Поступь Империи. Бремя Власти

Скачем по пологому холму, наискосок, аккурат наперерез разгоряченным казачкам. Кажется они нас не видят, что ж, отлично коли так. Соблюдали тишину до последнего момента. Да и казакам-предателям до вершины холма осталось всего ничего — саженей сто, у них охотничий азарт все застит, они уже там — наверху, крушат клятых москалей!

Перед тем как дать сигнал горнисту, скачущему позади меня возле прапорщика со знаменем императора: золотой двуглавый орел на зеленом фоне, держащий в лапах скипетр и державу, а в четырех углах серебряные православные кресты. Приходит в голову мысль, что зря все-таки позволил Скоропадскому набрать в этот поход людей из бывшего Запорожья, аукнулось жалость к преступникам, что ж впредь мне наука — не жалеть отбросы, кусающие руку помощи!

Ну а теперь…

— Вперед братцы! Ату, их!

Поднимаю верную саблю, и тут же за спиной слышу как захлебывается в протяжном гудке горн. Кони с легкой рыси перешли на тяжелый галоп.

Сверкающий в лучах утреннего солнца клин всадников вылетел на склон, прямо перед предателями. Вспыхнули серебром кирасы, клинки и шлемы, замерцал золотом двуглавый орел на знамени!

Наши полторы сотни, словно матерые волкодавы, вспороли разношерстную толпу казаков. И будто пуля сквозь молодую поросль понеслись вперед, отбрасывая предателей от вершины холма.

Да только этого оказалось мало для победы — на помощь одному отряду спешил второй, такой же по численности. Вот только спасти их уже не могли — револьверный залп считай в упор, да к тому же не один, а дюжина от каждого гвардейца, это не фунт изюма съесть. Сотни три врагов мы смели будто паутину веником — в один миг.

А затем, пришел черед доброй рубки! Давненько я не сходился вот так, лицом к лицу с врагом, все больше за картой, да с наставниками, вот и проверим, не потерял ли сноровку.

Сердце на мгновение сжалось. И тут же мощно забилось. Поудобнее перехватив саблю сжимаю бока Ярого и тот испустив громовое ржание, ринулся дальше.

Ржали обезумевшие кони, скользя по залитой кровью траве, валились под копыта вперемешку раненые, мертвые, выбитые из седла, лязгало, громыхало и трещало, словно в кузнице, ломалось и крошилось железо. Но падали как снопы во время жатвы враги, а не мы!

Я, вместе с гвардейцами, казался заговоренным, не было достойного противника, и все те, кого встречал на своем пути похожие на крыс, что норовят укусить, но оказавшись лицом к лицу, теряют боевой пыл.

Сабля давно окрасилась в кроваво-темный цвет, на клинок налипло много чего: волосы, спекшаяся кровь и нити простецкой брони врага. Все это отмечаю походя, когда снова и снова обрушиваю на нового противника град ударом. Усталость? Ее в горячке боя не ощущаю, но знаю, потом, может через три часа, может раньше придет откат и руки перестанут слушаться, тело станет ватным, а в голове появится молочный туман усталости. Но все это будет потом, ну а пока — вперед!

* * *

Личная полутысяча гетмана Игоря Колывана.

Новонареченный гетман казачьего войска настегивал коня, силясь успеть к своим собратьям почти достигшим вершины клятого холма. Следом за ним неслись его отборные молодцы, те кто не пошел с Орликом в Порту, но по-прежнему сохранившие в себе дух свободного воинского братства.

Колыван зло ощерился, вспомнив недавно убиенного Ивана Скоропадского, этого слюнтяя, верного московитам. Тьфу! Такого и убить было не жаль, как впрочем, и его ближников. Жаль, конечно людей терять, но так было нужно. Вольному народу необходима свобода, а под двуглавым орлом Москвы ее не будет, да и откуда ей взяться, если ни за зипунами не сходить, ни на Доне не походить. Как прожить честному казаку? Ну не землю же пахать, как последний крестьянин? Колыван уж точно этим не собирался заниматься, как и те, кто поддержал его на тайном сходе.

Предал ли он, когда согласился помочь союзникам в этом бою? Нет, он так не считал. Самопровозглашенный гетман думал иначе, предпочитая видеть в своем поступке здравый расчет, из тех когда на одной чаше весов — эфемерная преданность, а на другой — не менее эфемерная свобода. Именно за последнюю и боролся сейчас Колыван, поднял казачков на бунт, веря в то, что имперцы смогут то, чего не смог Карл Двенадцатый. Да и как не поверить, если войско врага два раза больше, да и опыта ему не занимать.

Так думал гетман. Эти же мысли навязал своим соратникам, верным ближникам…

И сейчас несся с сабелькой наголо на того, кому клялся служить верой и правдой. Что ж, разбойничья душа и впрямь вольная, но и спрос с нее куда серьезней, нежели с простого землепашца.

— Гей-гей, братцы! В сабли, подлых москалей! — что есть силы заорал Колыван.

Его клич подхватили остальные и еще яростнее стали нахлестывать коней, улюлюкать, словно степняки и трясти оружием. У некоторых виднелись дымящиеся пистоли, готовые к пальбе.

'Хорош, стервец, справный бы казак вышел!' — невольно подумал гетман, глядя на то, как молодой император рубится сразу с тремя вольниками. Да не абы как, а на острие клина!

Верхом на коне, залитый чужой кровью с головы до пят, с саблей в руке, он казался былинным богатырем, от которого не спастись. Каждый удар отправлял кого-то на сковороду к чертям. Оказавшиеся у него на пути вольники невольно осаживали лошадей, тесня друг друга, в надежде, что минует…

Кому-то и впрямь 'везло' — и они, избегнув удара императора, оказывались лицом к лицу с разъяренными гвардейцами. Сталь, ударяясь о сталь, высекала искры, наземь летели растерзанные плащи, изломанное оружие.

— Вперед, вперед! — подгонял своих бойцов Колыван, но только уже и сам видел — не успевает на подмогу, от первого отряда осталось не больше полусотни вольников.

Вон мимо, куда-то в сторону леса, поскакал обезумевший конь со вздыбленной гривой, залитый своей и чужой кровью, сбивая всех кто попадался на пути. Гетман заметил его вскользь, а в следующую секунду уже несся дальше, думая лишь о том, что нужно убить русского государя, с его горсткой охранников!

Этот куш куда значительней оговоренного ранее, за него не только злата можно получить, но и немалый титул. Ради подобной награды стоит поторопиться…

* * *

Мы успели добить отряд предателей прежде, чем к ним на помощь пришла подмога. Пал последний ублюдок, попытавшийся дать деру, но не ожидавший, что Ярый может убить копытом так же как я клинком.

Удар! Хруст, звериный вой предателя и свист рассекаемого воздуха, на мгновение прервавшийся влажным звуком, оборвавшим нить жизни очередного врага!

— Государь, тебе нужно уходить! — рядом оказался Михаил.

Оглядываюсь и вижу, что не смотря на то, что на склоне валяются сотни трупов, врагов на холме меньше не стало. Более того, новые противники вот-вот доберутся до нас, а ведь гвардейцы тоже понесли потери, считай треть убито или ранено. Смотрю наверх, туда где стоят орудия, возле них жиденьким строем замерла охрана — меньше сотни бойцов на все три батареи. Их явно не хватит, чтоб отбить атаку. Так что нам остается лишь сражаться, дожидаясь подхода витязей.

— Строй людей.

Отброшены сомнения и 'умные' идеи бросить артиллеристов на произвол судьбы, все разумные мысли выкорчеваны. Со мой лишь честь и долг. Честь дворянина, благородного человека, чьи предки сражались за эти земли, Долг государя, взвалившего на себя обязанности по защите Отечества не взирая ни на какие беды и лишения.

И теперь передо мной не просто предатели, возжелавшие злата, думающие лишь о своей мошне. Нет, предо мной вши, кусачие и противные, избавиться от которых моя святая обязанность!

— Государь прошу…

— В строй, — обрываю майора на полуслове и направляю Ярого на нового врага. Теперь чуточку проще — солнце почти не слепит, да и в горку подниматься не надо.

Чувствую, как с боков верные гвардейцы сбиваются в плотную шеренгу, готовят револьверы и палаши. Я снова на острие клина, справа — майор Нарушкин, а вот слева на сей раз лейтенант первой роты, Иван Протасов, мелкопоместный дворянин, пожалованный еще при Петре.

Говорят, на смерть, как на солнце, в упор не взглянешь. Вранье! Я вижу ее вокруг себя, но не боюсь, ведь я не просто существую как тля, я — Служу Родине! И это не просто слова.

В толпе предателей запела труба. Словно в ответ издевательски заржал Ярый, его поддержали кони лейб-гвардии. Последние метры до сшибки! Секунда и рука заученным движением бьет чуть наискось, и хотя моя сабля больше подходит для пешего боя, но и палашам не уступает. Вжих! Первый упал…

Меня проклинали, молили о пощаде, призывали сдаться. Но все проходило мимо, будто звук почти выключили и лишь отдельные реплики прорывались словно через толстый слой ваты.

В минуты боя меня подхватил неистовый порыв, тот что делал человека когда-то в древности превыше богов. Все наносное, ненужное истаяло словно дым и вся моя суть окутал вихрь битвы.

Ярый — мой верный друг, мое продолжение, вскинулся на дабы в тот момент, когда сразу трое предателей бросились мне наперерез. Копыта с мощными подковами замолотили по воздуху и попали прямо в висок одного из них. Хрустнуло. В воздухе мелькнул окровавленный клок волос и на землю упал очередной мертвец.

Передо мной искаженные рожи, искры от бьющихся клинков, ржание сотен коней, вопли, мелькают шлемы, кирасы… круговерть образов, в ладони скользит рукоять сабли. Слишком многих уже убил, но не все проходит бесследно, вот приходит ощущение внутренней пустоты, словно после тяжелой но необходимой работы. Чувствую — еще немного и свалюсь, глаза застит кровавая пелена.

Нет! Еще не время, еще немного, ну же! Пытаюсь себе внушить продолжать биться, но сил нет, а левая рука вовсе не слушается, то и дело стреляет острой болью, будто палач из Берлоги в открытую рану угля подсыпает.

Перед тем как окончательно свалиться слышу знакомый до боли клич: 'Ур-ра!' и мгновение спустя падаю на шею Ярого…

Глава 7

1 июля 1715 года от Р.Х.

Москва. Кремль.

Сегодня должен начать заседать Царский Совет, во главе с императрицей, временно заменяющей государя на данном мероприятии. И уже не в первый раз. Много нового и полезного удалось сделать за немногие прошедшие заседания, даром что всего неделю в каждые три месяца собираются, ан рескрипты государя выполняют, за порядком следят и успевают еще новшества вносить таким образом, чтоб людишек в черное тело окончательно не ввести.

Трудна служба советников, всяк об этом знает: с последнего гильдейского купца седьмой ступени и заканчивая министрами, кои и сами тянут Русь-матушку к Величию и Богатству. Впрочем, каждый понимал наставления государя по-разному. Вот поэтому ЦС в первую очередь разбирал двоякие задания, которых к чести министерств с каждым месяцем становилось все меньше, а к нынешнему заседанию и вовсе свели почти на нет.

Правда вовсе не очередное заседание беспокоило Ольгу, к ним она привыкла, научилась получать удовольствие от общения с хитрованами-советниками и даже получать пользу от их демаршей. К тому же школы и лечебницы, находящиеся под патронажем императрицы стали получать куда больше пожертвований чем раньше и в этом немалая заслуга 'понятливых' советников и их товарищей. Можно было бы подумать, что это некий аналог взяток, но только себе то Ольга с тех денег и копейки не взяла, все в дело пустила: детишек воспитывать, да хворь людскую изводить.

Мучили императрицу два вопроса. Первый — щемит сердце, с самого утречка, будто случилось чего с любым и от этого на душе Оли будто кошки скребли, мир вокруг в единый миг стал немил, хотя летняя красота России может соревноваться разве что с зимними пейзажами, освещенными Солнцем. Но как бы плохо не было самой императрице оставить дела без надзора она не могла — не боярыня ведь, чтоб семейное гнездо впереди государства ставить. Знает она, что Алексей об этом думает и еще тоскливее от подобных дум становится, а потому приходится Оленьке сжимать всю волю в кулак и не выказывать даже тени печали на молодом красивом лице.

Но если первая думка была о личных делах государыни, то второй вопрос, мучавший ее вот уже больше суток — это пухлый конверт весь залитый сургучом, да к тому же доставленный не абы кем, а одним из людей всесильного князя-кесаря! И ладно бы просто передали, так ведь нет — сказали лично в руки государю. И не понятно ведь срочно сие или подождать может. А ведь от неизвестности порой мучаешься куда горше нежели чем от случившейся беды.

Вдруг из соседнего со спальней императрицу зала донесся беззаботный радостный смех. Так могут только дети — цветы жизни для каждого взрослого человека, готового нести ответственность за каждое

— Стой, Ивашка, стой кому говорю! — донесся оттуда же почти серьезный, но очень детский голос. И следом за ним топот маленьких слонят.

— Неа! — ответил 'Ивашка'.

Через пару секунд двери в опочивальню императрицы распахнулись — верные гвардейцы отворили тяжелые створки до того как в них врезались два маленьких царевича. Да и кто кроме них мог позволить такие шалости в Кремле, да и вообще в присутствии императрицы?

— Потрудитесь объяснить, что здесь происходит? — как можно строже спросила Оля, но суровый тон получился плохо. Дети давно привыкли, что от заботливой мамы можно получить только нежный поцелуй в светло-русую макушку или материнское поглаживание головы. Чем беззастенчиво пользовались.

Вот только оба сорванца все чаще и чаще стали убегать от нянек. А когда они оказывались вдвоем начиналась сущая вакханалия и все встало с ног на голову. В то время когда в Кремле не было государя. При нем дети волшебным образом преображались, становились покладистыми и даже иногда могли часами сидеть в кабинете императора и наблюдать за тем как он работает.

Императрица улыбнулась, вспоминая один из таких моментов, но сразу посмурнела — сердце отозвалось ноющей болью, да такой что впору выть как волчице!

— Мамочка! Мамуля!

Чуток шепелявя, трехлетний Иван едва успел добежать до сидящей за огромным комодом матери. Добежал и схватил ее за ногу, прячась от брата. А тот казалось готов броситься на него и укусить, вон как забавно морщиться — злится.

— В чем дело, Ярославушка?

Старший сын насупился, отвечать он не собирался. Упертый.

'Как и его отец', - про себя улыбнулась императрица.

— Ну же?

— Он саблю сломал, — выплюнул Ярослав, да еще и брата собрался достать маленьким кулачком, но Ольга не дала, укрыла дите от гнева брата. Не даром ведь имя у человека — Ярослав хоть и любит Ивана, но когда ярится может поколотить. Было уже пару случаев, нянечки до сих пор про то вспоминают.

Да и сама мать видела как носится и бережет отцов подарок Ярослав. Для него его деревянная сабелька была дороже всех блестящих игрушек и прочей мишуры. Ведь делал ее не абы кто, а сам батюшка, собственными руками, на токарном станке, в Петровке, что под Рязанью!

— Ярослав, он нечаянно сломал, прости брата, как батюшка приедет, обязательно новую сделает, — ласково попросила его Оля.

— Правда? — тут же спросил старший сын.

— Конечно.

— И мне? — вылез из своего укрытия Иван.

Императрица улыбнулась, отстранилась от комода и пожурив обоих чуть погодя ответила.

— И тебе… А чтоб обид не осталось — миритесь, да к нянечкам ступайте, у вас занятия скоро начнутся.

Братья услышавшие радостную весть тут же забыли обо всем и взявшись за руки потопали обратно.

'Эх, все бы проблемы решались так же просто как их', - подумала Ольга, глядя им вслед.

До начала заседания оставалось меньше часа. И пусть она уже давно собрана, а бумаги готовы и размножены прилежными писарями, все равно императрица волновалась. Из головы Ольги никак не выходил запечатанный конверт…

* * *

Несколько часов спустя.

Заседание Царского Совета.

Трижды императрица повышала голос, прерывая начинающиеся перепалки между советниками. Эмоции в этот день били через край, но на то были причины — советники выслушали приказ государя о землях, лежащих в приморских и зауральских краях.

Император Алексей Первый, с благословения патриарха Иерофана, дал трехлетние право черносошным крестьянам переселиться в новые владения России, выплатив десятую часть от стоимости подорожной. В оную включалась выплата своему хозяину и подъемные деньги, выдаваемые семьям по прибытии на новое место жительства.

Мало того, что указ сам по себе — невероятен, но и время выбрано такое, когда рабочие руки требуются абсолютно везде! Но стоит заметить, что он оглашен на Совете в 'сыром' варианте. А доработать его обязаны господа советники, под приглядом императрицы, получившей все необходимые инструкции от государя. Да таким образом, чтобы угодить всем, но при этом не перевернуть идею с ног на голову, потому как присутствие русских людей необходимо не только на Черном море, но и на Балтике, не говоря уже о Зауралье.

Стоит ли говорить, что два других указа вызвали куда меньший резонанс среди царедворцев? Хотя по своему замыслу они были на голову выше 'переселенческого'. Взять хотя бы 'Указ о прилежном учении', вроде безобидное название да и содержание не опасное, но вот если вдуматься то сразу становится понятно — будущее России-матушки вскорости будет зависеть не от родовитых семей, а от даровитых людей. В чем отличие умный поймет, ну а дураку знать не обязательно. Или вот второй указ — 'О пользе картофеля', всего-навсего в нем говорится о том, что крестьянские семьи всех центральных губерний обязаны сажать не менее одной десятой десятины сего овоща, при этом сам картофель получали из запасников государя. Он же предоставлял в каждую деревню людей сведущих в методах ухода и выращивания картофеля.

Для чего это надо государю толком никто ответить не мог. Да и не особо задумывались, хотя еще в прошлом году слышали, что вся Рязанская губерния отведала сего овоща и отказываться от него больше не собирается. Как впрочем и от глиняных горшков с консервами, в огромных количествах поставляемых не только в армию, но и в большинство крупных городов России и даже в Европу, благо что продукт уходит как новинка и деликатес…

Солнце давно перевалило за зенит и неуклонно катилось к горизонту. Малый зал, в котором собрался Царский Совет, освещался ярко, да оно и неудивительно — окна широкие, с двойными стеклами очень недурственного качества, хотя в летний зной створки нараспашку и прозрачных как слеза младенца стекол невидно. Да только собравшимся одиннадцати мужам явно не до любования красотами. Они уже порядком охрипли, доказывая нечто важное, а заодно взмокли, переживая за свои прожекты, предоставляемые на суд остальных советников.

— Прошу нижайше извинить меня, матушка-императрица, — обратился к бывшей боярыне Погожевой один из советников.

— Говорите, князь.

Со своего места князь Иван Ухтомский, имеющий пай в Китайской компании, а кроме того владелец немалых земляных наделов и факторий, привстал. Хотя по правилам мог этого не делать. Хоть и было ему недалеко за сорок, но здоровьем мог похвастаться, дав фору двадцатилетнему и небольшое брюшко в этом ни капли не мешало.

— Мы не вправе настаивать, но возможно вы могли бы поведать о делах в Смоленской губернии?

'Хитрец и ведь не придерешься', - с неудовольствием подумала Ольга, но на лице по-прежнему сохраняла радушную улыбку.

Советники, в которых ходили без сомнения достойные из достойных, выжидающе смотрели на нее. Не ответить она не могла.

— Кроме того, что государь должен был вступить в сражение с имперцами и их прихлебателями намедни, я более ничего не знаю. Как и вы — жду вестей.

Слышать от молодой женщины подобные речи для большинства было как ножом по сердцу, но лица все сохраняли вежливые. Советники хоть и не приняли до конца манеру государя оставлять жену вместо себя в роли наблюдателя, но поделать с этим ничего не могли.

— Еще вопросы имеются? — как можно беззаботней спросила Ольга, но внутри у нее все сжалось от дурного предчувствия.

Советники молчали.

— Думаю, на сегодня хватит. Завтра нам предстоит решить каким образом дополнить указы государя, дабы не гневить его, — императрица встала со своего места, за ней последовали остальные, дождавшись разрешения, советники начали покидать Малый Зал…