Голубиная книга анархиста

Здесь густо благоухало мылом и дешевыми духами. Но Васе уже было не до них. Он обернулся и посмотрел в окно. Те двое стояли поблизости, дожидались. Мужик казался Васе знакомым. Где же они сталкивались? Вася напряженно соображал.

— Что интересует?

Вася вздрогнул, услышав женский голос, оглянулся на продавщицу, миловидную, синеглазую, выкрашенную блондинку.

— Шанель номер пять, — машинально произнес Вася.

— О, как раз есть. Духи в масле. Пожалуйста.

— Сколько? — рассеянно спросил Вася.

— О, семьсот пятьдесят рублей.

Вася, как будто придя в себя, отшатнулся.

— А чего это такое, в масле?

— О, ну как же? Это отсутствие спиртовой основы. То есть практически сразу, минуя стадию выветривания спирта, вы уловите истинный аромат. И он будет более стойким. А распространенное мнение, что такие духи оставляют там пятнышки и все такое, — неверно. Ничего и не оставляют, если пользоваться грамотно. Наносим в район пульсирующих точек.

Вася ошалело смотрел на девушку.

— Пульсирующих?

— О, ну да. Яремная впадинка, за ушками, на запястье, хм, под коленками. И стойкий ароматный шлейф обеспечен на весь день. Но! — воскликнула девушка, вскинув указательный палец. — Один нюанс. Сказать?

Вася, как болванчик китайский, кивнул.

— Наносить надо на чуть влажную кожу. А потом выждать минутки две, чтобы парфюм впитался в вашу кожу.

— Это не мне, — сказал Вася.

— О, в кожу вашей супруги.

— Она мне не супруга, — испуганно отреагировал Вася.

— Мама? — тут же догадалась с ослепительной улыбкой белокурая.

— Хыхы-хы, — засмеялся Вася.

— О, что такое? — немного растерялась продавщица.

— Нет, — сказал Вася, снова оглянувшись на окно и заметив тех двоих. — Масла не надо. Попроще чего-нибудь. Подешевле.

— О-о-о, — протянула девушка. — Приходите завтра.

— Ладно, — согласился Вася.

По его лицу катился пот. Он поправил ремень сумки с лодкой на плече и вытер пот.

— Обязательно зайду. Но… Да! — вспомнил он и спросил, густо краснея. — А прокладки у вас есть? Ну, такие… короче, дамские.

Девушка улыбнулась и ответила, что есть. Вася купил прокладок. Посмотрел в окно.

— А сейчас… мне надо выйти. Нет ли другой двери?

Глаза девушки начали расширяться, кожа лица — и так-то светлая — бледнеть.

— Дерьмо, зараза, — бормотал Вася, — меня там ждут враги, понимаете?

— М-может, вызвать полицию, — слегка заикаясь, произнесла девушка.

Вася дернулся как ужаленный.

— Нет, спасибо!.. Видно, придется получить по шее. Или лишиться зуба.

— Ну я не знаю, — сказала девушка, бледнея еще сильнее. — Есть боковая дверь… но она завалена коробками.

— Я все разберу! — воскликнул Вася.

— Нет, все-таки… — начала она.

Но Вася уже прошел за прилавок и принялся передвигать коробки. Дверь освободилась.

— Вы спасительница одинокого мореплавателя, — сказал Вася и, схватив свои баулы, выскользнул из ларька и сразу шмыгнул налево, за угол.

Там были пустые коробки, пакеты, железная тачка на цепи. Вася перебежал за другой ларек, оттуда — за третий, и так ушел по лабиринтам ларьков, сопровождаемый тревожно-вопросительными взглядами торговцев. Уж слишком странен был вид востроносого рыжеватого малого в зимнем полупальто с рюкзаком и мешком, явно спешащего стать невидимым. По раскрасневшемуся его лицу бежали ручейки пота. В одном месте вынырнула белая собака с полувисящими розовыми ушами и носом в крапинку.

— Ххы! — выдохнул Вася, и собака завиляла хвостом.

Он торопился, понимая, что сейчас эти двое войдут в ларек и девушка им скажет, что посетитель ушел в боковую дверь, и тогда они побегут за ним, но есть надежда, что в другую сторону, — а если в эту? И собака трусила за ним. Он оглянулся и увидел ее.

— Вот дерьмо, зарлаза, — проговорил он.

Собака еще дружелюбнее замахала облезлым хвостом. Вася завернул за угол очередного ларька, благоухающего шаурмой, и столкнулся с мужиком в растрескавшейся кожанке.

Тем временем Валя

Тем временем Валя задавала корм новозеландцам, иногда приоткрывая дверцу, чтобы почесать кролика или крольчиху между ушей, некоторых из них она почему-то отличала и даже давала клички. Был здесь Василек, удивительный новозеландец с глазами, отливавшими почему-то синевой. Другой носил кличку чудную нерусскую — Бернард, потому что был черным. А совсем недавно Вале и приснился такой-то сон. Совсем короткий: в какой-то квартире из комнаты с солнечным окном белый кролик резво кинулся в комнату с зашторенными окнами, в полутьме стал почему-то невидим, а когда выбежал, шлепая лапами по половицам, то был уже черным, и так и не стал белым, и кто-то ласково позвал его: «Бернард!». Проснувшись, Валя первым делом это чудное имя и вспомнила, а потом и весь сон. Был крольчонок Акробат, он любил кувыркаться, бегал по клетке, когда Валя приближала к ней свое лицо, прижав уши, и кувыркался. Это было чудно. Одну толстую крольчиху Валя звала Попадьей, так она напоминала одну важную супругу священника, служившего в соборе. У попадьи, женщины, не крольчихи, были просто гигантские груди — как колокола, шутила Мартыновна. Она никогда не подавала денег, но — кусок пирога, яблоко или конфеты, а то и пакет молока, говоря при этом, что деньги известно на что будут пущены. Особенно Вале нравилась молодая крольчиха по кличке Звездочка — у нее дырка в ухе была в виде звездочки. Эта Звездочка любила вылизывать шершавым языком ладонь Вали. Наверное, там соль выступает, думала Валя. А новозеландец Полтора Уха — одно ухо у него было как бы надломлено, всегда повисало, — тоже вроде наладился лизать ее ладонь, да взял и укусил, ладно хоть не за палец, а за мякоть, рана плохо заживала. Надежда Васильевна, заметив гноящийся рубчик, дала пузырек с жидкостью и велела промывать, дала и бинт. Понемногу ранка затянулась. И с тех пор Валя любила подкрасться незаметно к клетке Полтора Уха и дать ему щелбанец сквозь сетку. Полтора Уха подскакивал и каким-то особенным образом прихрюкивал — возмущался. Хотя в основном новозеландцы были тихонями, поедали себе корма, шевеля ушами, поводя глазами, пили воду; ну, когда вместо комбикорма им давали цельную морковь, можно было услышать хрумканье. Впрочем, по графику, разработанному Борисом Юрьевичем, случалось это не часто. Но своим любимцам Валя нет-нет да и подсовывала это лакомство.

В шед кто-то зашел, Валя оглянулась. Это был Эдик. Ночью ему снились горы, каменная деревня над пропастью и речкой, он оказался в одном из этих домиков, прилепившихся к склонам. Напротив сидела смуглая женщина в платке. Пришел мужчина с мотыгой. Эдик ждал удобного момента, чтобы выхватить мотыгу, недоумевая, где он оставил свой автомат. Но мужчина был настороже. Он спросил, что солдату здесь надо? «Я тебе дам молока», — сказала женщина, поглаживая руки с вздутыми венами на коленях. Мужчина явно готовился употребить свою мотыгу. Эдик покачал отрицательно головой. «Можешь идти», — сказала женщина. И он вышел. Медленно шел улицей между каменных домиков. И ему удалось выбраться оттуда. И уже он летел в самолете. Но в самолете были чужаки: мужчины в белых длинных одеждах, с замотанными головами. И самолет летел совсем не туда, куда ему было нужно. Нет, нет, не туда. Он немел от ужаса.

— Как тут у тебя продвигаются делишки? — спросил Эдик, медленно проходя между клетками.

Валя молча глядела на него.

— Ну что ты смотришь, карие глазища? — насмешливо спрашивал он, подойдя уже вплотную и взирая сверху.

Валя разогнулась.

— Толстеют наши шоколадки! — воскликнул он, щелкнув по ближайшей сетке пальцами. — Да, а вот как раз у меня тут… — говорил он, запуская руку в карман синего комбинезона и внимая что-то. — О-па! Шоколадка завалялась. На, бери. Ну, чего испугалась? Думала, как фокусник, выхвачу зайца за уши? Новозеландца?

Смеясь, он протягивал Вале шоколадку.

— Бери, бери, твой-то тебя не балует. Хотя, я смотрю, он какой-то вообще… лох печальный, а?

— Он учитель, — ответила Валя, принимая суровый вид.

Эдик присвистнул.

— У-чи-и-тель?.. Ну и ну. А похож на ученика, двоечника. Как это говорится, вечный студент, да?.. Ну держи, держи, чего ты?

— Маме отдайте, дяденька, — попросила Валя.

Эдик ухмылялся, почесывая бакенбарды.

— Да она у меня не последняя. Бери и кушай. И не называй меня так. Не маленькая уже. На. Ешь. — И он почти ткнул шоколадкой ей в лицо.

Валя взяла, глядя в сторону.

— Давай, давай, кушай. А то вернется твой лох печальный, отберет, хоть и учитель.

— Я потом, — сказала Валя.

— Нет, ты сейчас, — настаивал Эдик.

— Ну, это… мне работать надо, дяденька.

— Блин! Я же тебе сказал? Сказал, а?

И Валя принялась разворачивать шоколадку, шуршать золотцем. Эдик, прищурясь, наблюдал. Она осторожно откусила краешек плитки.

— Да ты не стесняйся… И ничего и никого не бойся. Лоха своего не бойся. Никого. Это я тебе говорю. Бьет он тебя?

Валя испуганно замотала головой.

— Ладно. Но если что — мне говори. О’кей?

Валя кивнула.

— Договорились, — внезапно почти сладким голосом протянул Эдик и погладил темную прядь ее волос.

Валя отшатнулась.

— Ну, ну, ровно жеребчик, — вкрадчиво задушевно продолжал Эдик. — Зачем же так?.. Как будто необъезженная, а? Ну, ну, будь хорошей, во мне-то сил поболее, чем в лохе печальном.

Бледнея, Валя отступала. Эдик приближался. Она еще ела шоколадку как бы во сне.

— Нет, ну точно, как необъезженная кобылка-то. А? А? Ну, не дури, иди сюда. Все будет хорошо, знаешь, как в песне поется.

Валя дернулась от его рук, ударяясь о клетки. Шоколадка выпала.

— Э! Ты клетки свернешь, кобыла! Ну чего? Не строй из себя цацу!

По щекам Вали потекли слезы.

— Дяденька, дяденька, — бормотала она, еще дожевывая шоколад.

— Да что за черт! — не выдержал Эдик. — Что? Необъезженная?

Валя, внезапно сообразив, что он имеет в виду, закивала энергично и вправду делаясь похожей на лошадку, пони.

Эдик выпятил нижнюю челюсть.

— Да ну?..

— Вот истина, — откликнулась она и перекрестилась.

Эдик напряженно соображал и вдруг рванул ширинку, обнажаясь.

— Ладно, хоп! — голос его звучал придушенно, яро. — Но я же говорил… говорил, что у меня еще есть… На-ко, давай…

И он схватил Валю за волосы.

Да, перед Васей

…Да, перед Васей как будто из-под земли вырос тот мужик. Темно он смотрел в лицо Васе.

— Куда спешим, уважаемый? — хрипловато спросил он.

— Куда надо, — ответил Вася, собираясь пройти мимо.

Но мужик заступал ему дорогу, качая головой.

— Да понятно. Только есть один вопросик. Постойте. Так. Про одну деваху. Вальку с Соборной горы.

— Что? Какая… — начал было Вася, но тот оборвал его.

— Не надо, уважаемый, ага? Белочка видела, как вы ее уводили. Да?

Стоявшая позади него бабенка ответила боязливо и в то же время как-то нагло:

— Он самый.

— Вот видите, уважаемый?

Манера говорить у этого человека тоже была странной, смесью глубокой приниженности и в то же время чего-то холодного, жестокого. Так в прогретой июльской реке иногда попадаются ледяные слои родников. От его голоса и бросало сразу в жар и в холод.

— Никуда я никого не уводил, — ответил Вася. — Люди не лошади, а я не цыган, прлоклятье.