Мне уже было ясно, что она не ждет ребенка и ее беременность – чистый вымысел.
– Потому что вам очень хотелось его.
Вот ведь умница – никаких отрицаний, кои могла бы использовать менее опытная лицемерка. Охотно признаться во лжи, подобрав для нее благовидную и очаровательную причину.
– И я мечтала подарить вам сына, – продолжила она.
Великолепно. Обман превратился в добродетель.
– Из-за вас я отказался от путешествия. Именно сейчас мне, как никогда прежде, необходимо было проехать по графствам и успокоить подданных. Ваша ложь не позволила мне исполнить королевский долг. Вы обманули не только меня, вы обманули ожидания народа. Во время непрерывных дождей, когда люди ропщут и их недовольство порождает единственно возможный в данных обстоятельствах урожай – мятежи и измены, вы развлекаетесь, отплясывая в компании обожателей.
Я отступил назад. Мне не хотелось, чтобы она прикасалась ко мне.
– Вы обманщица, порочная лгунья. В ваших словах нет ни капли правды.
Она потянулась ко мне. Но все мое существо воспротивилось этому, заставив меня резко отшатнуться.
– Нет, не смейте дотрагиваться до меня!
– Пожалуйста, прошу вас!.. – воскликнула она, молитвенно протягивая ко мне руки.
– Вы омерзительная, непристойная женщина! – крикнул я, чувствуя себя невольным соучастником ее грешных деяний.
Это ощущение совершенно ошеломило меня и вызвало такое отвращение, что я мог думать только о бегстве. И тут порочная натура Анны проявилась с яростной и мощной силой. Она закинула назад голову и расхохоталась гортанным диким смехом.
Я развернулся и стремительно вышел из гостиной, не дав ей времени опомниться и… А могла ли она умилостивить меня? Сие уже неизвестно.
Покинув ее покои, я обратил внимание на разряженных стражников, застывших как истуканы у больших дверей, которые отделяли апартаменты королевы от остальных помещений дворца. Лица этих невозмутимых, сжимавших алебарды атлетов хранили тупое, бессмысленное выражение. На мгновение мне подумалось: не зачарованы ли они своей госпожой и подчинятся ли мне, если я прикажу связать ее… О, какие у них пустые, стеклянные глаза… Но нет, это всего лишь глупая фантазия.
Добравшись до своей половины, я быстро удалился в кабинет, куда не разрешалось входить никому из слуг. Именно там я всегда находил спасительное уединение. Сегодня вечером, однако, даже его родные стены давили на меня, точно своды подземного склепа. Мне казалось, что я не только не избежал опасности, но, более того, угодил в ужасную ловушку.
В ушах у меня вновь прозвучал язвительный смех Анны, породив очередную мощную волну отвращения и дрожь во всем теле. И я мгновенно узнал это физическое ощущение; раньше мне не раз приходилось испытывать его. Оно взывало к моему вниманию, неизменно предостерегая об опасности.
Впервые это тревожное предчувствие возникло в тот момент, когда давним вечером во Франции я услышал имя Анны Болейн, – и в ту же ночь меня встревожило черно-белое видение в темной долине. Меня охватил безымянный ужас, казалось, некая враждебная сила угрожает мне…
Стоит облечь смутное воспоминание в слова, и оно, магически вызванное из небытия, обретает зримые черты.
Когда я впервые приехал в Хевер, нашел Анну под ивами и мы столкнулись лицом к лицу, мою шею начало покалывать, по спине пробежали мурашки, а в голове промелькнули мысли о колдовском могуществе, вызвавшие необъяснимый страх.
Отвращение, порожденное присутствием пагубной нечисти.
Зло можно распознать – мы всегда получаем предупреждение о том, что оно близко. Облик его обманчив, а соприкосновение с ним тлетворно. Разумный человек слышит эту весть и бежит без оглядки, поскольку любое промедление опасно. Господь ниспосылает нам такую защитную благодать, подобно тому как Он придает гнилому мясу запах тухлятины и заставляет испорченных людей излучать мерзостные флюиды, хотя их внешность может быть привлекательной.
И не мне одному открылась истина. Мои подданные единодушно ненавидели Анну. Зрители угрюмо отказывались приветствовать ее на коронации, толпа женщин хотела забросать ее камнями на лодочной пристани, сельские жители плевали ей вслед. Даже дядя Анны Норфолк называл ее великой блудницей… Все они оказались правы. И только я столь долго оставался слепцом.
С другой стороны, зло призвано смущать нас, и обманчивость – одно из его орудий.
Я опустился на стоявшую под окном скамью и тут же вскочил. В затейливые узоры виноградных лоз на резной спинке дубовой скамьи змеей вплетался вензель из латинских букв H и А: Henry и Anne. Обезумев от любви, я заказал множество вещей с нашими инициалами. Теперь они бросались в глаза повсюду, начиная с мебели в моем спасительном убежище и кончая огромными клиросными решетками в капелле Кембриджа. Наши вензеля гордо красовались по всей Англии.
Отвращение есть веское подтверждение зла. Но главным доказательством, sine qua non[96], является ложь. Зло порождает ее так же неотвратимо, как огонь излучает тепло. Древнейшее и самое выразительное имя Сатаны – «отец лжи». Он наслаждается ложью и искусно сплетает тончайшую и изысканную паутину обмана, восхищаясь творением рук своих. Он не скажет правду даже тогда, когда она могла бы принести ему пользу, ибо ложь для него самоценна. Он гордится своими измышлениями и в силу того зачастую выдает свое присутствие.
Ложь – ради самой лжи, даже когда правда выгоднее для достижения желанной цели.
Зачем Анна солгала о своей беременности? Истина обязательно выплыла бы наружу через каких-нибудь несколько недель. И это обстоятельство зачеркивало все ее объяснения.
Притворство, таинственность, скрытность – все это, в сущности, размытые виды лжи. Анна меняла маски, выдавала свои фантазии за действительность…
Что еще указывало на ее порочность? Я испытывал смущение и подавляющее отчаяние. Мысли едва ворочались в моей голове, в ней царил полный хаос, как будто кто-то взболтал палкой грязь, осевшую на дне моего мозга. Неимоверным усилием воли я попытался стряхнуть наваждение. Какие же еще признаки?..
Гордость. Дьявольская гордость, стремление к власти и победам. Анна хотела завоевать человеческие души. Люди будто завороженные плясали сегодня в ее гостиной… Нет, при чем здесь все люди, она подчиняла себе только мужчин, женщины не привлекали ее, как и она их. Анна держала своих пленников в жестокой кабале… таким же она сделала и меня, превратив в раба своих желаний…
Какие чары заставили меня отречься от самых верных сторонников, от незыблемых убеждений и верований? Мои прежние друзья стали врагами – папа, Уолси, Уорхем, Мор, весь народ. Я порвал с родственниками, с семьей, порвал с дочерью, и меня отлучили от церкви.
Проклятия сыпались на меня со всех сторон. А я терпел их ради любви Анны.
Ради нее я… отрубил голову Мору, пытал и казнил монахов. Я попал в зависимость к собственному слуге, Кромвелю, который порой и сам, призывая к полному уничтожению монастырей, казался проводником зла. До сих пор что-то во мне восставало против его козней. Однако предубеждения мои были смутными, и я дал разрешение его «уполномоченным» и «оценщикам», которые теперь разбрелись по церковным владениям…
Дьявол стремится к разрушению. Моими руками Анне удалось погубить многих.
Дьявол убивает. Так сказал Иисус… Диавол был… человекоубийца от начала…[97]
Анна прокляла Уолси, и его ожидала потеря власти и таинственная смерть. Я думал об отравлении, но считал, что он принял яд по собственному желанию.
Каким же я был слепцом!
Уорхем тоже умер внезапно в нужный Анне момент.
Перси, отказавшийся от нее под давлением своего отца и Уолси, не смог ужиться с женой и теперь угасал от непонятной изнурительной болезни.
Моя сестра Мария открыто осудила мою страсть к Анне, поддержав Екатерину, и отказалась приехать на коронацию Анны. И Марией тоже завладел таинственный недуг, убивший ее в тридцать пять лет.
Кто-то пытался отравить за обедом епископа Фишера в собственном доме. Умерли двое его слуг, но Фишер выжил, поборов недомогание. Выжил, чтобы быть окончательно уничтоженным моей рукой – из-за того, что осуждал ложь и подписи под мнимыми документами. «Нет ничего менее законного, ваше преосвященство…»
Мне стало совсем тошно. Я чувствовал себя больным… отравленным. Возможно ли такое?
Да, она поразила и меня тоже. Непонятно откуда взявшаяся язва у меня на ноге мгновенно и таинственно исчезла, когда я сделал то, что пожелала Анна, – унизил Марию, отправив ее служить принцессе Елизавете и подарив королевскую резиденцию драгоценному брату Анны Джорджу… любимому родственнику.
А мое мужское бессилие?.. Неужели она наградила меня и проклятой немощью или само мое естество отказывалось соединяться с ней, хотя сам я не понимал причины своей слабости? А добившись победы, она вернула мне силы, чтобы привязать меня еще крепче.
Я начал угасать физически и, надо признать, духовно. Как и Фишера, меня оказалось не так просто уничтожить, но ущербный процесс начался. Тонкие руки Анны уверенно сталкивали меня на путь, ведущий к могиле.
Ее руки!
Тошнотворный страх охватил все мое существо; рот заполнился рвотной массой, и я выплюнул ее в стоявшую на буфете чашу.
Шестой палец Анны.
На ее левой руке был странный когтистый отросток, прилепившийся к мизинцу. Она научилась мастерски прятать его под длинными рукавами. Я примечал эту уродливую избыточность разок-другой. Однако в присутствии Анны меня всегда охватывало замешательство, и я, ослепленный, не осознавал толком того, что видят мои глаза.
Ведьминская отметина.
Желудок вновь взбунтовался и изверг зеленую горькую жидкость, ее капли, подобно фальшивым изумрудам, поблескивали на стенках чаши.
Анна читала мои мысли. Сегодня она без труда узнала, о чем я думал. Припомнилось и другое: для нее не было секретом мое желание упростить присягу для Мора, которое я так и не воплотил на бумаге.
Нет. Ее могущество не столь сильно, сюда, по крайней мере, ей не проникнуть. Я буду в безопасности, избавив себя от ее физического присутствия.
В голове все так же царил сумбур. Должно быть, Анна издали мешала моим мыслям, но не могла управлять ими или читать их.
Ее необходимо остановить. Надо распорядиться, чтобы отныне ее покои строго охранялись. А мне нужно уехать, уехать подальше, дабы вернуть прежние свободу и чистоту, окрепнуть телом и духом и придумать, как жить дальше.
Я отдам соответствующие приказы. Утром. Когда рассветет.
65
Мне думалось, что пылкость, с какой я когда-то ждал рассвета, навеки утрачена. Она жила во мне в детстве, в те времена, когда ночная тьма казалась врагом, а свет – другом. Луна, выходившая на небо днем, называлась у нас детской, поскольку мы предпочитали смотреть на нее при солнечном свете…
Восход принес облегчение. И в ясном свете мои ночные разоблачения Анны не превратились в глупости, как обычно бывает наутро с ночными размышлениями. Напротив, мои выводы стали еще более очевидными и определенными.
Анна была ведьмой. Она пропиталась злом, обретала в нем новые силы, злоупотребляла ими и злодействовала ради удовлетворения мелочного тщеславия.
Прошлая ночь принадлежала ей. Зато мне принадлежит утро. И до наступления грядущей ночи я должен убраться от ведьмы подальше.
Сезон охоты на оленей и косуль, мою любимую дичь, уже открылся, но мнимая беременность Анны вынуждала меня безвылазно торчать при ней. Неплохо будет вновь поохотиться, вспомнить веселые лесные забавы.
Ближайший лес, где в изобилии водились рогатые красавцы, находился в уилтширском Савернейке, в трех днях езды к западу от Лондона. Сэр Джон Сеймур, мой давний соратник, удалился в свой манор несколько лет тому назад и с тех пор служил хранителем тамошних королевских охотничьих угодий.
Я отправлюсь к нему, проведу несколько дней в Вулф-холле и спокойно обдумаю, что делать с обрушившимися на меня ужасными откровениями. Необходимо побыть в одиночестве. Да и видеть никого не хотелось. Нет, ради безопасности и удобства мне нужен слуга. Проверенный и надежный. Я могу попросить…
Из-за двери донеслись шаги. Я не спал сегодня в собственной кровати, вернее, вообще не ложился, и Генри Норрис отправился на мои поиски. Да, мне мог бы понадобиться Норрис. Осмотрительный. Молчаливый. Преданный.
Я открыл ему дверь.
– Давайте-ка собирайтесь, – оживленно сказал я. – Сегодня я уезжаю на охоту в западные края и хочу, чтобы вы сопровождали меня. – И, увидев его изумленное лицо, добавил: – Всего на несколько дней.
Нельзя, чтобы наш отъезд походил на поспешное бегство. Кроме того, необходимо удержать Анну от дальнейших зловредных деяний. Я не знал пока, как поступить с ней. Мысли разбредались. Ночные откровения подействовали на меня ошеломляюще. Они меняли все, и теперь именно мне следовало скрыться под маской. Мне нужно время, время на восстановление сил и размышления – увы, скорбные. Тяжел груз моих лишений. Помимо жены я потерял невинность и простодушие.
Путь на запад проходил в молчании. Лучи заходящего солнца согревали и успокаивали меня. Скорее бы приехать на место! Я устал и давно мечтал о передышке.
На первую ночевку мы остановились в окрестностях Уокингема. В Ридингском аббатстве встретили нас благочинно (в отличие от обители Святого Свитина!). Нам предоставили удобные и чистые покои и пригласили присоединиться к вечерней службе в часовне. Мы так и сделали, и я испытал огромное облегчение, встав на молитву. Братья предложили мне провести службу, но я вежливо отказался. У меня не осталось духовных сил для этого.
На гостеприимный маленький монастырь спустилась ночь. Монахи молча разошлись по кельям. Приор Ричард Фрост благословил нас и проводил в наши комнаты. Потом он зажег там свечи и с поклоном удалился.
Одинокая свеча на пустом столе. Вот и весь свет, что у меня остался… Я лег на скромную койку и натянул грубое шерстяное одеяло.
Кромвель говорил, что монахи грешны, а мелкие аббатства погрязли в более страшном разврате, чем в обители Святого Свитина. Однако здесь жили в благочестии и монастырь содержали в порядке. Я возблагодарил Бога, даже если их праведность была исключением, ниспосланным моей измученной душе. В ту ночь меня душили слезы, я плакал из-за Анны, жалел себя. Я любил ее, но любовь обернулась дурным наваждением.
На третий день к вечеру мы добрались до Вулф-холла, проехав краем Савернейкского леса. Великолепные охотничьи угодья не пугали путников глухими дебрями и зловещим мраком под плотно сросшимися кронами старых деревьев; наш взгляд радовали светлые рощицы, перемежающиеся полянами и низкорослым кустарником. Вулф-холл, небольшой фахверковый особняк, расположился на вершине холма, подобный островку цивилизации в море зеленой листвы.
Самым примечательным в маноре был гигантский амбар с пристроенной к нему огромной голубятней. Закатные лучи красиво очерчивали строение, и на его фоне хозяйский дом выглядел карликом.
Эдвард Сеймур удивленно поджал губы, но встретил нас весьма достойно. Он вдруг сильно напомнил мне епископа Фишера. Оба они отличались аскетической худощавостью, сдержанностью и смотрели на мир испытующими близорукими глазами. Тот и другой говорили меньше, чем думали.
– Мы рады приветствовать вас, – сказал он. – Нам приятно, что вы решили почтить здешние края своим присутствием.
Распорядившись, чтобы о наших лошадях позаботились, Сеймур пригласил нас в дом. Мы вошли в темный приемный зал – в давние времена в нем принимали рыцарей, облаченных в громоздкие доспехи.
– Отец неважно себя чувствует, – продолжил Эдвард, – за последний год он – простите уж мою откровенность – стал совсем ребенком.
– Так частенько бывает, – пробормотал Норрис. – То же самое произошло с моей матушкой. Тягостное зрелище…
– Да, плачевное, – согласился Эдвард. – При виде отца у меня сердце кровью обливается. Но мы не теряем надежды, что он справится с недомоганием и станет прежним. Увы, Джон Сеймур, в сущности, умер, его место занял младенец, блаженный дурачок. Умом я понимаю, что это не его вина, но сердце противится. Я обратился за советом к нашему священнику…
– Из местного прихода?
– Да. Он давно знает нашу семью. И он сказал, что порой Господь вновь превращает нас в детей, перед тем как призвать в мир иной. Но я не сумел постичь его слова. Ведь Бог созидает, а не разрушает. Непонятно.
– Мне тоже, – вставил я.
Господь позволил мне обвенчаться с ведьмой и дал мне ребенка от нее. Все гораздо сложнее, чем кажется. Всевышний стал своенравным, и могущество дьявола укрепилось.
– Вы увидите его за ужином, – сказал Эдвард. – Увидите, каким он стал, и вспомните, каким вы знали его.
Сколько еще мучительных перемен мне предстоит выдержать?
Большой зал с двумя рядами окон, хотя и без верхней галереи, оказался единственным вместительным помещением в скромном доме. Ведь в давние времена строили без размаха. В обширном Савернейкском лесу любили охотиться рыцари, и они частенько заглядывали к Сеймурам в Сент-Мурс-холл – так некогда назывался их манор. Поэтому зал достойным образом обновили – поставили длинные столы, грубые стены заштукатурили, побелили и искусно украсили щитами и церемониальными мечами. Очевидно, с тех пор здесь мало что изменилось.
Тем сентябрьским вечером к ужину собрались всего несколько человек, и мы уютно расположились на одном конце стола. Во главе его почтительно усадили хозяина – Эдвард с Томасом привели его, поддерживая под локти. Я занял почетное место справа от него.
С виду он совсем не изменился. Рядом со мной сидел все тот же Джон Сеймур, с которым мы сражались во Франции и делили походные трапезы. Его лицо и глаза были прежними. Он сохранил внешнюю благообразность, поэтому казалось, что все его прочие достоинства остались при нем. Логичное предположение.
Его голубые глаза задержались на мне. Он прошелся взглядом по моим волосам, лицу, одежде.
– Кто это? – капризно спросил Джон.
– Наш король, – ответил Эдвард. – Он приехал поохотиться с нами.
– Король?