Творцы апокрифов [= Дороги старушки Европы]

— Аугишки, водяная лошадка.

— Эквиски, — в произношении Дугала непонятное слово прозвучало более гортанно и сухо. Внимательно слушавший библиотекарь обреченно пробормотал:

— Буквами такое все равно не записать…

— У вас замечательное собрание, — молчавший доселе Гай отважился перевести беседу в иное русло, нежели рассуждения о передаче звуков гаэльского языка с помощью латинских букв. — Можно узнать, сколько тут книг?

— Три тысячи восемьсот сорок девять инкунабул и свитков, — не задумываясь, ответил отец Ансельмо. — Не считая тех, что куплены недавно и еще не внесены в общий кадастр, а также тех, которые нуждаются в переписывании. Ежели придерживаться уложений о мирской и вещной собственности, библиотека принадлежит не мне, а графам Редэ. Я — всего лишь заноза, которую они вынуждены терпеть, ибо кто еще станет поддерживать надлежащий порядок в этом хаосе? — он небрежно обмахнул высохшей рукой хранилище со всеми его многочисленными шкафами и нагромождениями томов, и с легкой иронией поинтересовался: — Вы пришли проведать захлебнувшегося в море чернил старика или вам надобно что-то из хранящегося здесь?

— И то, и другое, — думая о предстоящем разговоре, сэр Гисборн весьма рассчитывал на помощь Франческо, но, бросив мимолетный взгляд по сторонам, не удивился, застав попутчика снова углубившимся в пристальное изучение очередного сокровища. Изабель бродила между шкафов, рассматривая кожаные переплеты, украшенные позолотой и крохотными цветными камнями, иногда осторожно дотрагивалась до них, словно проверяя, настоящие ли книги перед ней. Мак-Лауд нашел маленькую лестницу-стремянку, с помощью которой дотягивались до содержимого верхних полок, уселся на нее и с рассеянным любопытством глазел по сторонам, прислушиваясь к беседе. Лестница угрожающе поскрипывала, намекая, что ее не предназначали для таких тяжестей. — Нам… — в мыслях Гай махнул на все рукой. В конце концов, они ничем не рискуют. Либо библиотекарь скажет, что подобной книги в собрании замка нет, либо она есть. В худшем случае их попросят удалиться и не мешать занятому человеку. — Мы хотели бы увидеть один труд… Он либо называется «Lapis exillis», либо имеет непосредственное отношение к предмету, обозначаемому этими словами.

Заметив хмурую настороженность, появившуюся на морщинистой физиономии отца Ансельмо, Гай торопливо добавил: — Мессир Бертран дал нам разрешение.

— Мессир Бертран или его сын? — зачем-то уточнил старик.

— Рамон, — сообщил со своего насеста Мак-Лауд.

Повисло долгое молчание, нарушаемое шорохом перелистываемых Франческо страниц и почти неслышными шагами Изабель, причин которого Гай не понимал. Что особенного может заключаться в десятке исписанных листов, наверняка созданных давно умершим человеком?

— Хорошо, — наконец отрывисто бросил библиотекарь, поднялся, ухватившись за перила, и зашаркал вверх по ступенькам, проворчав: — Вам придется немного посидеть тут и подождать.

Он доковылял до двери второго этажа и скрылся за ней. Компаньоны вопросительно переглянулись.

— Все-таки я оказался прав, — заметил Гай. — Это книга.

— Зато я догадался спросить у мессира Бертрана об этих словах, — восстановил справедливость Дугал. — Хотя по-прежнему не знаю, как про них могло стать известно Лоррейну и что все это означает, — он дотянулся до ближайшей полки, аккуратно взял первую попавшуюся книгу, повертел в руках и, так и не открыв, поставил на место, озадаченно вопросив: — Зачем их так много? Про что они? Я еще понимаю, когда записывают о полезных или интересных вещах — про иные страны, про минувшие сражения или истории о великих людях, живших на этом свете до нас… Но когда богословы изводят целые телячьи стада на препирательства друг с другом по поводу того, из чего творился мир — из Божественного Ничто или Божественного Слова, или что было вначале — курица или яйцо, и…

— Множат сущности без необходимости, — дополнил Франческо, не отрываясь от книги. — За деревьями не видят леса, решают, что реальнее — субстанция или ощущение… Вот, послушайте, тут хорошо сказано… — он помолчал, перекладывая прочитанное в уме с латыни на понятный его спутникам язык, затем нараспев процитировал: — «Одно дело, что некоторая вещь находится в уме, и нечто другое — усмотрение того, что она существует. Даже невежда, будет, следовательно, убежден, что существует нечто в мысли, больше чего нельзя помыслить, ибо, как только он услышит это суждение, он его поймет, а то, что мы понимаем, существует в уме. Но, больше чего нельзя помыслить, несомненно, не может существовать исключительно лишь в нашем уме, ибо, если мы примем, что оно является исключительно лишь мыслимым, то мы также можем принять, что оно существует. Следовательно, если бы то, больше чего нельзя помыслить, находилось только в уме, тогда то, больше чего нельзя помыслить, было бы чем-то таким, больше чего можно помыслить. Но ведь это явно невозможно. Существует, следовательно, без сомнения, как в уме, так и в предмете нечто такое, больше чего нельзя помыслить…»

— Чего? — тоскливо переспросил Гай. Он понял все произнесенные слова, однако никак не мог составить из них некую цельную, завершенную картину, которая, похоже, была очевидна для Франческо. Мак-Лауд, посмотрев на вытянувшуюся физиономию ноттингамца, скривился, отчаянно пытаясь заглушить нарастающий смех, но все-таки не выдержал и приглушенно зафыркал.

— Это кто сказал? — донесся откуда-то из-за полок приглушенный голос Изабель. Франческо заглянул в начало книги, где стояло имя автора:

— Ансельм из Кентербери. По-моему, это ваш соотечественник.

— Твой, твой, — ухмыляясь, покачал головой Дугал. — Из Аусты в Пьемонте. Он только в конце жизни перебрался на Остров — когда умер великий Ланфранк и сынок Вильгельма Бастарда, тоже, кстати, Вильгельм, подыскивал, на кого бы нацепить титул следующего архиепископа Британии.

Франческо недоверчиво прищурился, а сэр Гисборн вовремя прикусил язык, не дав сорваться вопросу «Откуда ты знаешь?». Не то, чтобы он внезапно перестал доверять шотландцу, просто за несколько последних дней он намного продвинулся в изучении сложной науки подозрительности. Любой имеет право на сохранение собственных тайн, но должен не забывать, что его секрет обязательно попытаются раскрыть.

* * *

Библиотекарь вернулся скорее, чем предполагала заранее подготовившаяся к долгому и скучному ожиданию компания. Впрочем, скучать предстояло только господам рыцарям, ибо их попутчики увлеченно рылись в книжных россыпях, точно белки, наткнувшиеся на залежи орехов, перебрасываясь незнакомыми именами и названиями, словно напрочь позабыв о нависающей над ними всеми угрозе.

Хранилище рукописей замка Ренн Гаю откровенно не понравилось. Ему мерещилось, что книги смотрят на них и перешептываются голосами людей, чьи кости давно истлели в земле, и он втайне обрадовался, когда по балкону зашлепали стертые сандалии отца Ансельмо. Монах принес с собой ничем не примечательную книгу, из тех, что называются «in quarto» — «в четверть листа», переплетенную в выцветшую, некогда синеватую кожу, и украшенную по краям шлифованными бляшками розово-черного оникса. Он молча прошел к своему столу, отодвинул лежавшие на нем рукописи и наполовину переписанную книгу, и водрузил принесенный фолиант посредине, кратко сказав: «Вот».

«И что с ней делать? — опешил сэр Гисборн. — Просто полистать с умным видом? Да, для мессира Бертрана и Рамона эта вещь имеет некое особенное значение, но только для них!»

Он осторожно поднял книгу и раскрыл на первой попавшейся странице, решив, что немного посмотрит в нее, а потом небрежно окликнет Франческо — пусть попытается выяснить, о чем здесь говорится. Рукопись не выглядела слишком старой, и даже скудных познаний Гая о книжном деле хватило, чтобы догадаться — это не подлинник, а позднейшая копия с некоего текста. Глаз выхватил несколько строчек, но намерение сэра Гисборна прочитать их с треском провалилось. Книгу написали на старинной латыни, многословной, вычурной и непонятной. Он натыкался на знакомые слова, однако не осознавал смысла громоздких предложений.

Отец Ансельмо, дабы не мешать своим гостям, отошел к книжному шкафу и сделал вид, будто целиком занят перестановкой книг. Гай отчаянным жестом подозвал Мак-Лауда и выразительно ткнул пальцем в развернутый фолиант, прошептав:

— Я тут ни слова не понимаю. Может, Франческо разберет нам хоть несколько фраз — про что здесь написано?

— Нет, — отрезал Дугал, заставив компаньона удивиться и насторожиться. Шотландец забрал книгу, открыл ее на последних страницах и вдруг кивнул, точно нашел искомое. — Не надо, чтобы они ее видели, особенно Изабель.

— Почему? — недоуменно спросил Гай. — Ты знаешь, что это за книга? Расскажешь?

— Как-нибудь потом, — отмахнулся Мак-Лауд.

— Я хотел бы услышать сейчас, — сэр Гисборн решил проявить настойчивость. — Что ты скрываешь?

— Ничего. Верни книгу и пойдем отсюда.

— Дугал, — медленно проговорил Гай. — Мне не нравятся твои затеи с секретами. Они уже принесли смерть одному человеку. Почему бы тебе не…

— Это то, что вы искали? — из-за шкафа высунулся Франческо, и, прежде чем Мак-Лауд успел отдернуть руку, преспокойно взял ставшую причиной ссоры рукопись, открыл ее и начал листать. По мере того, как число листов слева возрастало, итальянец сначала растерянно приоткрыл рот, затем точно окаменел, сжав губы в узкую щель, несколько раз оглядывался, проверяя, далеко ли мистрисс Изабель, а на последних страницах его лицо приобрело никогда не виданное Гаем ранее выражение — смеси испуга, недоверия, восхищения и тревоги одновременно. Он с треском захлопнул книгу, протянул ее Дугалу и бесстрастным, скучающим тоном произнес:

— Весьма познавательный и любопытный труд. Я бы сказал — крайне любопытный.

— Я думаю то же самое, — согласился Мак-Лауд, но Гай понял — произнесенные слова ничего не значили, главное осталось невысказанным. Франческо, быстро уразумевший, что стал невольным соучастником в сохранении некоей тайны, сделал вид, будто ничего не произошло, а ведь он догадался о возможном содержании книги, прочтя всего несколько отрывков. Этих двоих сейчас объединил заговор молчания, вернее, не двоих, троих — отец Ансельмо наверняка отлично знает, чему посвящен томик в блекло-синей обложке. И только он, милорд Гай Гисборн, выполняет тут роль набитого соломой чучела, на котором все, кому не лень, упражняются в точности метания клинков!

— Гай, не злись, — очень тихо и быстро пробормотал шотландец. — Придет время и я все объясню. Френсис, разыщи Изабель, скажи: мы уходим… Господи-боже-ты-мой, почему именно мне всегда выпадает разгребать чужое дерьмо? — последнее маловразумительное высказывание компаньона слилось для Гисборна в одно длинное слово, он повернулся, испытывая давно забытое чувство подростка, не принятого сверстниками в непонятную и захватывающую игру, и внезапно, как вчера вечером, догадался, какие слова ему надлежит сказать.

— Отец Ансельмо, спасибо за книгу, — он поразился, насколько непринужденно и спокойно звучит его голос. — Это не совсем то, что нам требовалось для разрешения нашего небольшого спора, однако тоже представляет определенный интерес… Кстати, можно задать вам один вопрос? Вам случайно не знаком человек по имени Лоррейн? Бродячий певец Лоррейн из Прованса?

Если бы Гай мог, он сейчас с величайшим удовольствием показал компаньону самый непристойный жест, какой знал, и крикнул: «Вот тебе!» Выражение лица Мак-Лауда в точности соответствовало простонародной поговорке «Мешком из-за угла стукнули», и он наверняка честил себя последними словами за то, что не догадался спросить первым. Франческо и пришедшая за шум Изабель помалкивали, выжидая.

— Лоррейн? — задумчиво повторил библиотекарь, словно не расслышав. — Да, я его знаю. Его здесь многие знают. Хороший певец, странный человек. Кое-кто кличет его безумным, другие называют его пророком, что вполне сходится. Пророки видят мир не так, как обычные люди, и неудивительно, что они кажутся нам лишенными рассудка. Однако Лоррейн, насколько я могу судить, вполне разумен. На свой лад.

— «Лоррейн» — имя или прозвище? — вмешался Франческо.

— Не знаю, сын мой. Если имя — мне неизвестен христианский святой, которого бы так называли, — отец Ансельмо пожевал губами и негромко продолжил: — Да и среди языческих божков, если на то пошло, я не отыскал никого с похожим наименованием. Если ж «Лоррейн» — фамилия, то в нашей округе нет такой семьи. Возможно, это в самом деле его прозвище, которое ничего не означает. Так он зовет себя, и так все зовут его.

— Откуда он родом, вы тоже не знаете? — утвердительно проговорила Изабель. Старик кивнул. — А почему его считают предсказателем?

— Его песни сбываются, — кратко и внушительно ответил библиотекарь. — Всегда или почти всегда. Почему он вас интересует?

— Мы столкнулись с ним по дороге сюда, — честно сказал Гай. Отец Ансельмо понимающе хмыкнул:

— Те, кто встречают его в первый раз, еще долго будут думать: мы видели нечто, чего не должно быть и что, тем не менее, существует. Лоррейн — такая же живая легенда наших краев, как источник Магдалины или волкодлак из Редэ. Но источник несет благодать, волк-оборотень — погибель, а Лоррейн — тревогу. Всегда только тревогу — о завтрашнем дне, о жестокости мира и людей, и о молчании Господа.

— Хотелось бы знать, кем его полагают в аббатстве Алье? — вроде бы про себя, но так, чтобы услышали все, пробормотал Франческо, и сам ответил: — Наверное, редкостным смутьяном. Или колдуном.

— И в Алье, и в Сент-Илере, моей обители, облегченно вздохнут в тот день, когда изловят этого типа и затолкают за решетку, — согласился библиотекарь. — Однако вряд ли я застану сие радостное событие. Жители края не слишком жалуют Лоррейна, но не дают его в обиду. Они защищают его от слишком рьяных монахов, предоставляют ему кров и пищу, и, видимо, надеются когда-нибудь услышать от него, что к ним придут счастливые времена. Он мог бы сложить такую песню, да только не делает этого, — отец Ансельмо искоса глянул на внимавшую компанию и как бы невзначай заметил: — На вашем месте я бы тоже не слишком уповал на то, что все образуется само собой.

— Конечно, — многозначительно согласился Франческо, вежливо, но непреклонно потянув мистрисс Изабель за собой к выходу. Господам рыцарям оставалось только последовать за ними, расставшись с успокаивающей тишиной библиотеки и ее характерным, образующим неповторимый аромат древности, запахом — пыль, слежавшиеся пергаменты, дерево, и присутствующий где-то на границе человеческого восприятия привкус тлена, напоминающего, что ничто не вечно в этом мире. Отец Ансельмо, по-птичьи наклонив голову и оттого став еще больше похожим на старого филина, стоял возле своего обширного стола, рассеянно поглаживая переплет загадочной книги, и, похоже, обдумывал какое-то не слишком приятное, но необходимое решение.

Снаружи немного потеплело, хотя порывистый ветер и не думал прекращаться. Франческо и девушка ушли вперед, остановившись у невысокой каменной ограды, протянувшейся вдоль среза верхнего двора, и разглядывая происходящее внизу. Мак-Лауд остановил Гая на ступенях хранилища книг, миролюбиво проговорив:

— Послушай, я всего лишь не хотел тебя втягивать…

— Тебе не кажется, что несколько поздновато начинать проявлять заботу о моей безопасности? — огрызнулся Гисборн. — Если ты еще не заметил, мы давным-давно с головой замешаны в дела, которых совершенно не понимаем! И память мне подсказывает, что мы вроде как на равных участвуем в происходящем. Я имею право знать хотя бы часть известного тебе. Что ты затеваешь? Только не говори «ничего», не поверю. Ты ведь сразу понял, какая это книга, и я сомневаюсь, что тебе удалось прочесть в ней хотя бы слово! Значит, ты знал заранее и сейчас только убедился…

— Хватит, хватит, — Дугал невесело хмыкнул и поднял обе руки ладонями вверх, показывая, что не собирается вступать в спор и признает правоту компаньона. — Ты умнеешь с каждым прожитым днем, а я вроде как слегка перемудрил. Ты можешь поверить мне на слово? Обещаю, вечером все расскажу.

— Хайме тоже сказал — «завтра расскажу», и чем все кончилось? — сварливо буркнул Гай, уже зная, что согласится. — Вдруг ты не доживешь до вечера?

— Меня не настолько легко прикончить, — с всегдашней беспечностью пожал плечами шотландец. — Так что, будем злиться друг на друга или все-таки попытаемся найти выход из этого каменного мешка?

— Я бы предпочел поскорее оказаться за воротами, — кивнул сэр Гисборн и спросил: — Как думаешь, их россказни о волкодлаке — чистая выдумка или?..

— Нет никаких волкодлаков, — раздраженно отрезал Мак-Лауд. — Это сделал человек, и хорошо бы нам додуматься, кто именно. На этой треклятой вечеринке постоянно кто-то входил и выходил, да к тому же совершенно необязательно, чтобы убийца был из числа гостей. Три дня… — он задумчиво прикусил губу. — Мне вовсе не улыбается знакомство с монахами из Алье. Можно выдержать определенное количество занудных расспросов, а потом все равно сделаешь ошибку, и готов повод для обвинения в оборотничестве, колдовстве, ереси и чем угодно.

— Ты действительно полагаешь, все может зайти так далеко? — встревожился Гай.

— Лучше сразу готовиться к худшему, — серьезно ответил Дугал. — Тебе повезло, ты еще ни разу не сталкивался с братией из Inquisitio, они и близко не стояли к, скажем, отцу Колумбану с его отеческими увещеваниями. Не знаю, каковы здешние, но те, что гонялись в Полуночной Италии за вальденсами — бр-р!..

— Идите сюда, — сэр Гисборн только сейчас заметил, что Франческо уже давно машет им рукой, обеспокоено заглядывая через парапет. Подойдя, компаньоны с некоторым изумлением узрели внизу деловитую суету, неизменно предшествующую сборам в дорогу. Возле конюшни топтался с десяток оседланных лошадей, под ногами у слуг вертелась пара короткошерстных длинноногих собак — местных гончих, и становилось ясно — кто-то решил отправиться на прогулку по окрестным холмам.

— Замок же закрыт, — удивленно напомнил Франческо.

— Не для хозяев, — грустно и тихо проговорили рядом. — Это Рамон и Тьерри.

Поспешно развернувшись, Гай столкнулся с печально-внимательным взглядом невысокой девушки («Девочки!» — в очередной раз напомнил он себе), взявшейся непонятно откуда, возможно, прямо из замшелых камней Ренна. Бланка де Транкавель, казавшаяся крохотной даже по сравнению с Изабель, безбоязненно смотрела на них из-под низко надвинутого капюшона черного плаща.

— Леди Бланка… — несколько растерянно пробормотал Гисборн. — Примите наше сочувствие…

— Что я буду делать с вашим сочувствием? — спокойно и жестко спросила девочка. — Украшу им стену в спальне? Мне нужно не сочувствие, а жизнь того, кто убил моего брата.

— Не слишком-то милосердно для благородной девицы, — с легкой укоризной заметил Мак-Лауд.

— Зато справедливо, — Бланка отбросила капюшон и с мрачным вызовом посмотрела на возвышающегося над ней человека. — Хайме ничем не провинился ни перед Богом, ни перед людьми.

Поскольку никто не нашелся с ответом, она прошла между гостями замка, посмотрела на хлопоты в нижнем дворе и согласно кивнула:

— Конечно, Рамон и Тьерри. Странно, что Гиллем не потащился вслед за ними.

— А куда они собрались? — неожиданно полюбопытствовал Дугал.

— В холмы над Од, за лигу или две отсюда к полудню, — проговорила девочка, высматривая среди передвигающихся внизу фигурок кого-то определенного. — Там хорошая соколиная охота, — она наклонилась вперед и звонко выкрикнула: — Эй, Тьерри! Когда вы вернетесь?

— Сегодня, ближе к ночи, или завтра днем! — донесся в ответ глуховатый, слегка растягивающий слова голос.

«У них родственника убили, не сегодня-завтра пожалует делегация из епископства, разыскивать волкодлака, а они как ни в чем не бывало отправляются гонять зайцев или кто у них тут водится, — изумленно подумал сэр Гисборн. — Конечно, здешнее семейство отличается изрядными странностями…»

— Сомневаюсь, что им удастся добыть хотя бы самую неповоротливую цаплю, — словно услышав размышления гостя, вздохнула мадам Бланка, почему-то обращаясь к Мак-Лауду. — По-моему, им просто хочется уехать отсюда и подумать, как нам жить дальше.

— Их можно понять, — согласился шотландец, тоже бросив взгляд на хлопоты внизу. Гаю послышались в голосе компаньона подозрительные нотки, те самые, предвещавшие рождение нового невероятного замысла, и он пообещал себе, что приложит все усилия, дабы отговорить Дугала от задуманного. Неужели ему недостает уже имеющихся неприятностей?

Глава четырнадцатая

Под охотничьей луной

9 октября 1189 года, поздний вечер — 10 октября 1189 года, ночь.

Замок Ренн-ле-Шато и его окрестности, Лангедок.

Человек, удобно сидевший на груде заросших полынью валунов, рассыпанных в опасной близости от среза длинного каменистого откоса, пристально смотрел вниз, в медленно затягиваемую вечерним сумраком долину. Здесь, на облюбованной им вершине, призрачный осенний день ненадолго задержался, и, когда он поднимал взгляд, ему открывался багровый краешек ныряющего в далекий океан солнца. Внизу расстилались владения наступающей ночи, мелькали огоньки разжигаемых костров. В тишине он отчетливо слышал перекликающиеся голоса, фырканье уставших лошадей и недовольный клекот голодных охотничьих соколов. Он различал даже шоркающий звук кремня, шелест материи разворачиваемого походного шатра и стук топоров — слышал и видел все, оставаясь незамеченным, хотя устроился прямо над разбиваемым лагерем. При желании он мог запустить камешком точнехонько в вывешенный над костром котелок. То-то бы поднялся крик!

К сожалению, ему не требовалась паника. Во всяком случае, не требовалась сейчас. Люди внизу должны оставаться в неведении относительно его присутствия. Поэтому он продолжал сохранять неподвижность, сливаясь с выгоревшей на солнце и начавшей вянуть травой, камнями и вечереющим небом. Это тоже входило в Игру — иногда лучше повременить с нападением и потратить время на тщательное изучение обстановки.

«Сделай одно верное движение и добейся успеха, вместо того, чтобы совершить десять ошибочных, — так говорил человек, научивший его обращаться с мечом, и доказавший, что в руках знающего человека любой предмет превращается в оружие, а когда не остается ничего — всегда можно использовать данное от Бога, то есть самого себя. — И не суетись! Почему ты вечно суетишься, дубина?»

Теперь он мог вспоминать давние уроки с благодарностью, и втайне удивляться, как у его наставника хватило терпения возиться со столь неподатливым материалом, звавшимся Дугалом Мак-Лаудом, и вколотить в упрямую шотландскую голову толику здравомыслия. «Вколотить» в прямом смысле этого слова — наказание за любую допущенную ошибку, за невнимательность, просто за попытку отлынивать было быстрым и очень болезненным.

Он мельком проверил, как дела у его подопечных — три костра, смутно белеющий большой шатер, рядом другой, поменьше, мелькающие на фоне огней людские тени. Сокола замолчали — получили свою порцию вяленого мяса и успокоились. Теперь ему предстоит долгое ожидание, о чем он ни капли не сожалел. Ему нравилось слушать пролетающий над горами ветер и глядеть на отблески последних солнечных лучей, очерчивающих позолоченную кайму вокруг низко висящих, плоских серых облаков. Он считал себя довольно жестким человеком, не склонным отвлекаться на пустяки — таким его воспитывали, таким он и вырос — однако в мире существовали вещи, которые всегда заставляли его остановиться и просто посидеть вот так, ни о чем не думая и никуда не спеша. Если признаться честно, в глубине души он оставался почти таким же мечтателем, как, допустим, Франческо, и это ему тоже нравилось. Чего бы он стоил, умей только убивать?

Именно затаенная мечтательность чаще всего подсказывала ему верные решения — основанные не на холодных, трезвых рассуждениях, а на мгновенных вспышках догадок, приходящих ниоткуда, словно бы из пустоты. Кто-то из его ученых друзей однажды разъяснил ему: такое чувство называется «интуиция», и имеется у всех людей, только одни умеют его развивать и использовать, другие же предпочитают не обращать внимания. Друг еще брякнул, не сообразив, будто эта самая «интуиция» частенько встречается среди варварских народов, потом долго извинялся, не замечая, что его собеседник вовсе не обиделся. В те времена ему приходилось тяжеловато — он учился оставаться варваром в глазах всего остального мира, хотя такое занятие ему было вовсе не по душе. За десять лет странствий он так и не полюбил города, хотя быстро освоил правила их суетливой жизни и находил в ней много интересного. Этого в нем не удалось сломать никому — он все равно остался собой, Дугалом из клана Лаудов, человеком, умевшим замечать мелочи, выбираться из трудностей жизни, как лосось выбирается из самых невообразимых порогов, и твердо помнившим: в этом мире только Бог один за всех, каждый же из живущих — сам за себя.

Еще города и их обитатели научили его Игре, заполнив чернеющий провал недоумения в его душе. «Мир — не только поле боя, — говорили они. — Мир — вечный спор, непрекращающийся поединок. Ум против ума, сообразительность против сообразительности, хитрость против хитрости. Можешь всю жизнь просидеть в углу, но даже этим сидением ты принимаешь участие в Игре, ибо кому-то приходится бегать за двоих. Это Играет Создатель — может, сам против себя, может, со своим извечным врагом, а может, с нами, своими творениями. Неужели ты будешь стоять в стороне, когда вокруг происходит такое?»

Он и не остался. К тому же не он тогда принимал решения. Можно сколько угодно проклинать хитрецов, сыгравших на его юношеских обидах, его тогдашнем одиночестве, непомерном самомнении, гордыне, если угодно, однако приходится признать — они многому его научили… на свою голову. Неужто всерьез полагали, что всегда будут отдавать ему приказы, а он — беспрекословно выполнять? Им не стоило учить его сопоставлять вещи, находить между ними сходства и различия, делать выводы — одним словом, думать. Все прошло бы намного легче, будь он просто злобной собакой на цепи.

Теперь уже ничего не вернуть. От такой мысли иногда становилось грустно, иногда — страшновато. Ему постараются отомстить, а он, словно нарочно, привлекает к себе излишнее внимание. Будь он потверже душою и равнодушнее к людям, он хоть сейчас преспокойно покинул Ренн, забрав все, что посчитает нужным, и бесследно растворившись в вечерних сумерках. Однако на нем висела ответственность за остальную компанию, он не разгадал и половины загадок Изабель (иногда ему встречались люди, понимающие толк в Игре, как мужчины, так и женщины. Рыжая девчонка разыгрывала какую-то свою партию, и он не собирался ей мешать — пока она не мешает ему), и, в конце концов, они выглядели слишком симпатичными представителями человеческого рода, чтобы вот так, походя, бросать их на произвол судьбы. У него насчитывалось не так много приятелей, и он не хотел рисковать доверием нынешних спутников.

Вдруг вспомнилось: один из его друзей (настоящих друзей, тех, которым он доверял) пообещал каждую седмицу ставить свечи в память беспокойной и непоседливой души Дугала Мак-Лауда. Для всех, кто его знал, он сейчас мертв. Интересно, выполнено ли обещание? Надо будет проверить…

«Главное, чтобы без меня не наделали глупостей, — обеспокоено подумал он. — На Гая вполне можно положиться, милорд рыцарь не полезет в неприятности, но остальные… Френсис явно что-то замышлял, да и Баохан Ши строила невинную физиономию. Как бы мальчик по доброте душевной не проболтался ей о Книге… Эта лисица быстро смекнет, что к чему, и помчится в библиотеку. Может, не стоило уходить? Да, но какой прок от бессмысленного торчания в замке? Если я сейчас ничего не узнаю, придется срочно искать способ побега. Если узнаю — тем более. Как бы мне вернуться обратно — опять через стену? Долго карабкаться… Ладно, вся ночь впереди. Гай, кажется, начинает меня подозревать, и совершенно правильно делает. Впредь придется быть осторожнее».

Он вскинул голову, подставляя лицо холодному ветру, отбросившему назад тяжелую гриву волос, узрел поднимавшийся над скалами зеленовато-холодный диск, и еле слышно пропел — скорее, проговорил нараспев — отрывок песни, такой же древней, как его народ и здешние края:

И нам не суждено узнать Ни отдыха, ни сна, Когда взойдет из-за холмов Охотничья луна…

Ему уже давно не приводилось испытывать такого азарта и ликующего отрешения от обычных мирских хлопот. Он занимался тем, к чему его предназначила судьба — шел по следу умной и хитрой добычи. Все, что случилось до сегодняшнего дня — лишь отпечатки лап на мягкой земле. Сегодня он настигнет зверя и убьет его. Но прежде задаст несколько вопросов и получит ответы.

* * *

Кованый железный замок на дверях крипты не выдержал близкого знакомства с куском хорошо закаленной гнутой проволоки, сдавленно пискнул и открылся. Франческо толкнул бронзовую решетку, беззвучно провернувшуюся на смазанных петлях, и немного постоял на пороге, принюхиваясь к кисловатому запаху гнили, доносившемуся из подвала, и убеждая вернуть все на прежние места — закрыть створку, запереть замок и удалиться, пока никто ничего не заметил.

Вместо сих разумных поступков он осторожно вошел в холодную темноту, на ощупь прикрыл створки, рассудив, что отец капеллан вряд ли решит совершить ночную прогулку по своим владениям, и, отойдя чуть поглубже, начал возиться с заранее приготовленным кресалом и масляной лампой. После нескольких неудачных чирканий вспыхнул тусклый желтовато-синий огонек, выхватив нависающие над головой необработанные глыбы камня и отразившись в мельчайших капельках воды, выступивших на потолке подземелья.

— Coglione,[17] — пробормотал Франческо, относя столь нелестное определение к собственной персоне. — Grande сoglione, cretino! Зачем ты сюда явился? Почему ты всегда ищешь неприятностей? Все без того достаточно плохо…

Он глубоко вздохнул, набираясь решимости, и начал пробираться между сундуков, ящиков с реликвиями дома де Транкавель и огромных дарохранительниц, загадочно поблескивающих в свете его жалкого фонаря, больше всего опасаясь задеть какой-нибудь хрупкий предмет. Мимо проплыли огромные ржавые доспехи, затем позолоченная рака, усеянная таким количеством мелких граненых рубинов, что создавалось впечатление — металл сочится кровью. Франческо с величайшей осторожностью обогнул загромождавшее путь хитроумное сооружение из темного хрусталя, цветных камней и изогнутых, начищенных латунных полос, с заключенной внутри большой изжелта-коричневой костью, похожей на берцовую. Ему мимолетно захотелось узнать, чья эта кость и почему ее сохраняют здесь с таким почетом. На первый взгляд, она весьма напоминала обыкновенную коровью.

Нельзя сказать, чтобы он сильно испугался — в заброшенной галерее с призрачными голосами ему довелось испытать куда более сокрушающий страх, поднимавшийся из самых глубин души. К тому же Франческо пребывал в некоем диковинном и непривычном состоянии, душевном оцепенении, средним между сном и бодрствованием. Все происходило наяву, но как бы не с ним. В самом деле, как сын почтенных и достойных родителей мог опуститься до того, чтобы ночью взломать замок и пробраться в церковную крипту с явным намерением прибрать кое-что из здешних сокровищ в свое пользование? Разумеется, Франческо-Джованни Бернардоне никогда в жизни не совершил бы подобного деяния и, не колеблясь, одобрил бы решение суда, выносящего строжайший приговор пойманному вору.

Однако наяву, как это ни прискорбно, творилось прямо противоположное: он улизнул от Гая Гисборна, сказав, будто собирается прогуляться по замку (Гай, похоже, решил, что его попутчик намерен воспользоваться подвернувшимся случаем, дабы проведать некую юную особу, принадлежащую к числу хозяев Ренна, и понимающе кивнул), заглянул в часовню, убедился в отсутствии капеллана, стащил лампу и прямиком отправился сюда, в подвал. Ради чего — на этот вопрос он затруднился бы ответить. Кроме того, его поддерживало ощущение верности сделанного. Да, он забрался в чужое владение, мало того — во владение Церкви, он рассчитывал унести отсюда одну вещь (не слишком ценную, но, как его учили, кража остается кражей независимо от стоимости похищенного), и все же продолжал верить, что поступает правильно. Несколько минувших дней лишний раз подтвердили старую мысль: прямые пути — не всегда наилучшие.