Вон же Ричард стоит! Мрачный, что туча грозовая».

Ричард постепенно начинал ревновать. Будучи человеком крайне импульсивным, он решил как можно быстрее поговорить с Беренгарией – извиниться за безобразную сцену, разыгравшуюся прошлым утром в гавани. Наверное, принцесса вбила себе в голову, что будущий муж заранее терпеть ее не может и осталась верна своему прежнему избраннику – у любой незамужней девицы непременно обнаружится пламенный воздыхатель. Либо же наваррка намеренно изводит Ричарда невниманием и любезностью к какому-то деревенщине, не умеющему даже правильно носить перевязь! Король на протяжении песни то краснел, то зеленел, и подумал, что с мессиром в одежде наваррского двора следует выяснить отношения. Причем немедленно!

Беренгария старалась. Ее голос становился все более проникновенным, черные глаза буквально пожирали Казакова, а осанка, для человека, знакомого с языком жестов, выражала доселе тайные, но вдруг вырвавшиеся на свободу чувства. Бертран де Борн откровенно посмеивался.

Мой новый рыцарь захотел скрепить союз,Мою свободу он сковал сильнее цепи,И узел страсти роковойВсе туже стягивал рукой,Покуда смерть не разорвала наших уз…Поклонник следующий мой был просто слаб,И тем скорее стал рабом моих желаний.Но не сойдутся никогдаЛюбовь и власть, как «нет» и «да»,Как не сравнится с искрой яркая звезда!Во мраке, без пищи и солнца,Он прелесть мою возносил…А сердце хотело любви без господства,Прозрачной, как горный берилл.

Судя по всему, Беренгария могла праздновать заслуженный триумф – ее единственного выступления хватило, чтобы завладеть симпатией всех присутствующих. К тому же начал действовать непреложный закон куртуазии: в любом состязании всегда отдается предпочтение даме, сколь не были бы достойны и талантливы ее соперники. Последний аккорд заглушили обычные восторженные возгласы.

Король Ричард не выдержал. Во-первых, молодой нахал, которому наваррская принцесса посвятила лэ, поклонился ей с невероятно спесивым видом, истолковывавшимся одновременно как проявление благосклонности или же пресыщенности. Во-вторых, Беренгария ответила этому безродному оруженосцу глубоким реверансом, мгновенно замеченным всеми дворянами.

Ричард шагнул вперед, не раздумывая. Повод для ссоры лежал на поверхности, оставалось лишь облачить его в надлежащие для рыцаря одежды. А завтра утром мессир оруженосец будет валяться на земле с пробитым острием копья горлом! Свою королевскую и мужскую честь Ричард был готов отстаивать до последнего.

– Восхитительно! Я так счастлива! Я не слышала эту песню долгие годы!

Ричард едва не наткнулся на вышедшую в середину круга матушку. Элеонора незаметно подошла к слушателям и теперь всем своим видом выражала искреннюю радость. Однако король заметил, как мать бросила на него убийственный взгляд, заставивший Ричарда остановиться на полушаге.