Из Большого зала вынесли всю мебель, подготовив его к балу, и уже заняли свои места все мои лучшие музыканты с духовыми деревянными инструментами – рекодерами, крумхорнами и гобоями, и струнными – виолами, лютнями и арфами. Я велел начинать с простых и известных всем мелодий, чтобы каждый мог присоединиться к танцующим, а потом постепенно перейти к более затейливым новым пляскам. Сам я решил воздержаться от участия до сальтареллы, исполняемой ближе к концу бала. Мой выход изумит общество, как когда-то, в дни далекой молодости…
Я непринужденно беседовал с гостями, подходил то к одному священнику, то к другому, притворяясь, что ничего большего мне не нужно, старательно изображал почтенного пожилого короля, который руководит общим весельем и вовсе не спешит расстаться с тяжелой парадной мантией.
Рондо закончилось.
– Браво, браво! – воскликнул я, одобрительно кивнув, и хлопнул в ладоши.
Следующий танец будет мой. Расстегнув плащ, я бросил его на спинку кресла. Продолжая для видимости веселый разговор, я, незаметно приподнимаясь на носки, начал разминать икры и пальцы ног.
Музыкальное вступление… Я сделал первый шаг, резко выставив вперед ногу. И вдруг как гром среди ясного неба мое бедро прошила мучительная боль. Я оцепенел, пораженный ужасным приступом.
Ансамбль продолжал играть. Никто не узнает, что я пропустил момент моего вступления. В полнейшем смятении и неистовстве я принялся массировать ногу – проклятую предательницу! С каждым прикосновением я ощущал, как из бедра выделяется жидкость. С чего вдруг моя нога уподобилась мокрой губке? Болезнетворной губке! На мне были черные рейтузы, и на их атласной поверхности не проступило никаких пятен. Отлично. Проговаривая мысленно эти слова, я вдруг испытал обжигающую, неведомую мне доселе ненависть. Терзающая болезнь подкралась ко мне незаметно, словно коварный враг! Она столь же вероломна, как Анна Болейн, как кардинал Поль или герцог Бекингем. Ее, как и этих нечестивцев, послал Сатана, желая уничтожить меня. Но происки ее значительно опаснее: язва будет атаковать меня изнутри, незаметно разрушая мое тело.
И несмотря ни на что, я буду танцевать. Музыканты вновь заиграли начальные такты, и я решительно выскочил в танцевальный круг. Приземлившись на больную ногу, я почувствовал резкую боль, словно в бедро мне загнали раскаленный гвоздь. Придворные почтительно расступились, освобождая мне место и желая поглядеть, как пляшет король.
А сплясать он хотел. И славно сплясал. Я кружился и прыгал с грацией молодого оленя, идеально исполняя каждое движение гальярды, с привычной точностью, обычно приписываемой часам и искусным фехтовальщикам. Этот затейливый танец требовал изящества, ловкости и быстроты колибри. И я не подкачал.
После вступительных тактов меня охватило безумное, дикое удовольствие, порожденное сопротивлением терзающей меня муке. Словно я участвовал в своеобразном гладиаторском поединке и, вооруженный сетью и трезубцем, издевался над болью, заманивая ее в ловушку.
Мелодия закончилась, и в тот же миг меня обступили восхищенные моим искусством дамы и кавалеры. Они изумленно взирали на меня. О да, я поразил их. Лет десять тому назад придворные еще могли видеть, как лихо я отплясывал, но многие из них уже отошли в мир иной.
– Танцы подобны рыцарским состязаниям и охоте! – воскликнул Генри Говард. – И сегодня нам повезло увидеть настоящего победителя.
– В будущем столь сложные танцы – с высокими прыжками, изящными позами – будут исполнять воспитанники постоянных трупп, искусные танцоры в особых туфлях, – заявил Уайетт. – Но вряд ли нынче найдется десяток мужчин, способных сравниться с вами… по крайней мере, в Англии, ваше величество, таких не сыщешь, – сказал он с грубоватой откровенностью.
Я привык к лести и научился распознавать ее воркование. А он говорил честно, искренне восхищаясь мной.
Но болезненную течь неизбежно скоро заметят. Ступни моих ног уже ощущали липкую влагу, просочившуюся в танцевальные туфли. Значит, выделяющаяся жидкость сбегает вниз под рейтузами. Я должен удалиться, и как можно скорее.
– Мне придется, однако, покинуть вас и уединиться в моих покоях, – игриво подмигнув, заявил я. – Там меня ждет награда! – Я призывно махнул рукой Екатерине, которая любезничала с Калпепером.
«Ради бога, пойдем со мной, помоги мне сыграть эту сценку», – хотелось мне сказать. Но наши желания редко совпадают с возможностями, а я не мог допустить, чтобы кто-нибудь, и особенно моя супруга, заподозрил, какую «комедию» я тут разыгрываю. Именно ради молодой жены я взялся за эту трудную роль. И теперь ей придется пойти со мной, дабы сохранить мой героический образ. Но Екатерина останется за дверями моей укромной кельи.
Улыбаясь, мы отвесили гостям прощальный поклон. И величественно направились в сторону королевских покоев, где я получу помощь сведущего лекаря.
– Идемте же, Екатерина, – сказал я, сжимая ее руку.
Она противилась. Ей не хотелось уходить.
– Делайте, что я говорю, – пробормотал я, увлекая ее за собой.
С каждым шагом я все больше ненавидел самого себя, мысленно нагромождая безумную гору обвинений: на вершине покоилась коварная нога, а под ней корчились угождающая ей гордость и жалкая беспомощность, вынуждавшая меня использовать жену для прикрытия собственной слабости.
Как только мы оказались в апартаментах, я велел Екатерине отдохнуть в гостиной. Ее разозлило столь безапелляционное распоряжение, и я прикрикнул на нее и потребовал подчинения. У меня не было времени на объяснения или выбор мягких выражений. Еще мгновение – и она могла бы увидеть, как мерзкая сукровица изливается из моих туфель.
– Я сказал, что вы останетесь здесь и спокойно посидите!
– И из-за такой ерунды вы заставили меня уйти с бала и бросить молодых кавалеров! И я должна вас слушаться, будто не в меру расшалившийся ребенок строгого отца!
Поистине, сам Сатана искушает меня. Слова ее пронзали мое сердце, словно копья: молодые кавалеры… отец… Я отвлек ее от детских игр…
– Молчать! – прогремел я, испепеляя ее взглядом.
Развернувшись, я решительно удалился. Не оставил ли я мокрых следов на полированном полу?
Оказавшись в полном уединении – в моем убежище, самой маленькой комнате королевских покоев, в которую нельзя было входить без моего разрешения, – я плюхнулся на скамью и пристроил больную ногу на подушку. Когда зловредная конечность приняла горизонтальное положение, жидкость начала капать с середины икры. На полу скапливалась лужица отвратительного желтоватого цвета.
Наконец явился доктор Баттс, его вытянутое лицо напоминало морду гаргульи, да и цвет его был серым, как камень. Удрученно покачав головой, Баттс извлек из сумки серебряные ножницы и разрезал мои рейтузы. Постепенно и осторожно он отогнул кусок ткани, словно, как и я, боялся увидеть то, что под ним скрывается.
На ноге краснело обширное пятно, сама плоть, казалось, рассердилась и побагровела от оскорбления. А в самой его середине темнела крохотная язвочка.
– Какая маленькая, – удивленно пробормотал я.
– М-да, – задумчиво произнес доктор, прощупывая болезненно пульсирующую припухлость. – Однако зараза уже раскинула свои щупальца. И краснота показывает нам пораженный участок. С ним происходят губительные изменения. – Он медленно обвел пальцем границу пятна. – Все, что внутри этой зоны, – зона атаки. Здесь сосредоточился очаг болезни, и ваш организм пытается совладать с ним.
– Но что это за дрянь? Что могло вызвать воспаление?
– Увы, не знаю, – сказал он, покачав головой.
– Но вы должны узнать! Кто, кроме врача, способен выявить причину заболевания? Вы сталкивались раньше с подобными явлениями?
– Разумеется, с поражениями кожного покрова. Но у вас, ваше величество, сложный случай. Внезапное воспаление кожи, похоже, вызвано внутренним недугом, развивающимся по своим тайным законам. Очевидно, болезнь может годами находиться в дремотном состоянии, а потом вдруг пробудиться.
– Но почему? Отчего открывается язва?
О боже, мне необходимо узнать болезнетворный источник.
– Подобные симптомы типичны для людей со слабыми венами. Кровь, как вы знаете, циркулирует в теле по разветвленной системе узких сосудов. Если их стенки истончаются, то они могут разорваться и в этих местах образуются гнойные язвы. Их можно залечить, но они будут назревать снова и снова, ибо внутренняя слабость существует по-прежнему.
– Но откуда у меня это взялось?
– Стенки сосудов обладают рядом врожденных свойств. Понимаете, ваше величество, известно, что человек наследует свою конституцию от предков. Простите, слабость рода Тюдоров – сейчас это кажется вполне очевидным – обычно проявлялась в легких. В могилу многих ваших родственников свело поражение дыхательных органов. Как говорится, крепость цепочки зависит от самого хрупкого звена. Линии рода Тюдоров уже не раз прерывались из-за чахотки: принц Артур, покойный король – ваш отец, Генри Фицрой – ваш родной сын. Но болезнь, которая должна была поразить ваши легкие, по милости Господней перешла на ноги. И дабы вас не постигла преждевременная кончина, вам просто придется сдерживать свои порывы и отдыхать в кресле, глядя, как другие танцуют. Так что возблагодарим Господа, ибо Он оберегает вас!
Я глянул на воспаленную ногу и содрогнулся, представив, как эта зараза охватывает мои легкие.
– Неужели вы не способны исцелить меня?
– У меня есть новая целебная мазь, – сказал Баттс, – составленная из алхимических металлов. Но она не поможет, если вы будете напрягать ногу. Для излечения она должна находиться в полном покое. Вам, ваше величество, показан постельный режим.
– И тогда все узнают! – вскричал я. – Нет, я не могу сейчас в разгар праздников валяться в кровати! Вы должны придумать средства, которые позволят мне остаться на ногах.
– Но если мы наложим повязку, она тоже будет заметна, – возразил он. – Увы, держать ваше недомогание в секрете не удастся, и вы будете лишь попусту раздражаться из-за этой язвы.
– Я скрою повязку под камзолами и плащами. Осталось три дня до окончания Святок, до празднования Двенадцатой ночи. Всего несколько дней! Думаю, вам не составит труда ежедневно, по утрам и по вечерам, перевязывать мне ногу, накладывая вашу целебную мазь.
Доктор глянул на меня с явным неодобрением.
– Это совсем не то, что я мог бы порекомендовать в интересах скорейшего исцеления, – непреклонно заявил он.
– Но разве нет ничего поважнее? Из-за дрянной болячки поступиться собственными нуждами? Интересами Англии? Никто не должен узнать, что короля поразил коварный недуг! Некоторых такое известие откровенно порадует… и пойдут разговоры о Божьей каре.
– Ну ладно, – уступил он. – Но повязку мы будем накладывать неукоснительно.
Доктор выложил на подоконник свои инструменты и бинты. Для начала, взяв какую-то губку, он приложил ее к открывшейся ранке. В первый момент меня обожгла боль, но постепенно она притупилась, и нога онемела.
– Жжение порождено очищающим действием спиртовой жидкости, – пояснил Баттс, – а онемение вызвано соком мандрагоры.
Мандрагора. Это ядовитое растение кричит, когда его вырывают из земли, а корень по форме напоминает человеческие ноги и мужские pudenda[123]. Поэтому он одурманивает мозг и вызывает онемение плоти…
– Воздействие этого средства наверняка связано с ведьмами и самим дьяволом. Но порой можно обратить вредные свойства к собственной выгоде – так, из мандрагоры изготавливают снотворные и болеутоляющие снадобья.
Ранка онемела не полностью, но боль в ноге поутихла. О блаженство!
– Теперь воспользуемся целительным и успокаивающим бальзамом. Это козий жир, смешанный с жемчужным порошком и кипящим свинцом.
Врач наложил мазь на болячку, словно меренгу на фруктовое пирожное.
– Вот так, – заключил он, удовлетворенно взглянув на результат мастерски проведенной процедуры.
– Боль утихла.
– Отлично. Теперь вы можете одеться и покинуть покои, однако повязка замедлит процесс исцеления. Постарайтесь больше времени проводить в постели, чтобы нога оставалась незабинтованной. А сегодня вечером вам ни в коем случае нельзя больше ходить.
Вскоре меня уложили в кровать, пристроив больную ногу на подушки, и накрыли толстыми меховыми одеялами. В камине потрескивали, шипели и вздыхали яблоневые и вишневые поленья, в воздухе витали чарующе приятные ароматы.
– Выпейте это, чтобы лучше спать, – сказал доктор Баттс, протягивая мне серебряную чашечку с зеленым сиропом.
По запаху он напоминал целебный бальзам. Сперва рот обожгло, но вскоре последовало блаженное умиротворение. Благодаря магии этого средства я почувствовал себя счастливым, как никогда.
– С помощью бальзама вы не будете страдать в течение дней, оставшихся до Двенадцатой ночи. Попадая в желудок и передаваясь в кровеносные сосуды, он подавляет боль. Но принимайте его не больше чем по половинке этой чашечки. И не чаще трех раз в день.
– Ладно, хорошо, – пробормотал я.
Баттс поставил флакон на каминную полку. Его содержимое вспыхивало в отблесках огня драгоценным жидким изумрудом.
– Екатерина… королева… Скажите ей, что я уплываю в иной мир, мир блаженного безделья и бесчувствия…
Бедняжка… она ведь дожидается меня в гостиной…
Но, отправившись выполнять мое поручение, доктор не обнаружил в покоях моей жены. Она самовольно покинула их и исчезла неизвестно где.
Сироп подействовал быстро, и я провалился в глубокий беспробудный сон до самого утра. Проснувшись, я увидел, что солнце давно встало. За окнами синело чистое небо, по полу тянулись полосы золотого света. О вчерашней напасти я вспомнил, лишь спустив ноги с кровати. Резкая боль опрокинула меня обратно на подушки, словно свалившаяся сверху дубовая балка. Значит, мой враг тоже проснулся и изготовился к бою. Ладно же, посмотрим, кто кого! Я вызвал доктора Баттса. Он пришел, наложил мне на ногу дневную повязку и выдал полчашечки сиропа. Потом я пригласил управляющего гардеробом, и мы с ним выбрали наряд, украшенный изысканными драгоценностями, дабы все внимание окружающих сосредоточилось на моем торсе, а не на нижних конечностях.
Такова будет моя стратегия на ближайшие три дня. Маскировка недомогания. Подавление внутренней боли. Использование одежды как союзника в сражении с коварной болезнью.
Екатерине я разрешил развлекаться с друзьями. Именно от нее мне больше всего хотелось скрыть собственную слабость. Избавленная от необходимости сидеть рядом со мной, она не ограничилась разговорами с придворными франтами, поэтами и своими родственниками из Говардов, но также познакомилась с отпрысками шотландских и ирландских вождей. Согласно общему мнению этим юношам следовало временно остаться на придворной службе, дабы приобщиться к культуре и получить «приличное воспитание». А его им определенно не хватало. Громадный шотландский князек, чье лицо обильно усыпали веснушки, довольно дико смотрелся в многокрасочных шерстяных одеждах. Над его детородными органами игриво болталась отделанная мехом мошна. У ирландского принца была светлая, оттенка слоновой кости, кожа, а черты отличались женственной, извращенной красотой. Он умел играть на дикарского вида арфе, каковую решительно не хотел выпускать из рук. Впрочем, этот парень не умел танцевать, понятия не имел, как вести себя с иностранными послами или развлекать дам шутливой светской беседой.
Вчера вечером я показал себя во всей красе, исполнив сольный танец; никто не заподозрит, какая необходимость вынудила меня сегодня лениво сидеть среди самых степенных дам и придворных. Они уже достигли среднего возраста и оставили ветреные привычки молодости, находя удовольствие в умной беседе. К сожалению, в их кругу обсуждались лишь вопросы теологии, философии и политики.
Большей частью я разговаривал с дамами – молодой женой Брэндона Кэтрин, вдовой Латимер, леди Анной Герберт и Джоан Чампернаун. Эти благочестивые особы замечательно и ясно выражали свои мысли. И мне пришлось признать, что, как я и подозревал, молодежь нынче склонна оправдывать некоторые изыскания протестантов. Протестантизм, увлекательный и фундаментальный, был внове. Он привлекал своенравные натуры и пытливые умы. Углубившись в эти учения, можно было незаметно утонуть в океане ереси, однако наши милые дамы просто плескались на мелководье, опираясь на доступные женскому уму понятия.
«Как скучна, должно быть, женская доля, – думал я, поглядывая на своих собеседниц. – У женщин так мало занятий, которые могли бы украсить и разнообразить жизнь. Неудивительно, что им интересен протестантизм. Они ныряют в его неизведанные глубины, испытывая возбуждение, обычно непозволительное для женского пола».
– Что ж, мадам, – сказал я, обращаясь к вдове Латимера, Екатерине Парр, – я очень рад, что вы смогли приехать на праздники.
– Благодарю, ваше величество, за то, что вы пригласили меня, – склонив голову, ответила она.
Значит, «деликатный вопрос» улажен цивилизованным путем. Ее покойный муж, старый лорд Латимер, был из северян. Он слыл консервативным католиком, сторонником мятежных «паломников». Приглашение на Рождество, отправленное его вдове, означало, что я не причисляю их род к опальным изменникам.
Мадам Парр невольно привлекла мое внимание. Ее аккуратно уложенные золотисто-рыжие волосы покрывала простая черная шапочка, а линию лба украшал четко выраженный вдовий пик (весьма уместно!), какого мне еще не приходилось видеть. Но розовощекое, красивое и жизнерадостное лицо вдовы совершенно противоречило аскетическому настрою ее ума. Ей не исполнилось еще и тридцати лет. Почему-то считается, что женам передается бремя возраста их мужей, и один тот факт, что вдова Латимер успела потерять двух супругов, казалось, накладывал на нее (по мнению окружающих) определенный отпечаток, делая ее значительно старше своих лет. Разумеется, на самом деле она не выглядела старой. Потом, услышав отрывок ее беседы с Кэтрин Брэндон, я понял причины возможного заблуждения.
– …но как наш Спаситель в дни Страстей Христовых был вынужден ограничить прощение ближайшим кругом… то есть Он, несомненно, простил злодея, распятого на соседнем кресте. Он простил палачей, что делили Его одежды, бросая жребий… Ведь говорил Иисус: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают»[124]. Он не упомянул Пилата и Каиафу, хотя, конечно, в душе простил и их…
Неужели она считает такой разговор праздничным? Какие же темы ее волнуют в обычное время?
– Леди Латимер, вы сегодня излишне серьезны, – пожурил я ее. – Безусловно, отмечая рождение Младенца, явленного людям как дар Божий, не следует предаваться печали о грядущем предательстве и распятии Христа.
В ее темных глазах загорелся огонек живой заинтересованности. Значит, именно теология способна воспламенить ее чувства.
– Ах, простите, ваше величество! Но для меня все едино – и Его совершенство, и таинство Его рождения. Языческие короли принесли золото, ладан и мирру – печальные предвестники будущей смерти и погребения Господа. «Мария сохраняла все слова эти, слагая в сердце Своем»[125]. Она берегла их в душе, но не возрадовалась, не запела; нет, ее опечалили принесенные Дары. Я частенько размышляю, – произнесла леди Парр с той же мечтательностью во взоре, с какой Калпепер разглядывал дорогую бархатную ткань, – что могла сделать с ними Мария…
Я заметил, что она не называла Марию Богоматерью или Мадонной.
– …Может, она спрятала приношения волхвов в сундуке с бельем и, закончив повседневные труды и ожидая возвращения с работы Иосифа, поглядывала на них изредка? Касалась ли она Святых Даров, вновь и вновь постигая их чудотворные силы, снизошло ли на нее прозрение?
Вдова Латимер оказалась самой смелой мечтательницей, с какой меня сводила жизнь, но ее отвага распространялась лишь на незримые и неведомые сущности.
– Она наверняка продала золото и драгоценные смолы, дабы оплатить путешествие в Египет, – с практичным видом заявила Елизавета.
Боже, как попала принцесса в общество философствующих матрон? Что могло заинтересовать девочку в их беседах? Может, ей не хватает материнской ласки?
– Во-первых, золото тяжело таскать с собой, а экзотические ароматные смолы могли привлечь излишнее внимание, – рассудительно продолжила моя дочь. – Однако продажа их в Вифлееме могла бы насторожить Ирода. Скорее всего, их сбыли уже в Египте. И искушенные египтяне, вероятно, по достоинству оценили эти сокровища.
Внимательно выслушав ее, дамы кивнули.
– А девочка права. По-моему, в Святом Семействе рассуждали так же, как и в любом простом доме, – заявила леди Герберт, рассмеявшись, и с простодушием взглянула на вдову. – Не будете ли вы так любезны проверить мои переводы Притчей Соломоновых, если у вас найдется немного свободного времени? Я пыталась переложить их на греческий язык.
Польщенная вдова кивнула в ответ.
Герцогиня, жена Чарлза Брэндона, достала миниатюрный молитвенник.
– Я нахожу, что это весьма полезное чтение, – заметила она.
Остальные собеседницы тут же склонили голову над книжицей, словно курицы на птичьем дворе, увидевшие свежее пшено. Я мысленно проклял больную ногу, которая вынуждала меня торчать в обществе этих наседок, кудахчущих с благочестием послушниц.