Брэндон достал бархатный мешочек и извлек оттуда ее золотое обручальное кольцо.
– Ладно, ладно, – растерянно произнес я.
Итак, Анна согласна. Я свободен.
– Завтра я пошлю ей цветы из здешних садов, – пообещал я, махнув рукой в сторону потемневшего окна.
– В Ричмонде тоже прекрасные сады, – заметил Брэндон. – Теперь они принадлежат ей.
Он насмешливо приподнял бровь. Да, мы с ним давно знакомы, но не слишком ли он бесцеремонен?
– Главное – внимание, – бросил я, пожав плечами.
Все оказалось правдой. Анна действительно легко отпустила меня и с удовольствием приняла титул любимой сестры короля. В итоге, потеряв жену, я приобрел сестру. На следующий день она прислала мне цветы и вместе с букетами ромашек, ирисов и лилий передала черновик письма к своему брату, герцогу Клевскому, чтобы я одобрил послание перед отправкой.
Чудесно. Письмо должно убедить его. Герцог не затеет ссоры. Я заменил «добровольно» на «с удовольствием» и, зачеркнув «решение», вставил над ним «согласие».
Но в целом все было хорошо. Ах, как же Анна порадовала меня!
Теперь предстояли неприятные хлопоты. Надо разобраться с отставкой и осуждением Кромвеля, до недавнего времени моего верного подданного, переметнувшегося на сторону еретиков.
Его арестовали по моему приказу, когда он явился на заседание Тайного совета. Перед этим на улице ветер сорвал с него бархатную шляпу. Поскольку Кромвель занимал самое высокое положение среди советников, то по традиции его спутникам следовало почтительно обнажить головы. Но никто из них даже руки не поднял.
Кромвель начал догадываться.
– Должно быть, надвигается ураган, который выставит напоказ мои седины, а ваши шляпы не тронет, – заметил он громким и ясным голосом.
Они стояли вокруг него, потупясь и храня молчание. Кромвель помрачнел и двинулся дальше.
Едва он вошел в зал, к нему направился герцог Норфолк, уже уставший мысленно репетировать порученную ему миссию.
– Милорд, согласно приказу короля я должен арестовать вас по обвинению в государственной измене.
Тут же растеряв все свое спокойствие, Кромвель оказал отчаянное сопротивление. Он вырвался из рук двух парламентских приставов, которым было приказано отвести его в Тауэр. С возмущенным криком он отбивался от стражей, размахивая кулаками. Утихомирить его удалось лишь с помощью четырех гвардейцев.
Я с содроганием вспоминаю об этом.
– Он вел себя как одержимый, – заикаясь, произнес Кранмер.
Час от часу не легче. Крам едва не сбежал! Я с отвращением посмотрел на подавленного прелата. С чего бы архиепископу Англии дрожать перед выходками дьявола? На чью же защиту может положиться простой мирянин, если верховный пастырь пребывает в таком страхе перед нечистой силой?
– Он впал в неистовство оттого, что провалил тайную миссию, – спокойно ответил я. – Можете не сомневаться, в Тауэре Сатана будет нашептывать ему целые трактаты. Мой совет: не читайте медоточивых, лживых и крамольных писем. Попомните мои слова, он будет посылать их нам обоим. Уничтожайте их, не открывая.
Кранмер, точно лунатик, бродил по моему кабинету.
– Люди возрадуются, – наконец заявил он.
– Да, давно следовало доставить им эту радость.
Мне вспомнилось, как пылко мятежники «Благодатного паломничества» требовали казни Кромвеля. Возможно, их действительно направлял Святой Дух. В некоторых требованиях. Но далеко не во всех. Подойдя к Кранмеру, я положил руку ему на плечо. От неожиданности он шарахнулся к окну.
– Война света и тьмы весьма кровопролитна, – сказал я, желая утешить его.
С тупой сосредоточенностью он вглядывался в садовые угодья, словно ожидал увидеть там толпы паломников.
– Вы изучили документы по Клевскому делу? – поинтересовался я.
– Да, ваша милость. И подписали их. Церковный суд, согласно обоюдному признанию сторон, установил изначальную недействительность королевского брака. По высочайшему распоряжению ныне здравствующий монарх объявлен холостяком, а его сестра – незамужней дамой, дабы каждый из вас мог заключить новый союз. – (Он разумно не добавил «в очередной раз».) – Народ мечтает, чтобы вы выбрали себе достойную жену, – продолжил он, – а члены парламента даже готовят прошение на ваше имя, дабы вы осчастливили Англию новым брачным союзом. Во имя процветания королевства и к радости ваших подданных.
О любезный мой парламент. С какой радостью я исполню его просьбу, ведь об этом я мечтаю больше всего на свете!
Спустя два дня мне действительно прислали прошение: народ молится о том, чтобы «король Генрих, собрав все силы его высокой души, воспылал любовью к благородной и плодовитой особе, которая подарит его величеству и всему королевству много здоровых наследников».
Парламентский закон о конфискации имущества и лишении прав описывал Кромвеля как «коварного и порочного изменника, вероломного лицемера и лжеца», злоумышлявшего против короля. Предателю предъявили многочисленные обвинения, но самым ужасным сочли то, что он «распространитель мерзких еретических трактатов, при попустительстве коего еретики читали свои проповеди и избегали наказания». Свидетели утверждали (значит, многие знали о его ереси и просто боялись признаться и уличить его!): Кромвель говорил, что лютеранин Роберт Барнс[118] – приговоренный к сожжению еретик – проповедует истинное учение, и заявил: «…а если король со всеми его подданными отвратится от оного, то я… готов один бороться за правду с мечом в руке против него и всего мира».
Вдобавок, узнав, что лорды высмеивали его низкое происхождение, Крам, говорят, возмущался и угрожал: «Если эти спесивцы не воспринимают меня всерьез, то я устрою для них невиданный в Англии дурацкий прием, который надолго заткнет им рты», доказывая тем самым, что обладает тайной властью в правительстве, превосходящей могущество знати, включая Норфолка.
Кромвеля казнили по обвинению в государственной измене 28 июля 1540 года. Сбылись мои предвидения, ибо, сидя в Тауэре, он разослал множество писем. Несомненно, они были на редкость убедительными, какими их мог сделать только сам дьявол, способный наделить магической силой самые обычные слова. Я не осмелился прочитать послания Крама, позволив дознанию идти своим ходом. Конец моего бывшего советника предопределили его собственные деяния. Ведь именно он ввел такие новшества, как осуждение заключенных без законного адвоката, заключение в тюрьму без возможности оправдания, лишение всех прав без законного осуждения, приговор без апелляции. Его жестокость по отношению к другим стала ловушкой для него самого.
Будучи простолюдином, он не мог рассчитывать на последние привилегии вроде казни на зеленом лугу Тауэра, аристократического эшафота или заказного французского палача с мечом.
Хотя Генрих не читал писем Кромвеля, по странной причине он сохранил одно из них нераспечатанным вместе с дневником. Сколь презренным и жалким выказал себя тот, кто писал эти строки. По иронии судьбы спустя столько лет мы с вами можем ознакомиться с содержанием данного документа.
Никто не услышал его мольбы. К тому же казнил Кромвеля на редкость неопытный палач. Этот мазила не мог нормально прицелиться и отрубил голову осужденному только после третьего удара.
О внезапном падении Кромвеля в народе ходили самые причудливые слухи – если верить им, то он, к примеру, вооружил огромную армию, причем пятнадцать сотен его людей были одеты в одинаковые «кромвелианские» ливреи, ибо он задумал либо жениться на леди Марии, либо попросту стать королем. А протестанты якобы щедро заплатили ему за устройство брака Генриха с Анной Клевской; да еще он, дескать, похвалялся, что император хочет наградить его короной за верную службу. (По внедрению в Англии протестантизма?)
Поглазеть на его казнь собралось множество простолюдинов. Как ни странно, они испытывают особое, кровожадное удовольствие, когда наказывают их же брата, выбившегося из низов и достигшего высокого положения. Знатные особы, на чью территорию он якобы незаконно вторгся, ведут себя более чинно, хотя возвышение безродного до глубины души оскорбляет их чувства. Мне рассказывали, что, когда голова Кромвеля отделилась от плеч и упала на солому, толпа разразилась ликующими одобрительными криками.
Я содрогнулся, услышав пушечный выстрел, возвестивший окончание казни. Погиб ли вместе с Кромвелем вселившийся в него демон? Или он начнет искать новое убежище и будет бродить среди нас, отыскивая очередной гостеприимный кров?
Мы с Екатериной обвенчались во второй половине того же дня. Такое совпадение не планировалось, так уж случилось. Не стало ли это дурным предзнаменованием? Я старался не думать о том, что свершилось утром в день свадьбы, но никак не мог избавиться от мыслей о бездомном злом духе, что покинул тело Кромвеля и отправился на поиски нового приюта…
93
И вот в четыре часа того длинного летнего дня в уэйбриджском королевском поместье Оутлендз, милях в шестнадцати от Лондона, мы стали мужем и женой. Церемония была исключительно скромной и малолюдной по сравнению с роскошным праздником, ознаменовавшим союз с Анной Клевской, – я назвал бы его недоразумением. Тогда мне пришлось официально сочетаться браком с нежеланной принцессой, сейчас же я тайно обвенчался с обожаемой женщиной. Чтобы никто не припомнил, как однажды я уже тишком женился на «своей возлюбленной», позвольте мне объяснить различия между ними. С Анной Болейн я обвенчался незаконно, в страхе и спешке, вынудив священника провести церемонию, на которой не присутствовал никто из моих родных. Ведь моя так называемая бывшая супруга отказалась признать меня холостяком и угрожала зловещими последствиями, если я попытаюсь вновь вступить в брак.
Но сейчас церковь Англии выдала мне надлежащее разрешение, узаконенное конвокацией. Нас венчал епископ. Прежняя королева прислала добрые пожелания, а все мои дети присутствовали в тот жаркий день на свадебном обряде. По правде говоря, леди Мария держалась отчужденно, но лишь потому, что была на три года старше невесты. Она недоумевала: как я решился взять в жены девицу, будучи старше ее почти на три десятка лет! Целомудренные особы не ведают притяжения, которое порой возникает между мужчиной и женщиной, и, естественно, не могут уразуметь то, что для любви нет преград. Когда-нибудь Мария все поймет… и простит.
Леди Елизавета, однако, с удовольствием присоединилась к нам, поскольку Екатерина приходилась ей кузиной. И вообще, девочка росла в замкнутом мирке, страдала от одиночества и нуждалась в друзьях и родственниках. Она радовалась, словно обрела новую счастливую семью, и смущенно вручила Екатерине аккуратный букетик летних полевых цветов.
Из распахнутых окон открывался отличный вид на обширные, золотящиеся в праздном ожидании поля ржи и ячменя. Жизнь достигла апогея, затраченные труды должны принести достойный урожай. И мне предстоит наконец жатва на щедрой осенней ниве моей жизни, ибо прошлое (студеные детские зимы; ранняя, трудная и суровая – по моей молодости и неопытности – весна моего восхождения на престол, повлекшая за собой период борьбы: прополки, сжигания сорняков и вспашки Англии) подготовило плодородную почву для обильного и спокойного созревания.
– Прими кольцо обручальное в знак обета верности тебе, жена моя, душой и телом, и разделения с тобой всех моих земных благ: во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь.
Кольцо медленно скользило по пальчику Екатерины, и я ощущал каждую складочку ее нежной кожи, пока золотой обруч не достиг основания. Жаркая волна поднялась от моих чресл, когда юная невеста стала надевать на мой палец кольцо. На его внутренней стороне имелась гравировка: «Нет иной воли, кроме Его» – о да! Я знал, какова будет моя воля. Все, чего я хотел сейчас, – это чувственной близости, освященной епископом Уинчестера, который благословил наш союз. Чудодейственный девиз способен превратить вожделение в таинство.
– Милосердный Господь ниспослал на вас благодать: и да исполнитесь вы духовного благословения и милостей, дабы жить вместе в этом мире и обрести жизнь вечную в мире грядущем, – монотонно произнес Гардинер.
Повернувшись к Екатерине, я сердечно поцеловал ее. Ее сияющие глаза сверкнули и затуманились, спрятавшись под опущенными веками.
После венчания начался скромный ужин – такой мог устроить любой из моих подданных, за столом собрались лишь наши друзья и родственники. В Оутлендзе не было больших парадных залов, но на верхнем этаже имелась просторная гостиная с высокими потолками и украшенными охотничьими трофеями стенами, откуда взирали на нас стеклянными глазами головы оленей и кабанов.
Мы с Екатериной сидели рядом. Настроение у нас было крайне смешливое. Нас развеселил Брэндон – он встал, подняв кубок, и произнес напыщенный тост о священной крепости супружеских уз. Сам он успел четырежды сменить эту крепость, а когда-то, после моей первой ночи с испанской принцессой, ему в числе других придворных выпала честь осмотреть наше брачное ложе.
Казалось, сбылись все мечты, сошлись воедино все наши помыслы и желания. Хохоча от души, мы не разнимали рук. Новая близость волновала нас. О милосердный Боже! Как возбуждали меня эти прикосновения!
Я и Екатерина с улыбками выслушали добрые пожелания Кранмера и встретили рукоплесканиями речь леди Марии. (Не желая оскорбить ее целомудренность, мы поглаживали друг друга под столом.) С благосклонной серьезностью мы внимали и малышу Эдуарду. Специально по этому случаю он выучил три латинских слова.
Солнце медленно клонилось к закату, и длинные тени легли на бескрайние поля. Вот оно скатилось за горизонт, и воцарились прозрачные летние сумерки. Мне, право, захотелось возвестить о наступлении ночи в приказном порядке.
Но вот в праздничной гостиной сгустился полумрак, наконец зажгли свечи и факелы. Гости поняли, что им пора расходиться, и распрощались, одарив нас поцелуями и пожеланиями счастья. На сей раз не будет никаких ритуальных проверок брачного ложа. Как простой торговец шерстью или солдат, я сам отведу мою молодую жену в опочивальню.
Там стояла новая кровать, перекупленная у местного судьи в ближайшей деревне Уэйбриджа. Он заказал ее в Лондоне одному искусному мебельщику, дабы поместить в пышную гостевую спальню, обустроенную им в надежде на посещение высокого гостя, хотя никто из лордов до сих пор так и не удосужился приехать в его поместье. Подражая знати, судья заказал широченную кровать, ее сделали из добротного английского дуба и украсили затейливой резьбой. Зато теперь она пришлась кстати в королевской спальне. Четыре столбика упирались в низкий сводчатый потолок.
Я привел туда мою милую Екатерину и закрыл за собой хорошо пригнанную темную дверь. Мы оказались в приятном полумраке, его рассеивало слабое пламя стоящей на комоде свечи. Оно слегка колебалось от дуновения летнего ветерка. Два мансардных окна выходили на колосящееся поле. Я хотел закрыть их. Но Екатерина остановила меня, ласково положив мягкую ладонь мне на плечо.
– О нет, мне не хотелось бы провести первую брачную ночь запертой, как в склепе, – сказала она. – Так хочется почувствовать дыхание небес, дыхание целого мира.
– Для вас все, что угодно, – ответил я.
Окна остались открытыми, и до нас долетали возгласы поселян и путешественников с проезжей дороги и доносился аромат пыльцы.
Трудно точно описать, что именно происходило в следующие пару часов. Мы о чем-то говорили, что-то делали… Ни я, ни она в ту ночь не пили вина, однако мой разум был затуманен от одной ее близости. Поэтому мне не вспомнить детали общей картины.
Это сильно огорчает меня. Как обидно, что подробности тех драгоценных часов стерлись из памяти, ведь благодаря им были смыты мерзость и заблуждения прожитых лет! Моя страсть могла бы поспорить мощью с самим Гераклом!
Наши судьбы соединились. Екатерина принадлежит мне. Безраздельно. Прикосновение ее рук казалось высшим даром. Он достался мне по праву, но это не умаляло его ценности. Тот прежний, грешный Генрих исчез, возлюбленная сделала меня другим человеком, я начал жизнь заново и стал достойным своего счастья.
По-моему, все происходило совершенно естественно… Могли ли быть неискренними мои объятия, жаркие поцелуи ее сладких губ и нежные, произнесенные с придыханием слова, ласкающие мой слух? Генрих, родившийся в тот самый момент и одаренный неземной благодатью (такого Генриха я знал с рождения, хотя сейчас с трудом узнавал его), испытывал райское блаженство, словно странник, вернувшийся в родной дом.
Без Екатерины не произошло бы чудесного воскрешения. В те восхитительные ускользающие мгновения, когда во мне ожил сверходаренный человек, я обрел вечную жизнь, неувядающую молодость. И вот, исполненный самоуверенности, я увлек возлюбленную на брачное ложе. Могучее желание овладело мною. Нам так не терпелось консумировать наш брак, слившись в одно целое, что мы даже не удосужились раздеться полностью. Поспешно обнажившись ниже пояса, мы слились в страстном объятии. Наше первое соитие произошло так стремительно, что полумрак не успел смениться ночной тьмой.
Должно быть, мы являли собой странное зрелище: наши голые ноги и чресла таяли от жара и любовного пота, подол подвенечного платья и полы парадного бархатного камзола были задраны, из-под них выбивались многочисленные складки и кружева батистового нижнего белья.
Разъединившись, мы истомленно раскинулись на шелковых простынях. Но души наши по-прежнему витали вместе в неведомых сферах эйфории.
Наконец ко мне вернулся дар речи.
– Вы представлялись мне в ином свете, – мягко произнес я.
– В каком же?
– Я не думал, что вы так легко и быстро освоитесь в мире плотских желаний.
– Вы разочарованы? – печально заметила она. – Разочарованы, что я не притворилась испуганной, как положено девственнице?
– Нет-нет, – заверил я ее.
Говорил ли я правду?
– Я так и хотела поступить. Но страсть настолько захватила меня, что я совершенно потеряла голову.
Была ли она искренней?
– И я тоже.
Приподнявшись на локте, я нежно поцеловал ее. Расшитый самоцветами камзол ужасно мешал мне, сковывая движения.
– Не пора ли нам раздеться? – нежно предложил я.
Совместными усилиями мы справились с пуговицами, застежками и завязками, помогая друг другу избавиться от одежды. Но, обнажившись, мы не стали откровенно разглядывать друг друга, а накрылись надушенными белоснежными простынями, свернулись рядом калачиком, как дети, и начали разговаривать.
Духовное общение в отличие от соития проходило не столь непринужденно. Мне хотелось высказать, какие чувства переполняют меня, но язык не слушался, его сковывал разум. Екатерина же в порыве откровенности щебетала звонким, как колокольчик, голосом.
– …а еще в герцогских конюшнях ко мне приставал вонючий грум. Разумеется, он мне ужасно не понравился: нахальный урод. Как он мог подумать, что я могу проявить к нему благосклонность? И я тут же пожаловалась моей тетушке, герцогине…
Зачем она портит наше уединение, нашу первую брачную ночь противными рассказами о том, кто домогался ее и кому она отказала? Они огорчали меня, ранили мои чувства. Однако я позволил Екатерине продолжать, стараясь весело отвечать ей.
Она бессмысленно лепетала о разных пустяках. Говорила что-то о кузенах Говардах, Калпепере и Генри, графе Суррее; о какой-то книге, которую читала Мария Говард; о вернувшемся из Иерусалима паломнике и поведанной им истории…
Это был увлекательный, остроумный монолог. Но он не вызвал у меня ничего, кроме отчуждения. Почему она говорит такую чепуху в нашу священную ночь? Или это просто болтовня смущенной девушки, которая боится неведомых отношений с мужчиной? Однако Екатерина совсем не выглядела встревоженной, испуганной и потрясенной. Скорей уж – спокойной и самоуверенной.
Я терялся в догадках. И был разочарован – не любовным слиянием, а последующим поведением своей юной жены. Ее веселье казалось таким обыденным и приземленным, тогда как я жаждал ее неземных объятий.
Вдруг, прекратив щебетать, Екатерина приподнялась и обвила меня руками.
– Теперь я сыграю роль жениха, – пробормотала она и, пригвоздив меня к постели, оседлала мои чресла.