Продолжая использовать наш сайт, вы даете согласие на обработку файлов cookie, которые обеспечивают правильную работу сайта. Благодаря им мы улучшаем сайт!
Принять и закрыть

Читать, слущать книги онлайн бесплатно!

Электронная Литература.

Бесплатная онлайн библиотека.



Главная
Все книги
Назад

    Все книги автора - Маргарет Джордж

Генрих VIII и шесть его жен. Автобиография Генриха VIII с комментариями его шута Уилла Сомерса - Маргарет Джордж на бесплатной онлайн библиотеке Э-Лит


Помоги проекту - поделись книгой:

– Ишь, разыгрались, – проскулил владыка фаллоса.

Он начал странно покачиваться. Неужели бедняга совсем выдохся? Словно прочитав наши мысли, он отвесил глубокий поклон и прохрипел:

– Конец уже близок.

Потом он отыскал свободное кресло и тяжело плюхнулся в него.

Двойной бранль был довольно заурядным танцем. Он требовал знания шагов и поворотов, но не точного соблюдения их последовательности. Мы с Екатериной исполнили его искусно. Но теперь она хранила загадочное молчание. Наконец объявили последний танец, который я намеревался сплясать. В прошлом он обычно совпадал с кульминацией веселья, и его с пылким нетерпением дожидались все гости. Но сейчас, как я почувствовал, ожидание окрасилось терпеливой снисходительностью, никто не горел желанием любоваться этим действом. Создавалось впечатление, что народ милостиво разрешает побаловаться своему монарху, потакая его причудам, хотя никого они не радуют.

Я станцевал прекрасно, четко соблюдая ритм и нарастающую сложность движений. Постепенно все танцоры расступились, оставив меня одного. Я властвовал на этой сцене, как прежде, как всегда, или полагал, что властвую. Слаженность моих движений была идеальной, я не допустил ни малейшей ошибки. Завершив последний поворот одновременно с последним тактом мелодии, я застыл в изящной позе с раскинутыми руками. Как и предписывал этикет, мое выступление встретили оглушительными рукоплесканиями. Не меняя позы, я мельком глянул на свои туфли (сегодня по ногам не струилась влага), и тут же часы начали отбивать полночь.

– Рождество… Рождество заканчивается, – скорбно возопил владыка буянов. – Нам придется сбросить карнавальные костюмы и вернуться к повседневным трудам. – Шатаясь из стороны в сторону, он отвесил поклон и содрогнулся. – Мы должны снять маски.

Он сорвал свой головной убор, непристойный округлый протуберанец. И мы увидели Тома Сеймура. Все изумленно ахнули.

Я снял маску с пораженного сыпью «Франциска». Епископ Гардинер!

Когда пришел мой черед, я осторожно отцепил серебряную маску.

– Я Валтасар, царь с Востока, с удовольствием провел с вами этот вечер. Теперь мне вновь суждено вернуться во мрак иного мира и ожидать там очередного воскрешения.

Все захлопали, старательно изображая удивление.

– Вам откроется еще один удивительный подарок, – заявил я, высоко подняв на ладони бархатную шкатулку, где лежала золотая монета, отчеканенная всего две недели тому назад. – Золотой соверен в честь моей возлюбленной королевы Екатерины. На одной стороне – ее профиль. А на другой – герб Англии с ее личным девизом, который я жалую ей в дар: Rutilans Rosa Sine Spina. Что в переводе с латыни означает: «Рдеющая роза без шипов».

Теперь в зале воцарилось гробовое молчание. Отчеканить особую монету в честь молодой жены… Такой знак любви лишил всех дара речи. Включая Екатерину.

– О ваше величество… – начала она, но тут же умолкла.

Я обнял ее за талию.

– Снимайте маску, – милостиво произнес я.

Екатерина церемонно поклонилась и, сняв вуаль, кротко произнесла:

– Я выбрала для маскарада чуждую мне персону – Иезавель.

Протянув руку, королева дрожащими пальцами взяла отчеканенную в ее честь монету.

– Благодарю вас, – прошептала она.

Разоблачение карнавальных героев продолжалось еще часа два и постепенно становилось все более утомительным. Но такова неотъемлемая часть церемонии, и я не мог обмануть ничьих ожиданий. Стараясь изо всех сил, я делал вид, что жажду узнать, кто скрывается под пятисотой маской, и смеялся так же громко, как все гости.

Но к третьему часу ночи, когда были сорваны все личины, мой пыл окончательно рассеялся. Мне очень хотелось удалиться в опочивальню с Екатериной, но тело предало меня, оно жаждало сна, покоя и исцеления. Однако король провожает всех приглашенных и покидает праздник последним, и я, как всегда, остался верен долгу. Одно утешение: доведенное до конца дело приносит сладкое удовлетворение. Удовлетворение, порождающее благословение. Мне приятно было видеть Большой зал, усеянный смятыми шелковыми шарфами, пылью позолоты и пятнами пролитого вина, и я радовался благополучному завершению празднества.

В предутренний час между Двенадцатой ночью и рассветом грядущих будней его величество король Англии одиноко и устало поплелся в спальню.

100

Ночью я долго маялся, ворочаясь на смятых простынях под ворохом одеял и изредка проваливаясь в дремотное забытье. Так толком и не выспавшись, я устало приподнялся и привалился к подушкам. Мне казалось, что я чувствовал бы себя гораздо лучше, если бы всю ночь бодрствовал.

Я взглянул на ногу, все еще скрытую под шелковой повязкой. Лень было разбинтовывать ее перед сном. И сейчас, разматывая слои шелка, я ожидал, что они пропитались гноем и прилипли к уродливому кратеру язвы. К моему удивлению, я обнаружил, что лента осталась совершенно сухой. Края ранки стянулись.

Мне отчаянно захотелось плюнуть на ногу, причем прямо в центр зарубцевавшейся болячки. Теперь, видите ли, она засохла! Почему сейчас, а не пару недель назад? Во мне вспыхнула неистовая ненависть, каковую, по мнению теологов, следует приберечь для Сатаны.

Днем внутренние дворы перед конюшнями заполнили гости, которые седлали лошадей и готовились разъехаться по домам. Над головами синело безоблачное небо. Погода благоприятствовала путешественникам, дорога обещала быть легкой и безопасной. Я наблюдал за сборами с облегчением, но к нему примешивалось и чувство утраты.

Едва затих вдали грохот последних экипажей и повозок, я созвал советников на очередное заседание. Мы не брались за дела уже больше месяца. Конечно, зимой важных дел бывало меньше, чем летом. Все европейские дворы брали месячную передышку для отмечания рождественских праздников. Курьерам, послам, шпионам тяжело трястись по замерзшим неровным колеям, а уж на морские вояжи решались лишь глупцы или безумцы. Морозы не подходили и для военных действий, поэтому все кампании завершались в октябре, задуманные сражения отменялись и солдаты зимовали в родных краях. Тем не менее некоторые дела требовали внимания, и настало время рассмотреть их.

Один за другим придворные с мрачными вытянутыми лицами входили в палату Тайного совета, которая оставалась пустой и непогрешимо чистой в течение всех праздников. Педжет, старший секретарь, притащил с собой обтянутую кожей угря папку, где были аккуратно сложены письменные принадлежности.

– Рождественский подарок? – спросил я его.

Он кивнул, расплывшись в улыбке. На редкость уместный подарок для секретаря.

– Итак, достойнейшие советники, – сказал я, подавшись вперед и упираясь в поверхность дубового стола костяшками пальцев. – Мне хотелось бы оценить общее положение всех дел за пределами нашего хэмптонского мирка. – Я кивнул Норфолку. – Выслушаем для начала нашего старейшего пэра и до недавнего времени иностранного посредника. Какие известия вы получили от подвластных вам посланников?

Он поднялся, запахнув поплотнее отделанную горностаем мантию (ее мех заметно пожелтел от старости).

– Франция затихла, – забубнил он, точно дьякон на мессе. – Франциска лихорадит, он по-прежнему неугомонен. Карла одолевают неприятности из-за раздоров в его разрозненной, разношерстной империи. Так уж повелось с самого начала по прихоти Карла Великого. А теперь Карл Пятый правит разлагающимся государством.

– Мне нужны подробности, Норфолк, – напомнил я.

Без Кромвеля очень сложно было добиться от советников разговора по существу… Боже, что за бред они несли. Как мне не хватало Крама…

– Продолжаются восстания лютеран, – пояснил он. – Они совратили все Нидерланды и добрую половину Германии. Другая половина империи напоминает больного, зараженного чумой. Еретические мятежи подобны черным пустулам, они изъязвляют и истощают заведенный миропорядок. Испания же – точно воспаленный разинутый рот, в который мощным потоком льют микстуру, то есть ортодоксальный католицизм, дабы победить болезнь. Увы, от такого лечения во рту начался пожар – инквизиция покрыла Испанию волдырями, не затронув при этом самих бубонов.

– Ну надо же. Какие поэтические аналогии. Теперь мне понятно, от кого ваш сын унаследовал склонность к буйным изощренным сравнениям и экзотическим метафорам. Кто бы мог подумать, ведь я считал вас прямодушным воякой. Ну а как дела у шотландцев? Вам приходилось сражаться с ними… и вы знаете их лучше всех. Есть ли новости от тамошних шпионов?

– Северяне смеются над вами, – просто заметил он. – Это гнездо предателей нуждается в постоянной очистке.

Глаза его разгорелись. Ему доставляли немалое удовольствие походы за реку Твид, где его солдаты нещадно побивали скоттов, сжигали их незатейливые дома и держали в страхе все местное население.

– Хотя они не ведут переговоров с императором, – честно признал Норфолк. – Сейчас у них вообще нет связей с врагами вашего величества.

– Можно мне вставить слово? – тактично спросил молодой лорд Клинтон, переполняемый силой и удалью.

Я дал ему разрешение. Он медленно поднялся с места. Рослый и статный, он заткнул бы за пояс любого из сидящих в зале. Кроме меня, конечно. До моего величия ему было далеко.

– Я родился и вырос в Линкольншире, – сказал он, – в моих жилах течет кровь коренных английских северян. Никто из вас не способен понять душу северянина. Мы с детства дышим вольным воздухом вересковых пустошей и диких гор, вдали от Лондона и изменчивого двора. Нам дороги наши устои и традиции. Обитатели пограничных земель всегда держатся за свои обычаи. Они верят в оборотней и святых и не признают половинчатых решений. Недаром наш Перси – точнее говоря, граф Нортумберленд – получил прозвище Сорвиголова. Уроженцам Севера в равной степени свойственны горячность и холодность, однако наша преданность пожизненна. Мы верим…

– О чем это вы, Клинтон? – оборвал я его пылкую тираду. – Что конкретно мне нужно знать о жизни Севера?

Казалось, за моей спиной стоит Кромвель и задает саркастические вопросы.

– «Благодатное паломничество» зародилось в Линкольншире. Его лидеров казнили в числе прочих восставших. Но дух, мятежный дух по-прежнему жив! И он запылал с новой силой при виде разрушенных монастырей. Люди хотят…

– Бог мой! – взорвался я. – Я же послал Кромвеля на плаху. Пожалуй, это было одним из главных требований! Я расторг союз с герцогством Клеве и германскими протестантами и вступил в брак с желанной им католичкой из древнейшего рода. Чего же еще не хватает вашим мятежным душам?

– Северяне хотят жить по-старому.

– Может, они еще пожелают восстановить Римскую империю, надеясь, что нынче, как тысячу лет тому назад, их защитит дружественный гарнизон Йорка? Или им вздумалось подлатать Адрианов вал… разве он хоть раз остановил шотландцев?!

– Но, ваше величество, я говорил не о чьих-то действиях, – запротестовал он, – а просто предупредил Совет о возможных осложнениях.

– Понятно, мы оценили вашу заботу. Ваше предупреждение вполне уместно. Итак, источник моих неприятностей скорее находится на нашем Севере, чем на иноземном востоке, за Каналом?

– Я согласен, – поддакнул Брэндон. – Хотя предпочел бы повоевать на Континенте.

– Ах, какие удачные созвучия у наших древних родов. Норфолк на Севере, Суффолк на Юге[127].

Мои верные воины. Хотя их старость не за горами. Долго ли еще смогут они водить в бой наши армии? Норфолку стукнуло шестьдесят восемь, а Брэндону – пятьдесят шесть.

– Шотландцы пока не задираются, – задумчиво произнес я. – Ведь у нас, можно сказать, в заложниках Алистер Макдоналд. То бишь молодой лэрд является гарантией того, что его отец будет вести себя мирно. Но лорд Западных островов не может отвечать за всю Шотландию, кто знает, какие настроения царят в тамошних кланах.

Неожиданно решил высказаться Кранмер.

– Они ни разу не видели вас, – заметил он. – Для них Генрих Восьмой всего лишь имя. Если бы они смогли лицезреть ваше величество…

Верно. При встрече между людьми появляется особая связь, и в первый же день моего царствования я пробудил симпатию в моих подданных, проехав по городу к Тауэру. Они поняли, что я люблю их, и исполнились чувством преданности. Жители Лондона, Кента, даже французы, – всем довелось воочию узреть своего короля. В отличие от подданных Нортумберленда, Йоркшира и Шотландии. Северяне не были удостоены такой чести.

– Пожалуй, я съезжу к ним в гости, – сказал я, едва ли не удивившись собственным словам.

– Это будет королевское путешествие, – подначил епископ Гардинер. – С целью высокой государственной важности. Вы покажетесь шотландцам во всем величии, как когда-то предстали перед французами на «Поле золотой парчи».

Да. Конечно. Грандиозный план поверг меня в легкий трепет. Такой визит может стать очень значимым для нас и решить многие внутриполитические вопросы.

Когда мы покинули палату Совета, я похлопал лорда Клинтона по плечу.

– Мы остановимся у вас, – сказал я. – Вы примете нас с истинно северным гостеприимством? – Он радостно улыбнулся, а я спросил: – Как поживает леди Клинтон? Надеюсь, наш приезд не слишком обременит ее?

У нас с ним было нечто общее. Мы оба испытывали симпатию к одной женщине, и это объединяло нас.

– Бесси приболела, – помолчав, произнес он. – Вероятно, не привыкла к северному климату.

Я невольно пожалел дам, вынужденных отправляться за мужем в любое захолустье по его прихоти или выбору.

– То есть…

– Ее легкие.

Да, на одном из приемов я заметил у нее признаки чахотки, но быстро забыл о них.

– Понятно.

Нет нужды желать ей исцеления. Болезнь ее, увы, неизлечима. Мне вспомнились рассуждения доктора Баттса о том, что слабые легкие стали проклятием рода Тюдоров. В сравнении с этим ножная язва показалась мне пустяковой жертвой.

– Ваши слова опечалили меня, – наконец вымолвил я, мягко коснувшись его руки.

Он кивнул и, не взглянув на меня, отвернулся.

Бесси вернется в Линкольншир и проведет там последнее лето… Я помолился о том, чтобы оно выдалось теплым – пусть обильно цветущие луга насыщают воздух чудным ароматом тимьяна.

Как же я беззащитен перед грабительскими кознями смерти, вдруг горько подумалось мне. Она постоянно отбирала дорогих мне людей. Правда, наше родовое древо так хорошо ветвилось, что я, не жадничая, отдавал ей должные пошлины.

– Такова участь всего земного, – лицемерно пробурчал я себе под нос.

Хочется надеяться, что старуха с косой уже забрала себе львиную долю, а меня самого и моих близких еще не скоро призовут в мир иной. Но… у смерти составлен особый список, и сейчас мы значились в первых его строках.

Вернувшись в свои покои, я устроился в кресле и мрачно уставился в пол. Я желал быть один и одновременно нуждался в собеседнике. Когда меня одолевало столь противоречивое настроение, я мог вынести присутствие лишь одного человека – Уилла.

– Ты посылал за мной?

Я нехотя поднял глаза:

– Да. Нужна твоя помощь.

Никогда и никому я не говорил таких слов.

– Вот он я. Что тревожит нас?

И тогда я поведал ему, как смерть подбирается ко мне, хватая за горло тех, кто мне дорог. Я ощущаю ее пальцы и на своей шее, они сжимают ее, не дают мне дышать. Я перечислил всех, кого безжалостно отняла костлявая, и назвал тех, над кем она уже занесла свою косу.

– Я тоже чувствую ее приближение, – признался Уилл. – С недавних пор я начал замечать, что у меня постоянно что-то болит. Я вряд ли долго протяну… Внутри то там, то сям ноет и скрипит. Мое бренное тело нуждается в исцелении, недуги приводят меня в уныние. Эх, только в молодости мы беспечны и не думаем о старости. Однако недомогания наши – это еще не знак того, что последний час близок. Просто нам дарован долгий жизненный путь, и кончина близких свидетельствует о том, что нам отпущено больше, нежели другим. Философы, много размышлявшие о возможном долголетии, неизменно приходили к выводу: старики, пережившие всех, с кем сводила их жизнь, жаждут смерти, ибо их гнетет одиночество. Почему же так происходит? Ведь вокруг не меньше людей, чем в юности. Но очевидно, в преклонном возрасте уже не заведешь друзей-приятелей, не встретишь любимую. Родство душ прельщает нас в ранние годы и порой выдерживает все испытания судьбы, радуя нас и в старости. Если повезет, конечно.

Я кивнул. Брэндон. Мор. Моя сестра Мария. Бесси. Сам Уилл. Но Екатерина, моя милая Екатерина… ее я полюбил позже, и наш союз еще молод. Значит, я крепко держусь в седле.

Внезапно мрачное настроение исчезло, и печальный разговор стал утомлять меня. Я не удосужился тогда докопаться до причины возникшего раздражения. Грустил я потому, что Бесси, любовь моей юности, умирала, а раздосадовали меня намеки Уилла. Дескать, истощилась способность Генриха любить и быть любимым. Понятно, что он имел в виду Екатерину Говард и ее неуместность в моей жизни.

101

Спустя пару часов я уже возлежал на шелковых простынях широкой королевской кровати, забавляясь с Екатериной. Я опустил занавеси золотого парчового полога, чтобы создать иллюзию былых развлечений на полях Франции. Пламя свечей трепетало в прихотливых потоках воздуха, проникавших под полог, и мерцающий свет усиливал волшебство… Мы были одни в неведомом мире, загадочной обители взрослых игр…

Екатерина залилась смехом, когда я погладил ее шею. Я провел пальцами по ее изгибам и впадинкам. Гладкая кожа была слегка влажной. Откуда взялась испарина в холодные зимние дни?

– На Рождество мне подарили крем из Сирии, – пояснила королева, словно прочитав мои мысли. – Его сделали из веществ, которых нет в Англии.

Из Сирии?

– И кто же вернулся из далеких краев? – невольно поинтересовался я.

В те дни никто не осмеливался открыто торговать с неверными.

– Фрэнсис Дерем, – усмехнувшись, сказала Екатерина. – Одно время он пиратствовал в Ирландском море. А морским разбойникам закон не писан.



Поделиться книгой:



Регистрация