Покинув королевскую ложу, я сообщил Кромвелю, что немедленно возвращаюсь во дворец.
– Произведите аресты сразу после окончания турнира, – приказал я ему. – Больше никаких задержек.
Носовой платок стал последней вольностью, которую допустила моя безрассудная, глупая любовь. Ничтожного поступка хватило, чтобы окончательно убить во мне чувство привязанности к этой женщине. По причинам, ведомым одному Господу, перед этой мелочью померкли самые омерзительные ее деяния. Возможно, они были слишком грандиозны и им нашлось бы слишком много объяснений, свидетельствующих как о слабости, так и о силе. А легкий, небрежный жест поставил последнюю точку в этой истории. Кружевной платочек, брошенный рукой Анны, перевесил непристойные признания Смитона и вытравил последние капли безумной страсти из моего сердца.
Из-за этого происшествия Норрис сразу покинул турнир. Он сбросил доспехи и последовал за мной. Догнав меня недалеко от Вестминстера, он смело подъехал ко мне. Я даже не взглянул в его сторону.
– Ваше величество, вы гневаетесь на меня, – сказал он.
Я хранил молчание.
– Прошу вас, скажите мне, в чем я провинился, чтобы я мог исправиться.
– Носовой платок… – начал я и запнулся. – Неужели вам так хотелось унизить меня? Или такая наглая идея родилась у нее?
– Господь свидетель, я ничего не понимаю…
– Прекратите притворяться! – прошипел я. – Вы были любовником королевы. Правда открылась, и вы поплатитесь жизнью.
– Но это неправда! – в ужасе воскликнул он. – Нет! Никогда, даже в мыслях, я не…
– Бросьте, Норрис. Она предала всех нас. Вы не одиноки.
Он тоже пал жертвой…
– Признайтесь, и вы станете свободным.
Внезапно я всерьез задумался: «Можно ли наказывать его за грех, который я сам разделил с ним?»
– Признайтесь! – повторил я. – Хоть кто-нибудь наконец может прямо сказать мне правду?!
Хотел ли я знать всю подноготную, которая состояла в весьма отдаленном родстве с полуправдой? Вероятно. Да, у меня были вещественные доказательства, но этого недостаточно. Зачем Норрис отрицает факты?.. Пусть лучше даст им толкование, с которым я смогу спокойно жить дальше. Ах, если бы грешным и преступным деяниям нашлось простительное объяснение! Сейчас я, право, нуждался в помощи своего верного слуги…
– Обвинение совершенно несправедливо, ваше величество.
Бесполезно… Норрис, ваша измена открылась, но что же подвигло вас на это, пожалуйста, поясните причины, прошу, придайте хоть отчасти благородный или невинный смысл вашей близости… вашему соучастию…
– Признайтесь! Признайтесь, и вы будете свободны, будете помилованы, я обещаю!
– Мне не в чем признаваться. И я готов предстать перед судом, чтобы защитить честь королевы…
– У нее нет чести! – вскричал я. – На это нечего надеяться, и думать забудьте!
– Справедливый суд убедит вас в обратном, – решительно возразил он.
Увы, Анна ослепила и его. Она превратила его в обожателя, готового защищать ее до самой смерти.
«Очередная жертва, – подумал я. – Благородные рыцари стали легчайшей добычей; они запутались в собственных сетях».
Я отъехал от Норриса и указал на него гвардейцам.
– Арестуйте его! Арестуйте этого негодяя!
Его окружили лейб-гвардейцы. Я видел теперь лишь группу всадников с оружием, ярко сверкавшим в лучах весеннего солнца.
73
Вечером Норриса, Бреретона и Уэстона бросили в Тауэр. Смитона доставили туда раньше, еще днем.
Анна и ее брат пока оставались на свободе. Но им предстояло провести во дворце последнюю ночь. Говорят, огорченная поведением короля на турнире Анна пыталась выяснить, что происходит, но ее уже окружала стена молчания. То, что произошло нечто из ряда вон выходящее, Анне стало ясно по опустевшим королевским покоям и зловещему безмолвию слуг за ужином. Раньше они подавали блюда, почтительно желая своей королеве приятного аппетита. Нынешним вечером, однако, они не проронили ни слова.
Конец дня она провела в одиночестве. Ей сообщили, что Марка Смитона куда-то увезли и он не сможет развлечь ее своей игрой. Она послала за Джорджем, но его нигде не нашли. Подобно диким животным из Тауэрского зверинца, королеве предстояло провести эту ночь в своеобразной дворцовой клетке. Она беспокойно бродила от стены к стене и терялась в догадках, отчего все покинули ее и что принесет ей утро…
Короля попеременно обуревали приступы гнева и тоски, сопровождающиеся рыданиями. Придворные не знали, утешать его или лучше дать ему выплеснуть чувства в одиночестве. В итоге мы предпочли не навязывать ему наше общество. Беды сильных мира сего порой следует не замечать; более того, Гарри наверняка жаждал уединения.
Утром он первым делом вызвал к себе Кромвеля, потом остальных членов Тайного совета и ознакомил их с обстоятельствами дела. Им предстояло арестовать королеву и отправить ее в Тауэр, для начала предъявив обвинения.
Тем временем Анна за обедом упорно пыталась шутить: «Как ни странно, королю нравится испытывать мою храбрость».
Около двух часов дня в ее покои пришли советники, возглавляемые ее дядей герцогом Норфолком и Кромвелем, с намерением поговорить с ней и допросить ее свиту. Они вели себя дерзко и бесцеремонно.
– Вы совершили прелюбодеяние, – бросил герцог, – с пятью придворными. Их уже заключили в Тауэр, и они подписали признания. Вы должны признать свою вину. Вам нет больше смысла таиться и лгать. Нам все известно.
Он также обвинил племянницу в кровосмесительной связи и преступном намерении убить своего супруга.
Анна гневно отрицала все нападки.
– Я чиста и невинна, – вскричала она, – никто из мужчин не касался меня, кроме моего законного супруга, короля!
Видя, что она упорствует во лжи, ее дядя укоризненно покачал головой. На борт королевского баркаса у дворцовой пристани уже прибыл Кингстон, комендант Тауэра, с командой своих гвардейцев для доставки королевы в тюрьму. Кромвель также выбрал для ее сопровождения четырех враждебно настроенных дам, коим впредь надлежало доводить до его сведения любое произнесенное Анной слово.
– Ох-ох-ох, этого еще не хватало, – сердито бурчал герцог, его голова болталась из стороны в сторону, как язык колокола.
Анну повезли в Тауэр. Теплые лучи весеннего солнца играли на волнах Темзы, и народ с берега радостно приветствовал появление баркаса.
Перед входом в крепость Анна упала на колени.
– Господи, помоги мне! – воскликнула она. – Я не делала того, в чем меня обвиняют!
Гвардейцы Кингстона отвели ее в те самые покои, где она провела ночь перед коронацией. Там ее будут содержать в уединении, лишив всякой возможности общаться с благожелателями. В майскую ночь трехлетней давности здесь звучали громкие голоса льстецов и бардов, а ныне царила таинственная тишина.
– А где мой любезный брат? – возмущенно спросила узница.
– Я оставил его на Йорк-плейс, – ответил Кингстон.
Хотя на самом деле Джорджа Болейна доставили в Тауэр в то самое утро.
– Судя по слухам, меня будут обвинять пятеро мужчин… Значит, вам уже все ясно и мне остается лишь молча обнажиться перед вами, – истерично выкрикнула она, задрав юбки.
Никто не понял, что она имела в виду.
– О, Норрис, посмеете ли вы обвинить меня? – точно в бреду, вопрошала она. – Вам тоже суждено успокоиться в Тауэре, мы с вами умрем вместе… Марк, и вам уготована та же участь.
Когда королю сообщили, как она призывала брата, Норриса и Смитона, он заплакал.
Кромвель отлично изучил характер королевы. Он знал, что она бесстрашна, ей приписывали смелость львицы, но, чтобы бросаться в атаку, нужен противник. А у нее не было определенного обвинителя. Не видя перед собой врага, она будет отчаянно нервничать и выдаст себя в опрометчивых выражениях. Нэн Болейн не умела молчать. Крам приказал записывать каждое ее слово. Он ведь слышал, как она легкомысленно заявила, что «просто мечтает о яблоках», и решил воспользоваться ее роковой слабостью.
Первый же день принес ему богатый урожай. Ей вспомнился разговор с Уэстоном, когда он признался в своей любви. Она сравнивала его с Норрисом.
– Я больше боюсь Уэстона, – сказала она, пояснив причины своего страха.
На следующий день разговоры перешли на брата. Кромвелевские доносчицы сообщили ей о его аресте.
– Я счастлива, что мы с ним теперь так близки, – заметила она.
Кингстон подтвердил, что из-за нее в Тауэр посадили пятерых мужчин.
– С Марком обходятся хуже всего, – сообщила ей одна из шпионок. – Его заковали в цепи.
– Понятно, он ведь не дворянского рода, – безжалостно бросила она и, задумчиво помолчав, добавила: – Теперь обо мне будут слагать баллады. Но на это способен только мой брат. Неужели он умрет? – спросила она Кингстона.
Поскольку он промолчал, она перешла к угрозам.
– В Англии не будет дождей, пока я не покину Тауэр! – зло заявила Анна.
Кингстон невозмутимо пожал плечами и произнес:
– Ради хорошей погоды я помолюсь, чтобы это случилось как можно скорее.
Между тем Генрих неистовствовал. Он терзался и буйствовал сильнее, чем Анна. Вечером, после того как ее увезли в Тауэр, Генри Фицрой зашел к отцу пожелать доброй ночи. Скорбящий король в смятении припал к его хрупкому плечу и воскликнул:
– Хвала Господу, теперь вы избавлены от этой проклятой и злобной блудницы! Ведь она вознамерилась отравить вас…
Подавив приступ кашля, изумленный Фицрой крепко обнял Гарри: сын утешал отца.
Далее началась пора зловещего затишья. Королева и ее преступные любовники и соучастники томились за стенами Тауэра. Собравшиеся присяжные составили текст официальных обвинений. В работе парламента наступил перерыв, очередное заседание было намечено через месяц. Король запретил покидать берега Англии почтовым и торговым судам. В Европе озадаченно размышляли о том, что могло случиться на нашем острове. Но понимали, что ожидается очень важное событие.
Я начал получать письма. Первым написал Кранмер, высказав изумление и сочувствие:
Далее, решив переубедить меня, за перо взялась Анна. Но в послании, умалчивая о своих грехах, она – пагубно для себя – обвиняла меня в разнообразных недостатках:
«Если хоть раз имя Анны Болейн доставляло радость Вашему слуху…» Да, доставляло. Когда я был околдован. Но больше никогда, никогда!
Я бродил по коридорам между покоями. Сон не шел ко мне. Я молился о Божьем водительстве. Жизнь представлялась мне кошмарным сном наяву. Дни и ночи смешались сильнее, чем во время приступов мучительной болезни. А за окнами расцветала ясная безмятежная весна, уже белели на зеленых стебельках белоснежные колокольчики ландышей. Южный берег Темзы покрылся густым травяным ковром, украшенным узорами полевых цветов. А во дворце царило безвременье, лишенное связей с внешним миром. Здесь наступил мертвый сезон, проходивший по своим собственным законам.
Преступления, то есть преступные прелюбодеяния, были якобы совершены в графствах Мидлсексе и Кенте, и именно оттуда должны были исходить официальные обвинения. В те ужасные майские дни большое жюри обсудило их и выдало надлежащие рекомендации. Свидетельские показания сочли неоспоримыми, и пятерых обвиняемых ожидало судебное разбирательство. В жюри вошли королевские уполномоченные, одним из которых стал Томас Болейн.
Незнатных придворных – Смитона, Бреретона, Уэстона и Норриса – судили двенадцатого мая в зале Вестминстерского дворца, одинаково пригодном для проведения судебных заседаний и праздничных пиршеств. На радость разинувшим рты и пускающим слюни зевакам, фаворитов королевы открыто провели по улицам города.
Перед глазами несчастных уже маячил топор, хотя и с опущенным пока острием. Им предъявили обвинения в тайном сговоре, угрожавшем жизни короля, в греховной связи с королевой, в государственной измене наследникам трона и в нарушении общественного порядка и безопасности.
Смитон признал себя виновным только по второму пункту.
Остальные полностью отрицали свою вину. Но всех осудили на смерть. Острие топора зловеще развернулось в их сторону. В тягостной тишине преступников доставили обратно в Тауэр.
Казнь назначили на семнадцатое мая – через пять дней после суда. До этого дня о заключенных предпочли забыть.
Короля обеспокоило то, что признание сделал один Смитон. Он предпочел бы, чтобы все пятеро разговорились на допросах. Хотя сам он ничуть не сомневался в их виновности.
– Я убежден, что она развлекалась с каждым вторым в своей свите, – сказал он.
Через три дня перед судом пэров в Королевском зале Тауэра по очереди предстали Болейны. На заседании присутствовали двадцать шесть пэров. Герцог Норфолк выступил в роли представителя короля, лорд-распорядителя, заняв кресло под председательским балдахином. По разные стороны от него сидели герцог Суффолк и лорд-канцлер Одли. Был здесь и Генри Перси, унаследовавший титул графа Нортумберленда.
В зал набилось более двух тысяч зрителей – лорд-мэр и олдермены Лондона, члены влиятельных ремесленных гильдий; придворные, послы, купцы и прочие незнатные подданные, к коим примкнул и я сам. Насколько отличался публичный конец Анны от ее тайного венчания! Короля не волновало, что любой простолюдин услышит гнусные подробности, выставляющие его рогоносцем. Как ни странно, он сам позвал всех прийти и испить чашу из источника его позора.
Анна вплыла в зал с надменным видом, словно ее пригласили председательствовать на суде, а не держать ответ перед пэрами. Она вновь обрела неотразимое очарование, с помощью которого околдовала Гарри. Очевидно, она решила еще раз использовать свою магию.
Герцог огласил официальные обвинения по обнаруженным присяжными Кента и Мидлсекса преступлениям:
– «Будучи более трех лет королевой Англии и женой господина нашего Генриха VIII… леди Анна не только пренебрегала обязанностями, возложенными на нее высочайшим и благородным союзом, заключенным между вышеупомянутым господином нашим королем и самой госпожой королевой, но также вынашивала в душе злые умыслы по отношению к упомянутому господину нашему королю и сошла с пути истинного по дьявольскому наущению, отвернувшись от Господа. Утоляя каждодневно изменчивую сладострастную жажду и понуждая близких подданных и слуг господина нашего короля к прелюбодеянию и сожительству, совращала их подлыми посулами, поцелуями, соблазнительными телодвижениями, а также подарками и прочими чудовищными обещаниями и подстрекательствами… соответственно потакая своим крайне предосудительным наклонностям… в результате чего совращенные отдавались ей и способствовали тяжким вероломным преступлениям… Как следует из данного и прочих достоверных источников свидетельских показаний, упомянутая королева повинна в предательских деяниях и подстрекательствах».
Перечень достоверных нарушений закона открывали события трехлетней давности:
– «В Вестминстерском дворце 6 октября 1533 года… и в разные прочие дни, до и после указанной даты, посредством соблазнительных слов, поцелуев, деяний и прочих злодейских средств она совращала и подстрекала Генри Норриса, личного камергера господина нашего короля, нарушать присягу и вступать с ней в плотские сношения, по причине чего 12 октября упомянутый Генри Норрис преступил закон и опорочил себя, вступив с ней в плотскую связь».
Далее описывалось ее прелюбодеяние с родным братом Джорджем, лордом Рочфордом, имевшее место 2 ноября: