Ну что ж, отлично. Придется указать ей будущее место жительства. Я решил, что это будет Амптхилл в Бедфордшире, северное поместье в сорока милях от Лондона.
По моему приказу к Екатерине отправилась депутация из тридцати советников для передачи следующих распоряжений: в двухнедельный срок переехать в Амптхилл; на две трети сократить штат придворных слуг; впредь не титуловать себя королевой; признать меня верховным главой церкви Англии.
Как я и ожидал, она пренебрегла выполнением двух последних пунктов и заявила, что с удовольствием отпустит любого из тех слуг, кто не считает ее королевой, и что совесть не позволяет ей назвать «своего мужа» главой церкви.
Ох! Какова женщина, невыносимо зловредная упрямица! Цепляться за несуществующие узы… с такой трогательной и возмутительной патетикой!
А Мария… Ее высокомерие и грубость показали, что она всецело дочь своей матери, от моей натуры ей не передалось ничего. Она твердила то о Екатерине, то о церкви и о том, как несправедливо я обошелся с обеими. Честно говоря, при всей любви к дочери я не знал, что мне делать с ней, но отлично понял, как враждебно она теперь ко мне относится. С глубокой печалью я отправил эту шестнадцатилетнюю девушку вместе с ее придворными в поместье Бьюли в Эссексе.
Следовало срочно покончить с оппозиционерами и скептиками, которые начали плодиться в моем королевстве. Возможно, они быстрее утихомирятся, если Уорхем, архиепископ Кентерберийский, обвенчает нас с Анной. Высший прелат в нашей стране, для английских подданных он исполнял роль папского заместителя. Вдобавок он проводил брачную церемонию, скрепившую наш «союз» с Екатериной. Ему будет проще, чем кому-либо, объявить незаконным мое первое супружество. Надо настоять на этом.
К моему удивлению, Уорхем отказался. Более того, осудил мои «сладострастные желания», а по поводу отделения от папской власти прочел мне суровую отповедь. Я был рад, когда избавился от его присутствия.
Оставшись один, я принялся бродить по своим покоям. Положение по-прежнему казалось безнадежным. Мор покинул меня. Высший церковный сановник страны не пожелал обвенчать меня с Анной. Папа продолжал угрожать мне отлучением. На моей стороне оставались только Анна и парламент.
И вот, когда я совсем было отчаялся в своем предприятии, обстоятельства изменились с внезапностью летней грозы.
Вмешался Господь, забрав к себе Уорхема. Несмотря на то что святой отец достиг весьма почтенного возраста и давно разменял девятый десяток, я не надеялся, что скоро отделаюсь от него. Я знал его с самого детства, и в моих глазах он был не простым смертным, а прежде всего богоданным и вечным слугой Господа.
Уорхем умер в августе 1532 года. Пора подыскать нового архиепископа – того, кто готов уступить мне. И кому же оказать такую честь? Я уже знал ответ: Томас Кранмер.
Кранмер изумился, когда я сообщил ему о его назначении. Пытаясь возражать, он заметил, что является всего лишь обычным священником. Разумеется, епископская мантия…
А я напомнил ему о Томасе Бекете[72], который, как известно, был дьяконом.
– Но, ваша милость, – запинаясь, произнес он, – Бекета канонизировали, он поистине святой, в то время как я…
– Вы тоже святой человек. В этом у меня нет сомнений, Томас. Послушайте! Да у вас даже имена одинаковые! Разве сие не есть доброе предзнаменование?
Он смотрел на меня смущенно и виновато. Еще ни один кандидат на сан архиепископа Кентерберийского не воспринимал известие о своем повышении с меньшей радостью.
– Я с легкостью получу от папы необходимые буллы… то есть этот епископ Римский… утвердит все в должное время, без задержки. На будущий год вы уже вполне освоитесь с вашими обязанностями высшего духовного лица Англии!
И вновь Кранмер поднял на меня горестные глаза. Я был воодушевлен, а он опечален!
– Да, ваша милость, – наконец выдавил он. – Благодарю вас, ваша милость.
Теперь я знал, в каком направлении надо идти, путь прояснился. С архиепископом Кранмером, которого должным образом утвердит Климент (вскоре его угрозы будут не страшны, ибо папская власть перестанет распространяться на Англию), моя церковь вновь будет законной. Независимый от папы, однако назначенный и утвержденный Римом, Кранмер обвенчает меня с Анной, а заодно объявит о недействительном браке с Екатериной.
Анна ликовала. Наконец-то, после пяти с лишним лет ожидания, наши планы близились к завершению. Эти буллы прибудут без задержки. Между тем я мог еще больше порадовать ее: мы с Франциском назначили встречу в Кале, и Анна поедет туда фактически королевой. С недавних пор Франциск стал проявлять сочувствие ко мне и интерес к моему делу – по некоторым подозрениям, из-за противоборства с императором – и воспылал желанием встретиться и обсудить многие вопросы.
Впервые с 1520 года, спустя двенадцать лет, я вновь собрался пересечь Английский канал и увидеть Франциска. С тех пор мы оба лишились старых королев и обрели новых. Полагаю, мы потеряли гораздо больше, чем получили, но старались не задумываться об этом.
Анне предстояло стать моей женой, и я счел вполне уместным, чтобы она начала носить королевские драгоценности, формально еще принадлежавшие Екатерине.
Я отправил к незаконной супруге посыльного с требованием отдать их – и получил отпор. Впрочем, иного я и не ждал. Она заявила, что без лично написанного мной приказа и пальцем не шевельнет. Дескать, только такой документ убедит ее, что супруг помутился рассудком, раз полагает уместным отнять у нее фамильные сокровища. А сама она не может отказаться от них «ради такой безнравственной цели, как украшение особы, являющей собой воплощение греховности христианского мира и навлекающей поношения и позор на короля».
Почему она так упорно досаждала мне? Правда, Екатерина никогда не угрожала мне, но дразнила меня и порой приводила в ярость. Она мелочилась, и это выглядело жалко.
Ходили слухи, что мы с Анной хотим обвенчаться во Франции. Какие глупости! Королевская свадьба состоится на земле Англии, и церемонию проведет английский священник. Тем самым будет утверждена непреложность нашего брака.
Увидев Франциска, я сразу отметил, как он постарел. Потом мне пришло в голову, что он подумал то же самое обо мне. Мы оба изумленно взирали друг на друга. На сей раз мы не утруждали себя устройством «Поля золотой парчи», а попросту договорились о встрече в королевском маноре вблизи границы Кале.
Франциск заметно прибавил в весе и облачился в еще более кричащий по сравнению с прежними наряд. Юношеский задор его сменился стойким цинизмом. Возможно, сказалось пребывание в испанской тюрьме после поражения, нанесенного Карлом. Нынче Франциск безудержно растрачивал свою жизнь в охотах и развлечениях. Достигнув тридцати восьми лет, он так и не стал настоящим государем, словно предпочел предать забвению обременительные королевские заботы. Рядом с ним я чувствовал себя глубоким старцем. А всё последние пять лет! Как они изменили меня! Прежде я был неопытным правителем. Меня всячески опекал Уолси. А теперь… теперь я ни от кого не завишу. Порой это удивляет меня самого. Однако я понимал, что еще топчусь на пороге нового мира, присматриваясь к нему, дабы обвыкнуться и сделать решительный шаг.
Все пошло не так, как мне хотелось. Возникли досадные сложности из-за того, что со мной приехала Анна – пока незаконная королева. Ее отказалась принимать новая жена Франциска (ему пришлось вступить в этот брак в обмен на свободу), сестра императора. И сестра Франциска, Маргарита, последовала ее примеру. Это обидело Анну, поскольку в детстве она служила в ее свите при французском дворе.
А когда Франциск в разговоре весьма неуклюже заметил, что герцогиня де Вандом – дама (как бы это сказать?) с подмоченной репутацией, Анна, и без того оскорбленная, была задета до глубины души. В итоге она, увешанная драгоценностями Екатерины, сидела в одиночестве, пока я встречался с Франциском за пределами Кале.
Нам многое пришлось обсудить. В основном разговор шел о Клименте и Карле – вернее, о наших общих страхах и напастях. Франциск предложил провести во Франции папский совет, касающийся моего брака. Он обещал убедить его святейшество в том, что я готов признать любое решение, какое вынесет это собрание. Я скептически отнесся к его словам, поскольку сам толком не знал, как поступлю, если папа после стольких лет сочтет мои притязания обоснованными.
Мы вернулись в Кале, где я нашел Анну в тихом унынии. Она сетовала, что так и не ступила на ту землю, где прошли ее юные годы. Там тепло принимали ее сестру, которая некогда грела постель французского короля. А сама Анна, отказавшая как Франциску, так и мне, в награду получила прозвище «пучеглазая шлюха». Да и, судя по всему, во Франции ее считали особой низкого положения.
Я вошел в королевские покои и увидел дивную картину. Анна спала в мягком кресле. Ее голова откинулась назад, рот приоткрылся… Крайне возбуждающая поза… хотя Анна, должно быть, приняла ее бессознательно. На ее шее поблескивало Екатеринино колье. Подойдя ближе, я разглядел, что она нацепила сразу все украшения: серьги, браслеты, ожерелья. Стремясь показать, что пренебрежение окружающих ей нипочем, она решила нарядиться по-королевски, словно заявляла: «Что бы вы там ни думали, а я все равно буду носить эти драгоценности. Даже если мне придется наслаждаться ими в одиночестве».
Я стоял, глядя на нее. Бедная Анна. Во сне она казалась юной; я будто вновь видел ту девушку, в которую когда-то влюбился. Она отдала мне свою молодость, выдержала общественную клевету и теперь ожидала от меня решительных действий. И вот эта поездка во Францию, вместо того чтобы возвысить Анну, закончилась опять-таки ее позором. С каким-то детским упрямством она надела королевские драгоценности, а потом, устав от переживаний, случайно уснула.
Стоя совсем близко, я любовался ею. Ее редкостную красоту подчеркивал приглушенный свет – большая свеча горела на столе рядом с креслом. Игриво мерцали грани самоцветов, покоившихся на груди Анны.
Я позвал ее по имени, слегка коснувшись рукава платья.
Она не пошевелилась.
– Анна, – повторил я, на сей раз нежно потрепав ее по плечу.
Она медленно приоткрыла глаза и взглянула на меня. Вид у нее был смущенный.
– Ах, – наконец сонно пробормотала она, опустив взор.
Очевидно, она собиралась тайно покрасоваться в роскошных украшениях и снять их задолго до моего возвращения. И поэтому, обнаружив их сейчас на себе, пришла в замешательство.
– Вы осваиваете роль королевы, – вырвалось у меня, – вам это совсем не помешает.
Помотав головой, Анна пыталась сосредоточиться и стряхнуть остатки сна.
– Я нечаянно задремала… – пролепетала она.
– Так я и понял, – заметил я, рассмеявшись.
Она не поддержала веселья. Напротив, вяло поднялась с кресла и стала ходить по будуару, теребя в пальцах кружева. Молчание затянулось. Анна делала круг за кругом, будто безумная. Мне надоели эти сомнамбулические движения.
– Анна, в чем дело? – спросил я как можно мягче.
Однако она продолжала взирать на меня пустыми глазами – открытыми, но бессмысленными.
– Анна, – настойчиво повторил я, – вы должны рассказать мне, что вас так терзает.
Она глянула на меня со странной печалью, словно знала ответ, но не желала говорить. Я видел такое выражение на лице Марии, когда лет в семь-восемь ее заставляли признаться в какой-нибудь оплошности.
– Просто… я всего лишь грущу. – Она коснулась драгоценностей. – Мне нравится играть с ними. Они поистине королевские. И когда я остаюсь одна, то верю, что сбудутся все ваши обещания, я стану вашей женой. Меня будут уважать во Франции, и самому французскому королю, а не его шлюхе придется устроить мне пышный прием.
Она приблизилась ко мне и обхватила руками мою голову:
– Ах, Генрих, увы… пока король Англии – мой единственный друг.
– Но вы, безусловно, будете английской королевой, – заверил я ее. – И тогда у вас появится множество друзей. Так много, что вы не сможете разобраться, кто же из них относится к вам с непритворным дружелюбием.
Она сдавленно рассмеялась:
– Так говорят облеченные властью особы. Но мне кажется, что я всегда сумею распознать настоящих друзей.
– Значит, люди, обретая могущество, теряют проницательность?
Она повернулась кругом.
– Да! Ведь никто не осмеливается говорить вам правду. Всех заботит лишь собственный успех, все, точно голодные лошади, проталкиваются к кормушке. И на всякий случай заранее рассыпаются в комплиментах.
Я поморщился:
– Анна, постарайтесь быть немного доброжелательнее.
– Ни за что! Ведь со мной никто не был добрым!
– А как же я?
– Временами. – Она снова принялась слоняться по комнате. – Да, как многие мужчины, вы держите при себе двух дам. Мне перепадают безделушки и подарки, а Екатерине – церемониальные почести. Две жены! Странно, что вы еще не уподобились туркам и не обзавелись гаремом. Насколько мне известно, мусульманский закон разрешает иметь четырех наложниц.
Во мне начал подниматься гнев.
– О Мадонна! Прекратите же, Анна! Не доводите меня до крайности.
Она замерла у камина – молчаливая, холодная, как статуя. В отблесках огня складки платья казались высеченными из камня. Затем Анна вновь заговорила:
– До крайности? За двадцать с лишним лет вы успели познать много женщин! На любой вкус – от набожной Екатерины до моей уступчивой сестры Марии! А я все еще девственна! – Она начала наступать на меня. – Вы отняли у меня возлюбленного, когда мне не было еще и двадцати. А что предложили взамен? Ничего. Ничего, кроме ожидания и… оскорбительных поношений.
– Я предложил вам свою любовь… и трон.
– В какой последовательности?
Она разразилась язвительным звонким хохотом.
Мне очень не понравился ее смех. Но потом она повернулась ко мне, и, увидев ее лицо, я забыл обо всем на свете.
– Я не могу сделать вас королевой до нашего венчания, – сказал я. – Кранмер поженит нас. Но пока папа не возведет его в сан архиепископа, любые проведенные им ритуалы не будут иметь законной силы. Более того, спешка испортит все наши планы. Но осталось совсем недолго. Мы должны потерпеть.
– Потерпеть?! – вскричала Анна и бросилась к кофрам и сундукам.
Лихорадочно открывая их, она начала разбрасывать свои наряды.
– Все это мне заказали, когда впервые представили ко двору! А нынче эти платья поблекли и вышли из моды! Сколько же еще ждать?
– Всего лишь несколько месяцев, любимая.
Я надеялся успокоить ее.
– Несколько месяцев! Несколько лет! Несколько десятилетий!
Лицо Анны сморщилось, а губы искривились в уродливой гримасе.
– Как некрасиво, – укоризненно заметил я. – Королеве не подобает так вести себя.
Лицо ее разгладилось, она взяла себя в руки.
– Да. Королеве следует быть терпеливой и многострадальной. Как ваша Екатерина. Сначала десять лет ждать обручения. Еще семь лет – венчания. А затем лет шесть терпеть, пока король развлекается с полюбовницей… последней в длинном списке.
– Анна, вы несправедливы. Вам же известно, что остальные…
– Ничего для вас не значили? Почему же тогда вы возились с ними?
– Я не могу…
– Вы не можете ответить? Нет, вам просто нечего сказать!
Она тряхнула длинными густыми волосами и усмехнулась. Мной овладел гнев, сделав меня своим рабом.
– Я отвечаю так, как мне угодно!
Резко шагнув вперед, я крепко схватил Анну за плечи. Узкие, щуплые плечики, лишь тонкий слой плоти защищал ее хрупкие кости. Я ожидал, что она поморщится, но ошибся.
– Ради вас я подверг опасности мое королевство! Разрушил древние устои, поссорился с папой и императором, даже любимая дочь отвергла меня… что же еще могу я сделать для доказательства того, что вы значите для меня больше всего на свете?
Лицо ее по-прежнему хранило отчужденное, самодовольное выражение, и это окончательно вывело меня из себя.
– А вы, однако, не проявили ко мне простой благосклонности… той благосклонности, что дарит возлюбленному любая молочница. Зато имеете дерзость примерять королевские драгоценности!
Взмахнув рукой, я рванул ожерелье на ее шее. Я не удосужился расстегнуть его, нить лопнула, и самоцветы с глухим стуком попадали на ковер. Руки Анны взлетели к горлу. На нежной коже выступил тонкий красный рубец. Она задохнулась от возмущения, но не забывала пристально следить за тем, куда укатился каждый камень.