Дорога в Рим [Литрес]

Щеки Фабиолы запылали от одного воспоминания.

— Я была слишком пьяна…

Повисла долгая тишина, они не сводили друг с друга глаз.

Фабиола не находила слов. Всю жизнь против воли спать с мужчинами и ни к кому не испытывать страсти… А теперь каждая частичка ее тела желала Антония. Прямо сейчас.

— Я приведу девочек, — пробормотала она.

Антоний словно читал ее мысли. Мягко шагнув к ней, он шепнул:

— Зачем? Мне хватит и того, что есть.

— Я владелица, — слабо возразила Фабиола. — Я не обслуживаю клиентов.

Антоний словно не слышал. Притянув девушку к себе, он уже ласкал ее полные груди и покрывал шею поцелуями.

Фабиола, опьяненная прикосновениями Антония, едва нашла силы его оттолкнуть — и сама себе поразилась: она же никогда не теряет головы! Что происходит?..

— Иди ко мне, — прошептал Антоний. — Я ведь вижу, ты хочешь…

Звук, раздавшийся где-то за порогом, спас Фабиолу от нее самой. Сдавленный кашель — или ей показалось? Поднеся палец к губам, под ухмыляющимся взглядом Антония она метнулась к выходу и распахнула дверь. Никого — ни в коридоре, ни в приемном зале. Однако по спине бежал неприятный холодок, и она нетерпеливо махнула Антонию. Случись кому-нибудь — а конкретно Йовине — подслушать их разговор, Брут немедля обо всем узнает. Дальнейшее страшно даже помыслить.

— Когда я тебя увижу? — спросил Антоний.

— Не знаю, — по-прежнему смущенно ответила девушка и вдруг, неожиданно для себя самой, поцеловала его в губы. — Здесь видеться нельзя.

— Тогда в каком-нибудь из моих владений. Я пришлю посыльного, он назовет тебе место.

Антоний, отвесив ей глубокий поклон, выглянул на улицу и, убедившись, что она пуста, скользнул наружу.

Фабиола проводила его взглядом. Ее по-прежнему переполняли радость и желание, к которым примешивался ощутимый ужас оттого, что кто-то мог подслушивать у двери кабинета. И все же от предстоящей встречи с Антонием захватывало дух.

Ее вдруг осенила мысль, на губах заиграла улыбка.

Если стать любовницей Антония, Сцевола не посмеет ей вредить.

Глава VIII

Родос

Остров Родос неподалеку от Малой Азии

Тарквиний взбирался вверх по узкой улочке, ведущей от гавани, и в нем вскипали старые воспоминания — он бывал здесь давным-давно, еще в юности, и любил Родос больше других мест, куда его заносило после смерти Олиния. До приезда сюда он успел побыть легионером, повоевать под командованием Лукулла и Помпея в Малой Азии — воинские будни, так несхожие с прежней, спокойной жизнью на латифундии, принесли ему воинский опыт, научили дружбе, открыли другой взгляд на мир. Тарквиний криво усмехнулся: что ни говори, а те четыре года оказались не худшими в жизни. Хоть гаруспик и ненавидел Рим за все горести, которые пришлось вынести его народу — этрускам, все же за время службы он научился отдавать должное воинской сноровке римских солдат, их мужеству и безоговорочной решимости, и далее в Александрии, спасаясь от Цезаревых легионеров, не переставал ими восхищаться.

Тарквиний непроизвольно вознес благодарение Митре: пусть бог-покровитель и оторвал его от библиотечных рукописей, зато не оставил в трудный час. Когда уставший от бега Тарквиний вылетел на улицу, где уже собирались недовольные римским правлением бунтари, бегущие за ним легионеры врезались в толпу и тут же забыли и Тарквиния, и погоню. По милости богов гаруспику удалось добраться до порта и сесть на корабль. Или боги над ним лишь посмеялись?

Безоблачное небо по-прежнему не давало ни единого знака. В последние недели он чувствовал лишь одно — угрозу, собирающуюся над Римом, однако при попытке вглядеться видение исчезало, и гаруспик до сих пор не знал, кому грозит опасность: Ромулу, его сестре Фабиоле или кому-то другому из римлян. По ночам, в тяжелом тревожном сне, он раз за разом видел какое-то убийство неподалеку от Лупанария — жестокую драку, чье-то окровавленное тело, смутные фигуры, крики. Возможно, сны возвращают его к давнему убийству Целия — но зачем?

Тарквиний пожал печами. Как бы то ни было, судьба привела его на Родос, в такой же центр науки и знания, что и Александрия. Может, здесь его ждут хоть какие-то ответы.

Дойдя до площади, раскинувшейся перед ярко расписанным дорическим храмом, гаруспик остановился и удовлетворенно вздохнул. Внизу остался главный район, расчерченный параллельными улицами на жилые кварталы, а здесь, наверху, раскинулась перед глазами агора — живое сердце города: бурлящая рыночная площадь с множеством лавок и прилавков. Сюда с незапамятных времен сходились на общие собрания горожане. Над площадью возносился храм Аполлона, здесь и там высились алтари другим богам, и до цели путешествия — школы стоиков — оставался всего квартал.

Впервые Тарквиний поднялся на агору в те времена, когда дезертировал из легиона и жил в постоянном страхе перед разоблачением; сбежал он сразу, как только понял, что вступление в армию было лишь бесполезной попыткой забыть Олиния и его науку. На Родос он попал с лидийского побережья Малой Азии, где тщетно пытался найти следы этрусков. Родосская школа стоиков, вековой очаг знаний, успела взрастить ученых вроде Аполлония и знаменитого Посидония, которого гаруспику довелось слышать не единожды; сюда римские юноши приезжали постигать премудрость риторики и философии и оттачивать ораторские навыки для сенатских баталий. Здесь учились Сулла, Помпей и Цезарь.

Припомнив, что в первый приезд он толком не выяснил ни этрусского прошлого, ни собственного будущего, Тарквиний нахмурился. Может, теперь повезет больше? И заодно тревожные сны получат объяснение? Коль он второй раз в жизни попал на Родос, да еще так неожиданно, то наверняка не зря…

Тогда, в Александрии, едва уйдя от погони и из последних сил добравшись до торговой гавани, он вскочил на первый же корабль, который брал платных пассажиров. Денег, к счастью, хватило, как ни пытался взвинтить цену предприимчивый капитан-финикиец. На судне гаруспика накрыло уныние — он так и не понимал, куда его ведет судьба и чего от него ждут боги, и, пока судно тащилось вдоль побережья Иудеи и Малой Азии, мрачнел все больше. Однако дальше корабль свернул к Родосу — случайно или нет, Тарквиний не знал: будущее по-прежнему не являло никаких знаков. Неужели боги занесли его сюда в шутку, чтобы он ощутил себя игрушкой в их руках? Но ведь сны о Риме и Лупанарии должны что-то значить?..

С тех пор как горечь разлуки с Ромулом усугубилась бегством из Александрии, Тарквиний не находил себе места от обуревающих его сомнений — и неудивительно: проделав путь, достойный Македонского Льва, гаруспик так и не отыскал корней своего народа. Потеряв двух друзей, храбрейших воинов на свете, он живым и невредимым — если не считать шрамов — теперь вернулся в начало пути, замкнув круг. Бренн погиб смертью героя, сражаясь с обезумевшим слоном, чтобы дать друзьям время уйти. Ромул жив, но служит новобранцем в Цезаревом легионе, а значит, каждый день, пока идет гражданская война, рискует жизнью, и его шансы выжить очень невелики. Что за несправедливость? Зачем Тарквиния оставили жить?

Мысли, и без того невеселые, становились все мрачнее, и гаруспик попытался их одолеть. В конце концов, в гибели Бренна он не виноват — геройскую смерть храброму галлу предсказал не только он сам, но и друид аллоброгов. А видение о том, как Ромул появляется в Остии — порту Рима, было чуть ли не самым ярким за всю жизнь: значит, друг все-таки вернется в город своего детства.

Сам гаруспик в Италию не рвался, убеждая себя, что если Рим и таит в себе опасность, как предсказывают видения, то его это не касается. Главное, чтобы опасность не грозила никому из близких. Однако наперекор себе он все чаще задумывался, не лучше ли ему будет в столице: если зайти в публичный дом, у которого он убил Целия и тем круто изменил жизнь Ромула, — не забрезжит ли ему новая истина?..

Внезапный окрик за спиной заставил его обернуться: предводительствуемые сигнифером и центурионом, по улице бежали легионеры в полном боевом облачении — два отряда, никак не меньше центурии. У большинства местных при виде римлян вытягивались лица: за столетие с лишним, пока Родос оставался в руках Рима, греки так и не научились любить своих завоевателей. Да и Тарквинию не так уж нравилось присутствие римлян на Родосе.

Легионеры явно сошли с трирем, что качались у причала в гавани. Интересно, зачем они здесь… Родос — мирный остров под давним присмотром Римской республики: пиратов, которые прятались в прибрежных бухтах, успел разогнать Помпей, самих его сторонников на острове не осталось — население слишком мало, чтобы набрать здесь солдат для борьбы против Цезаря…

По-прежнему опасаясь чужих глаз, Тарквиний отступил под крышу открытой лавчонки, внутри которой на охапках сена громоздились амфоры в три-четыре ряда одна на другой. На столе посреди лавчонки теснились чернильницы, свитки пергамента и мраморная счетная доска, полстены занимал грубый дощатый прилавок. Где-то позади возился скрытый от глаз хозяин.

Легионеры, пробегая мимо, едва удостоили лавчонку взглядом. Вслед за ними потянулась вереница рабов и мулов. При виде пустых седельных сумок Тарквиний заподозрил неладное, однако его мысли прервал лавочник, вылезший из кладовой с небольшой запыленной амфорой, запечатанной толстым слоем воска. Взглянув вслед римлянам, он сердито пробормотал по-гречески:

— Шлюхины дети!

— Еще бы, — немедленно согласился Тарквиний. — Большинство уж точно.

Лавочник в ужасе оглянулся на покрытого шрамами незнакомца с таким тонким слухом и побледнел.

— Я… я не хотел… Я верный слуга Рима…

— Не бойся! — Тарквиний примирительно поднял ладони. — Налей мне чашу вина, я заплачу.

— Конечно, конечно. Уж в выпивке Николаос никому не откажет! — Лавочник с видимым облегчением поставил амфору на прилавок и достал глиняный кувшин с двумя чашами. Наполнив чаши вином, он протянул одну Тарквинию. — Приехал учиться наукам?

Тарквиний, отхлебнув изрядный глоток, одобрительно кивнул: вино оказалось хорошим.

— Вроде того, — ответил он.

— Тогда молись, чтобы то, ради чего ты приехал, дожило до завтра. — Николаос кивнул в сторону дороги. — Эти выродки идут на школу стоиков.

Тарквиний чуть не поперхнулся вторым глотком.

— Зачем?

— Тащить все, что не вкопано в землю, — скорбно поведал виноторговец. — Они бы и остатки самого Колосса растащили, будь те помельче.

Тарквиний поморщился. Как и все гости Родоса, он бывал на том месте, где когда-то стоял высочайший в мире монумент — статуя Гелиоса. Двести лет назад ее сбросило с мраморного пьедестала землетрясением, но даже обломки впечатляли исполинскими размерами: весь берег неподалеку от гавани усеивали огромные листы бронзы, выгнутые в форме человеческого тела, камни и россыпи из тысяч заклепок — осязаемое свидетельство титанических усилий, ушедших на создание фигуры. Теперь же гигант годился лишь на лом — тем он и отличался от сокровищ школы, в которых может крыться ключ к его, Тарквиния, будущему.

Гаруспик едва верил своим ушам. Неужели и здесь ему ничего не выведать?

— Точно знаешь? — спросил он звенящим от напряжения голосом.

Лавочник, по-прежнему слегка побаивающийся своего гостя, осторожно кивнул.

— Вчера началось. Говорят, Цезарь собирает сокровища, чтобы показывать во время триумфов. Статуи, картины, книги — тащат все, что попадет под руку.

— Зарвавшийся пес! — вырвалось у Тарквиния. — Кто ему дал право? Он же при Фарсале дрался с римлянами, не с греками! Эта земля уже завоевана!

Случайные прохожие, привлеченные его возгласами, с любопытством поглядывали на лавчонку.

Николаос побледнел: такие разговоры еще никому добра не приносили.

Тарквиний проглотил остатки вина и бросил на прилавок четыре серебряные монеты.

— Еще! — велел он.

Виноторговец мигом переменился в лице: таких денег хватит на целую амфору доброго вина! С масленой улыбочкой он наполнил чашу Тарквиния до краев.

Гаруспик мрачно поглядел на рубиновую жидкость и выпил чашу залпом, будто вино могло помочь. Куда ни пойди везде тупик! Прихотливые замыслы богов вызывают уже не просто раздражение — ярость! И ведь ничего с этим не поделать, перед волей богов он бессилен…

— Еще? — заботливо спросил Николаос.

Тарквиний коротко кивнул.

— И себе налей.

— Благодарю, — склонил голову лавочник. Посетитель сразу перестал быть таким уж нежелательным. — В прошлом году виноград удался на диво.

Беседа, однако, не заладилась. Тарквиний, не обращая внимания на лавочника, вливал в себя вино и все больше мрачнел: так долго добираться до Родоса и, едва ступив на берег, узнать, что ехал напрасно… Если из школы выгребут все ценное — как найти то, что укажет ему путь?

Он вдруг почувствовал себя слепцом, который шарит по стенам в поисках несуществующего выхода. «Рим. Возвращайся в Рим», — прозвучало вдруг в мозгу, однако Тарквиний предпочел не услышать.

Когда через час он попытался хлебнуть еще вина, кувшин оказался пуст.

— Давай налью, — дернулся Николаос.

— Нет. Хватит, — буркнул Тарквиний. Не так уж он жалок, чтобы упиться до бесчувствия, а то и хуже. Бахус — не тот бог, с которым можно идти в Гадес.

— Ты теперь в школу?

— Да уже вроде незачем, — мрачно усмехнулся гаруспик.

— Может, солдат туда за другим послали? — неуверенно предположил виноторговец. — Про них только сплетни ходят…

— А зачем тогда тащиться в такую даль с мулами? — огрызнулся Тарквиний. — Делать им больше нечего?

— Может, ты и прав. — Николаос не рискнул дальше возражать: незнакомец держался уверенно, выглядывающая из-под плаща двулезвийная секира была ему явно по руке.

Тарквиний шагнул к двери и вдруг обернулся к лавочнику.

— Мы ни о чем не говорили. — Его глаза казались черными провалами на изуродованном лице. — Верно?

— В-верно, — нервно сглотнув, ответил тот. — Ни о чем.

— Вот и хорошо.

Тарквиний, больше не оглядываясь, шагнул на улицу. Идти, правда, было некуда — разве что навестить школу, как собирался. Может, там что-нибудь ценное оставят…

Утомленный и безрадостный, как никогда в жизни, гаруспик медленно брел через агору, где в пестрой толпе покупателей, дельцов и портовых моряков он оставался незнакомцем, одним из многих. Впрочем, сейчас его это мало заботило.

На углу проулка, ведущего к школе стоиков, Тарквиний споткнулся о брошенный кем-то глиняный черепок и со всего маху полетел наземь, жестоко ободрав колени. Пока он пытался встать, сверху донеслось:

— Вроде не старик, а ноги не держат?

С трудом сфокусировав взгляд, гаруспик взглянул вверх. Над ним склонилась фигура в бронзовом шлеме с поперечным гребнем из белых и красных перьев, из-за бьющего сверху солнца лицо центуриона оставалось в тени. Тарквинию удалось разглядеть лишь ноги в узорчатых наголенниках и крепких калигах.

— Здесь вольные земли, — пробормотал он. — И я не легионер.

— А похож. — Центурион протянул упавшему мускулистую руку. — И секира у тебя хороша.

Тарквиний, помедлив лишь миг, ухватился за его ладонь. Противиться судьбе не было смысла.

Центурион — крепкий немолодой римлянин в длинной кольчуге, опоясанной ремнями для гладиуса и кинжала, с золотыми и серебряными фалерами на груди — уверенным движением поднял его на ноги.

Гаруспик с тревогой окинул взглядом его спутников, тех самых солдат, которых он видел у лавчонки. Теперь они, ожидая командира, застыли ровными шеренгами, за их спинами маячили нагруженные мулы. Под презрительными взглядами легионеров Тарквиний пристыженно опустил глаза: он, гордый этруск, не привык к тому, чтобы над ним насмехались простые солдаты.

Центурион смотрел на гаруспика явно заинтересованно — странный светловолосый незнакомец с изрезанным шрамами лицом и золотой серьгой в ухе мало походил на заурядного грека.

— Как твое имя? — спросил он требовательно.

В гаруспике уже закипала ярость из-за того, как римляне обошлись со школой, он не видел смысла лгать.

— Тарквиний. Откуда?

— Из Этрурии.

Центурион вздернул брови. Этот пьянчуга — италиец?

— А на Родосе ты зачем?

— Приехал в школу, нелегкая вас побери. — Тарквиний кивнул за спины солдат. — От которой после вас ничего не останется.

Среди легионеров послышался ропот, однако центурион жестом велел замолчать.

— Ты смеешь осуждать приказ Цезаря? — холодно спросил он.

Тарквиний устало вздохнул. Римляне творят что хотят — так было всегда. Этого не изменишь. Взгляд центуриона обещал ему смерть, и гаруспик порадовался, что она будет легкой: гладиус разит не больно…

— Отвечай, во имя Митры!