– Как сегодня дела, любовь моя? – ласково спросила она.
– Ничего хорошего, – проворчал я и сообщил последние новости.
Анна посмеялась над письмом Екатерины, особенно развеселили ее новые ливреи с вензелями, символизирующими любовный союз. Но потом ее смех резко оборвался, и на лице отразилось страдание.
– Несчастная отвергнутая женщина, – медленно произнесла она. – Трудно любить того, чьи чувства потеряны безвозвратно.
Я настороженно взглянул на нее, но, похоже, она просто рассуждала.
– У ирландцев есть печальная триада об ожидании, – продолжала Анна. – Невыносимо горько ждать смерти и не умирать; угождать и не дождаться одобрения; и ждать того, кто не идет.
– Но я не иду к ней из-за вас. И вы ее жалеете? – удивился я.
– И да и нет… Нет – потому что сделанного не воротишь. Да – потому что и я когда-нибудь могу оказаться на ее месте.
Абсурдная мысль. Можно ли представить Анну тучной, пятидесятилетней, изводящей себя молитвами и домогательствами к охладевшему мужчине. Никогда. Анна предпочла бы смерть.
– Бестолковый разговор, – заметил я и, меняя тему, сообщил ей о папском распоряжении.
– Значит, опять придется играть с ним в прятки? – весело спросила она.
– В такой игре вы преуспели. А теперь, любовь моя, вам придется научить этому искусству и меня.
Долгие годы она ловко пряталась от меня, заставляя терзаться и мучиться, но теперь я мог насладиться ее мастерством, более того, получить от него реальную выгоду. Мне не терпелось посмотреть, как она будет водить за нос римского посланника.
Сгустились сумерки. Вскоре Норрис принес нам ужин и охапку дров для камина. Вечер сулил приятное уединение. Анна с улыбкой смотрела на сдержанного, тактичного камердинера, тщательно исполняющего свои обязанности.
Всем своим видом он давал понять, что не стоит обсуждать при нем наши тайные планы.
В камине потрескивал огонь; его жар разгорячил мою кровь. Я изрядно распалился, однако, подобно своему слуге, сохранял внешнюю чопорность и вежливым кивком поблагодарил его, когда он убрал со стола остатки трапезы. Норрис подкинул в камин пару благоухающих поленьев и, испросив дозволения удалиться до утра, закрыл за собой дверь.
Я отнес Анну в кровать, застланную свежими простынями, которые выгладил другой усердный слуга.
– Ах, женушка, – сказал я, лежа на спине и обнимая Анну. – Вас нельзя не обожать!
Приложив ладонь к ее округлившемуся животу, я испытал чувство необычайной полноты бытия.
Почему же тогда я не мог плотски любить ее? Почему вдруг мое мужское естество стало таким же мягким, как девичьи груди? Непостижимая тайна. Мои чресла пульсировали, но вяло.
Я отвернулся, скрывая мучительное смущение. Но Анна все поняла; конечно поняла. Если бы она сказала хоть слово, оно повисло бы между нами навеки.
– Уходите! – сказал я. – Быстро уходите.
Оставшись один в опочивальне, я сидел, устремив взгляд на огонь. В воздухе витал сладостный аромат. Игриво пляшущие языки пламени словно издевались надо мной.
Мой взгляд упал на письмо Екатерины, лежавшее на конторке. Я взял его и бросил в камин. Глядя, как чернеет пергамент, я не смог подавить горькую усмешку. Порой мы сами не знаем, чего хотим.
На следующее утро, при ярком солнечном свете, вчерашняя слабость показалась мне случайной и несущественной. Пока Норрис одевал меня, я, весело посвистывая, похвалил его и сказал, что благоухание в спальне было восхитительным.
– Надеюсь, это способствовало вашему удовольствию, – скромно отозвался он.
– Безусловно! – воскликнул я, одарив слугу сияющей и, как мне казалось, искренней улыбкой.
Он выглядел удовлетворенным.
– Полагаю, папский посланник провел бесполезный вечер? – с облегчением перевел я разговор на другую тему.
– Да.
– Где он сейчас?
– Нарушает пост с герцогом Суффолком.
Ха! Я прыснул от смеха. Чарлз Брэндон ненавидел папу почти так же, как я, хотя и по менее веским причинам. Однако Рим с большей готовностью признал недействительными два его предыдущих брака – это служило для меня ободряющим примером перед тем, как я начал собственные переговоры с понтификом.
– Полагаю, Брэндон в беседе с посланцем Климента упомянет, что я охочусь в Нью-Форесте, в двух-трех днях пути от Лондона. Придется поискать меня там…
– Я напомню ему об этом, – сказал Норрис, не выказав ни малейшего удивления.
Меня поразила его выучка. Откланявшись, он ушел, чтобы отправить гонца с уведомлением в дом Суффолка.
Я надеялся, что папскому приспешнику доставит удовольствие бесплодная вылазка. Возможно, ему даже повезет подстрелить вепря, хотя это будет и не та добыча, за которой он должен охотиться.
«А тот, кого хотят загнать, как зверя, – подумал я, решительно поднимаясь с кресла, – сейчас пойдет освежиться да принарядиться, ибо дела не ждут. Королю надо хорошо выглядеть, чтобы производить на подданных впечатление».
Я еще не закончил с утомительными утренними церемониями, когда мне доложили, что Кромвель настоятельно просит аудиенции. Тогда я с облегчением отослал цирюльника и парфюмера, особенно последнего. Он предложил несколько новых приятных ароматов, «дабы расшевелить подмороженную зимнюю страсть». Эти дразнящие запахи пропитали комнату, действуя как досадное напоминание о прошедшей ночи. Раздраженно ворча, я повернулся, чтобы приветствовать Кромвеля.
– Ваша милость! – воскликнул он.
По его обычно мрачной физиономии блуждала ухмылка, не сулившая, на мой взгляд, ничего хорошего.
– Что случилось? – небрежно спросил я, пытаясь скрыть охватившую меня тревогу.
– Ваша милость, я принес… наше освобождение.
Он взмахнул руками, и на стол, точно гончие с холма на равнину, выкатились два свитка. Я заметил покачивающиеся внизу папские печати.
– Владыка небесный! Я не желаю их видеть! Убирайтесь и скажите, что я не принял вас. Болван!
Рассмеявшись, он взял бумаги, мотнул головой и направился ко мне через отвратительное ароматическое облако «зимней страсти» с непоколебимой уверенностью, как Моисей по дну Красного моря.
– Да нет же, ваше величество, ваши молитвы услышаны, – мягко возразил он.
– Буллы… – прошептал я. – Долгожданные буллы!
– Разумеется. – Он почтительно вручил их мне. – Они как раз прибыли в Дувр с ночным кораблем. И посланник сразу привез их сюда.
Быстро развернув свитки, я аккуратно расправил их концы. Действительно, папа Климент одобрил кандидатуру Томаса Кранмера и подписал указ о его назначении архиепископом Кентерберийским.
– Ну проныра, ну Крам! – Такое прозвище родилось в этот момент заговорщицкого веселья.
Я был вне себя от радости.
– Примите поздравления, ваше величество. Вы победили.
Кромвель снова неприятно ухмыльнулся.
Я пожирал глазами пергамент – написанные по-латыни распоряжения и важную подпись. Я победил. Прошло шесть лет с тех пор, как был отправлен первый запрос о признании недействительным моего брачного союза. Менее упорные или малодушные люди, взвесив все препоны, могли бы отказаться или устрашиться. Они не завладели бы документом, который в марте 1533 года получил я, английский король Генрих VIII.
Начиная с того самого дня все свои дела я решал самовластно, никогда более не интересуясь сторонним одобрением или разрешением.
– Да. Победа.
– И каково это?
– Великолепно!
Между тем первый папский приспешник упорно тащился по мартовским хлябям к Нью-Форесту, уинчестерским лесным угодьям, а я принимал его более удачливого собрата в Гринвиче.
Я пил за Климента лучшие вина, заботливо интересовался его здоровьем, восхвалял мужество, с коим он перенес лишение свободы, и прочие заслуги. А затем быстренько отправил второго гонца обратно в Европу на первом же подвернувшемся корабле. Кранмера же я подготовил для возведения в сан архиепископа.
– …Немедля, – пояснил я. – Пока Климент не передумал. Я понимаю теперь, почему он послал распоряжение об удалении Анны и воссоединении с Екатериной. Это послание должно было прибыть вместе с подтверждением вашего архиепископства. А мне предстояло проглотить их разом, словно детское слабительное в куске пирога. Папа снарядил разных посыльных, остерегаясь дорожных грабителей и иных неблагоприятных инцидентов. Но просчитался! Господь явно поддержал нас, не дав этим людям встретиться в Англии.
– А я полагал, что именно Кромвель позаботился о том, чтобы они разминулись, – спокойно заметил Кранмер.
– На то была Господня воля, иначе колесо Фортуны повернулось бы иначе, – возразил я. – Вы примете сан здесь, в Вестминстере, в капелле Святого Стефана. Но сначала, дорогой Томас, мы должны кое-что обсудить. Безусловно, вы сочли мои намерения озадачивающими. А какое впечатление они произвели в Европе? Ведь вы в январе ездили с дипломатической миссией к императору…
Прелат смотрел на меня ясными голубыми глазами.
– Абсолютно никакого. Прошу прощения, ваша милость, но если о вашем «великом деле» у нас судачат на каждом углу, то там о нем будто и не слышали.
– Абсурд! Наверняка оно крайне беспокоит императора! По-моему, в Германии вас более увлекало ваше собственное «великое дело». Или я не прав? Ну и как, вы сумели распрощаться с ней? Женатый архиепископ! Если бы об этом узнали, то о нас могла бы пойти дурная слава.
Кранмер продолжал спокойно глядеть на меня. Право, порой его невозмутимость сильно раздражала меня.
– Держите ее в качестве любовницы. Истинная церковь позволяет иметь любовниц, но не жен.
– Разве вас, ваша милость, не поражает такое ханжество и лицемерие? – вяло проронил он.
Тут уж я потерял терпение:
– Бог ты мой! Вы что, записались в реформаторы? Уж не собираетесь ли вы взяться и за меня после получения сана? Стать протестующим Бекетом? Предупреждаю, дорогой Томас, успеха вы не достигнете. Я не выношу предательства. Лучше уж сознайтесь сейчас… поделитесь откровенно своими планами. Не упражняйтесь в лицемерии, которое вы так гневно осуждаете в иных случаях.
Воцарилось долгое молчание… очень долгое. Наконец Кранмер произнес:
– Я ваш человек.
– Вот и славно.
Приторный аромат еще не выветрился. Мне давно хотелось избавиться от него, и я предложил:
– Давайте выйдем отсюда. Посмотрим на весеннее утро.
На галерее я подвел Кранмера к кушетке, стоящей возле залитого солнечным светом окна. Мы присели.
– Есть некоторые сложности… – начал я.
– Не надо недооценивать меня, ваша милость.
Он справедливо упрекнул меня. Тогда я высказался прямо:
– Наша цель заключается в том, чтобы вы заменили папу. Именно вы будете вершить церковный суд в Англии, следовательно, принятые вами решения не могут быть без вашего ведома обжалованы его святейшеством. Придется порвать устоявшиеся связи с Римом. Об этом позаботится парламент.
– Как? Разве это в его власти?
– У парламента есть такие полномочия. А по какому праву, в конце концов, Рим установил в Англии свою юрисдикцию? Своеволие. Да-да! Вся сложнейшая церковная структура, возникшая в нашей стране, – соборы, аббатства, приходские священники, странствующие и проповедующие монахи, монастыри – все опирается на сомнительный фундамент. Постановления Рима? А парламент теперь проверит и отменит их.
– Нужны особые законы?
Ах! Наконец-то он оживился, заинтересовавшись каноническими тонкостями. Отлично. Позволим ему поплутать в них.
– Парочка, – с улыбкой ответил я, вызвав его удивление. – Достаточно двух. Первый – о запрете обжалования ваших решений в Риме, второй – о выдвижении и посвящении в епископы без предварительного согласия папы. Я еще не придумал название для этого закона… Нужно что-нибудь безобидное.
– Я понимаю. Папа не сможет назначать высшее духовенство в Англии и осуждать его последующие деяния. У нас Рим станет impotens[73].
Неужели обязательно надо было использовать это слово?
– Да, именно так.
– Парламент согласится принять такие законы? – тактично поинтересовался Кранмер.
– Я убедил их, что эти законы большого значения не имеют. И постарался подробнейшим образом описать им картину моих приятельских отношений с Климентом. Может ли преданный сын повредить хоть чем-то духовному отцу? Разумеется, нет. Кто получает епископство, какой суд рассматривает апелляции – все это не волнует простых людей.
Он медленно поднялся с диванчика и потер лоб.
– Вы совершаете ошибку, – произнес он с огромной печалью.
Теперь мне придется выслушать очередные «предостережения». Неизбежные помехи королевской власти! Уныло вздохнув, я терпеливо ждал продолжения.
– Вы пожалеете о том, что предоставили парламенту такие полномочия. Раз он будет принимать законы, никто не помешает ему и отменять их. Если с вашего согласия парламент избавится от духовной и законной власти папы в Англии, к кому вы потом в случае необходимости обратитесь за поддержкой? Вы же делаете парламент правителем Англии. Вот чего я опасаюсь, ваша милость. Вы устраняете далекого, пусть непостоянного, но морально крепкого и сильного партнера и заменяете его чуть ли не соседом, которого обуревают мирские страсти.
Только и всего?