Голубиная книга анархиста

— Ну, закончил сдуру пединститут, — откликнулся нехотя он. — Там с Никкором и познакомился. Только он после двух, что ли, курсов, свалил. А я остался.

— Фасечка, — проговорила озадаченно Валя. — А я тебя так кличу, без отчества. Нельзя же.

— Чего?.. Хых! Хых! Хы-хи-хи, — зашелся Вася.

— Нет, ты мне открой свое отчество, — настаивала она.

— Да ладно тебе!.. Хых-хи-хи…

— Ну Фасечка.

— Может, и отца у меня не было.

— Как так? — ахнула Валя.

— А что ты ахаешь? Ну? Ну? В вашей мифологии это возможно.

Валя хлопала в сумерках глазами, сверкала белками из-под одеяла.

— Не врубаешься? Ну, как это называется? Непорочное зачатие.

Валя быстро перекрестилась.

— Так то было чудо, — сказала она. — И голубь слетел от самого Отца. Голубь Святаго Духа…

И она начала напевать:

— Во славном было городе Вифлееме, / Во той стране было иудейской / На востоке звезда воссияла — / Народился Спаситель, Царь Небесный. / … — Тут она как будто съела слово. — …во убожестве приложился, / Во убогих яслях возложился, / Никто про его, света, не ведает. / Спроведали персидские цари…

И в это время на улице послышались громкие голоса, крики, смех и вдруг захлопали петарды, в вышине начали вспыхивать звезды фейерверков. Валя и Вася смотрели в окна. На их лицах мерцали отсветы.

— Совпало, — сказал Вася.

— Эти-то бесятся, — ответила Валя. — А пастухи и персидские цари ликовали.

Вася промолчал.

— И чего кричат? — продолжала Валя. — Не вешать ли и стрелять? Они и стреляют, обезьяны на джипах.

Покричав и порадовавшись фейерверкам, все снова ушли в дом. Но вскоре совсем поблизости от вагончика раздались голоса, мужской и женский.

«Какой-то сарайчик». — «Да». — «Пойдем туда». — «Нет». — «Почему нет?» — «Может, это хлев». — «Да нет, скорее какая-то подсобка… Ну-ка».

И кто-то подергал дверь, потом звякнул замком. Глаза Вали в темноте сверкнули.

«Закрыто, черт!..» — «Ладно… Прохладно. Пойдем в дом». — «Нет, нет… Давай… иди… ну…» — «Ах, перестаньте, Геннадий Иванович». — «Ну, ну… чего ты?..» — «Тут мокро, холодно, Геннадий Иванович… И вдруг кто-то придет?» — «Да ладно, козочка, ну иди давай, ты же козочка, а?.. Иди… юбочку так… так… ну… ну…»

На стену надавили.

«Геннадий Иванович… вы… вы… как же… Лучше уж в машину». — «Нет, на воле… нет, здесь… На природе… Люблю…» — «Так грязно… И холодно…» — «Это хорошо… хорошо… Она мать-земля… Давай, ну, давай, козочка… козочка».

Послышался нервный, но мелодичный смех. Потом кряхтение и ритмичное громкое дыхание. И тут Валя чем-то грохнула в стену. Наступила мертвая тишина.

— Что за хрень!.. — воскликнул придушенно мужчина.

— Кто здесь? Кто? — спрашивала женщина.

К окну кто-то приник. Валя накрылась одеялом с головой. Вася тоже.

— Ничего не видно, — проговорил мужчина.

— Пойдемте, пойдемте отсюда, Геннадий Иванович, пожалуйста.

— Я еще разберусь… что тут за бункер Гитлера.

Шаги удалялись. Все стихло.

— Вальчонок, — прошептал Вася.

— Чиво? — отозвалась Валя.

— Чем это ты?

— Поленом.

— Зачем?.. Нас могут найти, зараза, проклятье.

— Забоялася, что этот боров завалит дом.

— А если сейчас вернутся с факелами, фарами, прожекторами?

Валя молчала.

— Нет, я думаю, ты полная дура. А я дурак, что связался с тобой. Чего ты вообще ко мне прицепилась? Сидела бы себе спокойно в нищебродском скиту на горе посреди города. Давала Мюсляю. Генералу.

— Он старичок. И ничего я не давала…

Автомобили разъезжались поздно. В небо ударил еще один фейерверк.

И все стихло. Вася и Валя ждали, когда Эдик отопрет замок, но он не приходил. Валя зажгла лампу и начала возиться с дровами. Вася сидел неподвижно, потом не выдержал и пошел к ведру, ударил сильной струей. В вагончике пахло мочой. Вася отобрал у Вали нож и сам настрогал лучин, зажег огонь. Просохшие поленья быстро разгорались.

— Вот дерьмо-то, зараза, — бормотал Вася. — Сидим тут, сами как новозеландцы.

Валя прыснула в ладонь. Вася покосился на нее.

— А что? Так и есть, — говорил он. — Рлусские здесь как новозеландцы, в своей стране. Вся эта клика Россию и превратила в такой вагончик. Попы и чиновники построили себе рлай. Ну и капиталисты, конечно, лояльные к так называемому президенту, а на деле — обычному царю. Вот кому живется весело, вольготно на Руси. А остальные — новозеландцы в шедах. Сиди и жди, когда явится Эдик и умертвит французским способом, сдерет шкуру. Строили, строили, и наконец построили — Шед. Круто. Назло шведу, надменному соседу. Соседи тихонько строят капитализм с социалистическим лицом, ну а мы с грохотом и блеском — новый столыпинский вагон. Путинский. А на что мы еще способны? На что, Вальчонок?

Валя помалкивала. В вагончике стало теплее, и они улеглись на свои койки.

Чтение «Бхагавадгиты». Во время чтения всегда происходит что-то… Все искажается и куда-то обрушивается. Но в этот раз — все продолжалось.

Постучали.

Это были двое мужчин средних лет в строгих костюмах. Я понял, что надо выйти и следовать за ними, этими посланцами.

И мы летим. По воздуху, своими силами. Мысль о том, что если бы этот эпизод показывать в кино, то, конечно, лучше было бы лететь самолетом. Но здесь сам себе режиссер… Кто? Твоя внутренняя птица. И — раз, снялись и уже в воздухе. Внизу поля, деревья, в стороне деревня, дорога, высоковольтные столбы, всегдашняя преграда для полетов, но сейчас меня сопровождают ответственные лица, и проводов, гудящих от напряжения, можно не бояться.

Но мои сопровождающие вдруг по какой-то причине отстают, — отстали, и я сразу запутался в кроне высокого сухого дерева. И они меня потеряли. Из кроны я еле сумел выбраться, ветви твердые, как железо. Дальше простираются зеленые холмы, поля и серые воды, по волнам плывет корабль.

Лететь я почему-то уже не могу. Вот дерьмо, зараза… Пошел по земле. И выхожу… выхожу к монастырю? Монастырь католический, по-моему. Не знаю.

Легко попадаю внутрь, иду через помещения, галереи, затягиваясь сигаретой, через комнаты, в которых спят женщины. Монахини.

Вышел и снова узрел зеленые дали. Простор великий. Интересно, что это? Где? Италия? Испания? Или Россия?

Вижу женщину, она собирает хворост и приговаривает: «Как чудно разжигать огонь во вселенной. Как чудно разжигать огонь во вселенной».

И тут вывернулся откуда-то мужик в серой дерюге, подпоясанной веревкой, с всклокоченными волосами и бородой.

— Ты прощен в последний раз!

Так возвещает он.

Что? Кто? За что? Почему? Я не нуждаюсь ни в чьих прощениях, какого черта…

В вагончике было темно, где-то поблизости посапывала дурочка.

Снаружи храм какой-то чудной: колонны, каменные фигуры голых мужчин, — но внутри русская церковь, там все обшито резным деревом. Красота-а! Дверь за нами закрылась, музыкально прозвучала, как будто это шкатулка старинная. Дрлон-дзон-бом!

Удастся ли выйти? — беспокоится он.

А мне все равно!.. Как же тут хорошо.

Мы взялись за руки и немного покружились. Он спрашивает: а где же твое бальное платье?

Ха-ха!.. Бальное платье!.. Ой, мамочки, описаться можно. Да зачем?! И так хорошо.

Мы снова закружились.

А без одежды будет и еще лучше.

Мы стали раздеваться. В храме-то!..

Проснулись они поздно. Вася нехотя выполз из-под одеяла, позевывая, приблизился к двери, помешкал немного и толкнул ее. Дверь была закрыта. Он тихо заругался и взял топор.

— Ой, Фасечка! Ты чего это? Чего?! — вскричала Валя, протирая заспанные глаза, разгребая спутанные волосы, проглядывая сквозь них удивленно.

Вася молча рубил

Вася молча рубил дверь. Иногда лезвие попадало на гвоздь, и топор тонко взвизгивал. Вася рубил так, что во все стороны летели щепки. Наконец он сумел отделить доску с железным навесом от двери, и дверь открылась. Вася вышел наружу и вдохнул мартовский сырой воздух. Потом он взял ведро, снова вышел и, отойдя подальше, выплеснул содержимое на землю.

— Фася, затопи печку-то, — просила гнусаво со сна Валя.

Но он отвечал, что не надо пока, пусть проветривается.

— Холодина собачья, — канючила Валя.

Но Вася был непреклонен. Его лицо в веснушках было решительным и сосредоточенным, даже острый нос выражал целеустремленность. В сенях дома Эдика и его матери они столкнулись с самим Эдиком, всклокоченным, помятым. Он стоял в облаке крепкого перегара и бессмысленно таращился на вошедших, словно это были инопланетяне или новозеландцы.

— Бляха-маха, — пробормотал Эдик, морщась. — А я-то… совсем забыл… Но… как вы здесь оказались?

— Так, — ответил Вася, колюче глядя на него.

— Нет, кто вас… вам открыл? Ключ же у меня? У меня?

— Не знаю, — ответил Вася.

Эдик сделал движение рукой, как бы протирая изображение.

— Надеюсь, это не привет от белой горячки, — хрипло пробормотал он и пошел дальше, спустился по ступенькам крыльца, почесывая озадаченно шею.

Надежда Васильевна отдавала им контейнеры с завтраком, спрашивая, не мерзнут ли они в вагончике? Долго тепло от печки держится?

Вася после завтрака бродил вокруг вагончика в поисках досок, но ничего не обнаружил и решил позже посмотреть возле шедов или где-то на территории фермы, а в обед уже все заделать.

Когда они работали в шеде, пришел Эдик. Он сразу начал орать. Как смел этот бродяжка порубить дверь? Испортить такой отличный вагон? Дверь там была крепкая и ладная, холода не пропускала. Топи печку и живи королем, жуй крендель с маслом. Кто должен теперь это чинить? Рубить не строить?

Вася молчал.

— Чего молчишь?! — крикнул Эдик.

— А что с тобой говорить? — спросил Вася.

— Хочешь сказать, я тупой?

Эдика со злого похмелья разбирало. Он явно хотел почесать кулаки. Но тут в шед вошел сам Борис Юрьевич.

— Что у вас здесь за митинг? — спросил он хмуро.

Был он в брезентовой куртке, голова повязана косынкой из маскировочной ткани, щеки и подбородок чернели щетиной, веки подпухли, глаза красные.

— Это результат интоксикации, — заметил Вася.

— Ученый, твою мать!.. — воскликнул Эдик. — Посмотри, Юрьевич! На этого гастарбайтера.

— Ладно, что стряслось, — без вопросительной интонации проговорил Борис Юрьевич, слегка морщась.

— Да он взломщик! — крикнул Эдик. — Порубил нахрен вагон.