Танцевала Анна легко и изящно – лучше, чем любая из англичанок. Когда я похвалил ее успехи, она лишь пожала плечами и вновь отнесла это к заслугам Франции.
– Там я всему научилась. В этой стране все хорошо танцуют. Французы как раз считали, что я мало преуспела в танцевальном искусстве.
– Франция, – рассмеялся я. – Она же насквозь фальшива, там и лукавство возносят до уровня искусства. Французы потеряли душу, потому что слишком озабочены внешней оболочкой.
– Вы чересчур строги к ним, – возразила она. – По-моему, не стоит с легкостью отвергать то, что может доставить подлинное наслаждение… в том числе и способность оценить игру.
– Тактичное определение фальши и обмана.
– Как раз в этом заключается разница между англичанином и французом, – усмехнувшись, заметила она.
– Кстати, французский король весьма преуспел в притворстве, – проворчал я.
Что, интересно, думает она о Франциске?
– Точно! И он очаровательно играет!
Франциск очарователен?
– По крайней мере, ваша сестра так полагала, – осуждающе произнес я.
Анна вздрогнула и опустила глаза.
– Да, по-моему, она восхищалась им, – сказала она, помедлила и добавила: – И у нее имелся большой выбор для сравнения.
– Вероятно, как и у вас, – бросил я. – Впрочем, вам теперь придется искать сравнений на наших берегах.
Вот так я едва не выдал свои чувства. Ее присутствие, ее близость воспламенили меня. Я должен обладать ею!
– Если только… вы сами не подпали под чары Франциска…
Я должен узнать это немедленно, очень важно сразу все выяснить. Я не мог удержаться от завуалированного вопроса, неизвестность невыносима…
– Нет. Мне известно лишь то, что говорила Мария.
Мария? Она что-то рассказывала сестре? Я порадовался, что не стал больше встречаться с ней после первого года ее замужества. Разве благовоспитанная дама будет делиться интимными подробностями? Развратница, только развратница!
– Я совершенно неопытна в подобных делах, ваша милость, – скромно проронила Анна. – И нуждаюсь в наставнике.
Никаких сожалений о Перси, с которым она самовольно обручилась?! Даже в тот момент меня поразило ее непостоянство. Но я сразу отбросил нежеланную мысль. Более того, я нашел ей оправдание. «Вот, – сказал я себе, – это доказывает, что она не любила его по-настоящему».
– Я могу научить вас, – без обиняков заявил я.
– Когда? – с равной смелостью поинтересовалась она.
– Завтра. Давайте встретимся…
Ох, где же нам встретиться?
– …на музыкальной галерее Большого зала…
Когда же Екатерина отпускает ее?
– …в четыре часа пополудни.
Любимое время для любовных приключений.
Именно тогда менестрели заканчивали репетиции. Анна ловко высвободила руку и присела в реверансе.
– Благодарю вас, ваша милость, – беспечно сказала она и ушла.
Ее походка навеяла мимолетное, но неприятное воспоминание о ловко ускользающей темной змее, которую я однажды увидел под стенами элтамского сада…
Завтра может начаться новая жизнь. Завтра.
Придворные в ожидании собрались вокруг меня, на их лицах поблескивали серебряные маски. Мы продолжим бал… да, будем плясать целую ночь. Пусть Уолси прикажет принести новые факелы!
Галерея менестрелей была темной и совершенно уединенной. Сюда не проникали солнечные лучи, что падали из длинного ряда окон и освещали Большой зал, к стене которого она примыкала. Впрочем, Анне нечего было бояться яркого дневного света. Молодость делала ее безупречной.
Я пока еще не решил, чем заняться с ней. Да, несомненно, мне хотелось, чтобы она стала моей любовницей. И после страстных объятий… Как ни странно, я думал о близости больше ради Анны, чем ради себя. Я не нуждался в таком подтверждении нашей связи, поскольку ощутил духовное родство с Анной в тот самый момент, когда впервые увидел ее в Хэмптон-корте, – странное притяжение возникло мгновенно. И поэтому физическое соитие могло стать важным именно для нее. Женщины так нуждаются в определенности. Без этого она не считала бы наши отношения прочными.
Я пребывал в волнительном ожидании. Гнездышко (пустующее со времени постепенного расставания с Марией Болейн) уже привели в порядок. Я приказал вымыть, проветрить и обновить его, а также застелить кровать лучшими простынями, отделанными брюссельским кружевом. Через полчаса я приду туда с Анной… а через час мы начнем нашу совместную жизнь. Чем бы это ни обернулось, к чему бы ни привело…
Ожидание затягивалось. Под окнами Большого зала постепенно меняли очертания прямоугольники света. Солнце садилось, и они удлинились до узких полос, а потом выцвели и исчезли. Зал погрузился в туманный полумрак.
Анна не пришла. Она нарушила наш уговор.
Может, Екатерина задержала ее. Она вдруг понадобилась королеве для какой-то церемонии. Не исключено, что та прониклась к своей фрейлине симпатией и пожелала сделать своей наперсницей.
Анна настолько располагала к себе, что это казалось вполне вероятным.
Я уже собирался спуститься по узкой каменной лестнице, но тут ко мне робко приблизился паж.
– Мне велели передать послание, – с запинкой произнес он, после чего протянул письмо, поклонился и поспешно ретировался.
Я развернул листок.
«Ваша милость, – гласило оно. – У меня не хватило смелости прийти на нашу встречу. Я опасаюсь за свое целомудрие. Нэн де Болейн».
Она бережет целомудрие? Боится? Да она меня дразнит! Она же призналась, что могла бы предаться разврату с художниками в их каморках! А короля она остерегается! Бред! Она готова отдаться любому пачкуну, но только не Генриху!
Согласившись прийти сюда в условленное время, она заставила меня ждать! И вместо того чтобы явиться, прислала пажа! Словно сочла ниже своего достоинства произносить вслух столь неприятные вещи. Видно, я сам был ей неприятен. Я, король!
Через две недели я избавился от Анны. Она уехала обратно в Хевер. Мне не составило труда удалить ее от двора: всего-то написать распоряжение, поставить свою подпись, присыпать песком и запечатать. По велению монарха подданные отправляются туда, куда он сочтет нужным, и выполняют любые его поручения. Но, видит Бог, я не имел власти над женой, дочерью и воображаемой любовницей. О женщины! Они правят нами весьма искусно, почти незаметно и чрезвычайно ловко.
36
Поначалу, когда осень перешла в зиму, я скучал без Анны. Меня тянуло к ней по-прежнему и даже еще сильнее. Однако причины я не понимал…
Но так не должно быть. Отчего возникла эта привязанность, если чувство мое осталось безответным? Ради чего тратить столько сил? В конце концов, я связан узами брака, у меня есть жена Екатерина…
Потом навалилось множество дел, в первую очередь я хотел найти выгодную партию для принцессы Марии. Для заключения успешной сделки брака надо было проявить политическую дальновидность.
О господи, я становлюсь похожим на отца!
В начале 1527 года многообещающим представлялся брак Марии с французским принцем. Безусловно, сами мы не могли предложить союз императору; он стал слишком силен после сокрушительной победы над Франциском. Как раз сейчас его распоясавшиеся солдаты хозяйничали в Риме – осадили папский замок, грабили город. Дай волю триумфатору, он стал бы новоявленным Юлием Цезарем.
Правда, Цезарь уже принадлежал далекой истории. (Но истории захватнической… Когда-то римлянам удалось завоевать Англию – и одного раза было предостаточно.)
Для переговоров о браке в Лондон прибыл Габриель де Граммон, епископ Тарба. Мы с Уолси встретились с ним у фонтана во внутреннем дворе Хэмптон-корта. Низкое весеннее солнце грело слабо, и хорошо еще, что высокие стены защищали нас от всесильного ветра. Я отметил, что вокруг уже зеленела трава.
Высокопарный епископ напоминал отвратительную жабу. Он начал с того, что огласил длинный список условий и предложений, и в заключение заявил:
– Мы нуждаемся в подтверждении правомерности претензий принцессы Марии как вашей законной наследницы.
– Я прошу вас пояснить ваши сомнения, – откашлявшись, произнес Уолси.
Глянув на меня, он скривился так, словно хотел сказать: «Ох уж мне эти законники».
– Суть их в следующем. – Жаба поднялась в полный рост и выпятила грудь. – Папа Юлий Второй выдал разрешение на брак принца Генриха с вдовой его брата, принцессой Екатериной, ранее обвенчавшейся с принцем Артуром. Тем самым мы имеем случай женитьбы на вдове брата… что непосредственно запрещено Священным Писанием! Книга Левит, восемнадцатая глава, шестнадцатый стих: «Наготы жены брата твоего не открывай, это нагота брата твоего». И далее, в главе двадцатой, в стихе двадцать первом: «Если кто возьмет жену брата своего: это гнусно; он открыл наготу брата своего, бездетны будут они».
Он шумно вздохнул, приоткрыв толстые губы, и продолжил:
– Вопрос в том, имел ли вышеупомянутый папа право давать диспенсацию! За всю историю церкви такое разрешение было даровано единственный раз. И оно вызывает сомнения. Является ли принцесса Мария законнорожденной? Или брак ее родителей – честных и набожных – вовсе не является таковым? Мой господин желал бы уточнить данный вопрос, прежде чем объединиться с вашим родом.
Разрешение… Да, давным-давно предлогом для отказа от помолвки, который меня вынудили подписать, послужил как раз библейский запрет. Но я уже забыл, какие приводились доводы.
– Был всего один подобный случай? – удивился я.
Мне всегда казалось, что наш брак необычен.
– Один-единственный, – просипела жаба.
– Но папа же выдал соответствующее разрешение, – вкрадчиво произнес Уолси. – И следовательно, этот вопрос исчерпан.
– Нет! Существуют известные обстоятельства, библейские заветы, коими нельзя пренебрегать… – упорствовал де Граммон.
– Ах, но ведь сказал Христос Петру: «Что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе»[65]. Спаситель наделил апостола Петра – первого папу – всей полнотой власти! А Ветхий Завет не связан с христианством.
– Вы заблуждаетесь! Напротив…
Кардинал и епископ прочно сцепились теологическими рогами. Мне нравилось слушать их дискуссию. Нравилось, да… но черная рука уже схватила меня за горло, а в голове назойливо крутились библейские слова: «Если кто возьмет жену брата своего: это гнусно; он открыл наготу брата своего, бездетны будут они». И спор святых отцов перестал занимать меня. Внезапно я понял, что именно все эти годы говорил мне Всевышний.
Я пожалел, что не прочел вовремя письмена Господнего послания, не удосужился изучить третью книгу Моисея, Книгу Левит…
Мне стало дурно. Нас овевал свежий весенний ветер, но я начал задыхаться и, резко встав, отступил от стола. Тучные прелаты встревоженно воззрились на меня.
– Продолжайте, продолжайте, – пробормотал я. – Заканчивайте дискуссию. Мне необходимо побыть одному и немного прийти в себя.
Я решительно направился к реке, запретив им тащиться за мной.
– Ваше величество, – окликнул меня Уолси, – здесь заложены новые сады. Общей площадью две тысячи акров. Возможно, вам захочется взглянуть на труды садоводов?
– Нет-нет, – отмахнулся я.
Поглощенный духовными размышлениями, я не мог уделить внимание столь земной заботе, как планировка сада.
«Мы венчались с Екатериной… Наш брак – кровосмесительная мерзость в глазах Господа. Именно поэтому наши дети гибли один за другим. Восемь детей… а выжила лишь одна слабая девочка!»
Я перешел через мост и зашагал по тропе вдоль берега.
«Жизнь во грехе… гнусном перед Богом…»
Потеряв счет времени, я бродил, одолеваемый мрачными мыслями, и опомнился только в прибрежной деревне Санбери. Как я попал сюда? Домики дремали в лучах послеполуденного солнца, и селяне, должно быть, были уверены, что им нечего бояться, ибо они находятся под защитой короля… Короля, жившего во грехе, смертном грехе, и вынужденного нести за оный суровое наказание.
Я повернул назад. По крайней мере, теперь я узнал, в чем моя беда. Можно покаяться и все исправить.
Но лишь на обратном пути, чувствуя, как закатное солнце греет мне спину, я до конца разобрался во всех сложностях своего положения.
Мой союз с Екатериной, по сути, не был законным. Нас никогда не связывали священные обеты. Я не мог жениться на ней; такой брак запрещен Богом.
Следовательно, я оставался холостяком.
Мы проводили благочестивого епископа Тарба во Францию, настоятельно советуя ему обсудить поднятые вопросы с тамошними теологами. Искренность моя была притворной. Я уже не тот Генрих, погрязший в простодушном невежестве, каким был до встречи с похожим на жабу де Граммоном. Охваченный страшным волнением, я не мог, однако, поделиться своими тревогами ни с кем, даже с Уолси. И уж тем паче с Екатериной! Я должен избегать не только разговоров с ней, но и супружеского ложа. Нельзя продолжать нарушать божественные заповеди.
И тогда меня начали мучить воспоминания об Анне. Я страстно хотел увидеться с ней, овладеть ею, завоевать ее. Ведь у меня нет жены, я холостяк. Теперь мне все представлялось в другом свете, и я вновь почувствовал себя юношей.
Но это одержимость! Безумие! Как прекратить эту пытку, что терзала мою душу и сердце?
Генрих действительно вел себя как сумасшедший. Бурная радость то и дело сменялась вялой рассеянностью. Много времени он тратил на составление списков цитат и консультации с теологами. Он напускал на себя умный вид, а порой сотрясал воздух победными кличами. Король не слушал моих шуточек, но любил бывать со мной. И упорно прятался от Екатерины.
Обычно он сжигал свои записи, но как-то раз проявил небрежность, забыв листок на письменном столе.