– А бывал ли Франциск так же хорош? – продолжал вопрошать я пылким шепотом.
– Никогда… никогда он не бывал таким… – услужливо бормотала она. – Ему не хватало вашего величия.
Подобные упражнения и лестные отзывы были всего лишь началом ее обширного творческого репертуара. Мы занимались разнообразными играми, но правила приличия не позволяют мне описывать их даже в дневнике.
Наслаждение достигло наивысших пределов и переросло в пресыщение. Я исчерпал свои желания. (Не зря епископ Фишер наставлял нас в своей знаменитой проповеди: «Главное, чтобы радости и удовольствия этой жизни не стали чрезмерны, ибо излишества приводят к усталости и скуке. Ни мясо, ни напитки не могут быть сверх меры изысканными, приятными и восхитительными, но если человек, мужчина или женщина, будет с излишним постоянством вкушать их, то в результате они ему опостылеют…»)
Между тем в дневные часы я подвижнически блуждал по теологическим дебрям, дабы завершить мой труд «Assertio Septem Sacramentorum»[60]. И обнаружил любопытное сходство между моими увлечениями. Оно заключалось в том, что излишнее подвижничество в конце концов убивает всю прелесть объекта желаний. Теологическое буквоедство и затейливые любовные игры по сути своей родственны, ибо оба занятия иссушают силы своих жертв.
30
Наконец я закончил свой трактат. Получилось две с половиной сотни страниц, и все по-латински. Я был удовлетворен. Теперь можно показать его людям, так сказать, поставить их перед fait accompli. (То есть перед свершившимся фактом. Видите, насколько я проникся французским стилем – я уже мыслил по-французски даже за порогом чертога наслаждений.) Экземпляры моего труда я отправил Томасу Мору, Уолси и Джону Лонгленду, епископу Линкольна и моему исповеднику, а также Эдварду Ли, канонику Линкольна. Уолси, Лонгленд и Ли вернули мне их без единого критического замечания или поправки, приложив лишь хвалебные письма.
Один Мор до сих пор не откликнулся. Он держал мой манускрипт на три недели дольше остальных. И я понял, что он действительно читает его, вероятно находя в нем огрехи.
С недавних пор Мор оставил уединение, соблазнившись ролью лондонского законоведа. В суде Звездной палаты он отстоял папский корабль, конфискованный по морскому праву. Защита Мора была столь блистательной, что Уолси, представлявший интересы короны, тут же вознамерился использовать его способности в своих целях. Он предложил ему пост докладчика прошений: сие означало, что Мор должен принимать письма на мое имя – как при дворе, так и во время моих поездок по королевству. Тогда я призвал его в Тайный совет и ясно дал ему понять, что он должен отправиться с нами на «Поле золотой парчи». Мало-помалу наш затворник втягивался в придворную жизнь.
Мор испросил дозволения поговорить со мной по поводу прочитанной рукописи. Я мог принять его в зале аудиенций, восседая на троне. Но мне захотелось побеседовать с ним с глазу на глаз, искренне, а не как королю с подданным. Его пригласили в мой кабинет, где можно было посидеть в дружеской обстановке у камина, без церемоний и свидетелей.
Я заметил, как Мор постарел. Впрочем, что ж тут удивительного? Много лет прошло с тех пор, как я подарил ему астролябию, решив по-детски настоять на своем. А ведь когда хоронили мою мать и я увидел его впервые, он был уже зрелым человеком. Теперь и я вышел из юношеского возраста, поэтому мне надлежало вести себя иначе. Королю необязательно посылать подарки для доказательства своего господства.
Мор принес манускрипт в коробке.
– Я надеюсь, в нем ничего не изменилось, – заметил я, – ведь дарственные экземпляры для его святейшества уже подготовлены… переписаны монахами, разумеется. Они знают толк в таких делах и весьма искусны в каллиграфии.
– Конечно, все осталось по-прежнему, – пробормотал он, вручая мне коробку. – Я обнаружил лишь один недостаток. Вы слишком явно подчеркиваете важное значение папской власти. Возможно, об этом следовало написать более тонко.
Только и всего? Волной хлынуло облегчение.
– Лютер так яростно нападал на главу церкви, что я счел себя обязанным укрепить ее устои.
– Вы преувеличиваете весомость этого сана, – мягко возразил он. – Папа Лев согнется под его тяжестью, если прочитает сей труд. Ему не потянуть такой ответственности. Как, впрочем, и любому смертному, если он попытается взвалить ее на себя.
– Но каково ваше мнение в целом? – сорвалось у меня невольно с языка.
– Я полагаю… – Он помедлил. – Это превосходное научное изыскание. Вы выказали изрядное старание в поисках цитат и…
– А суждения? Я имел в виду исследования, выводы! Что вы скажете о них?
Мор отпрянул, словно моя напористость сбивала его с ног.
– Они, безусловно… убедительны. И исчерпывающи.
Но ведь я и стремился изо всех сил наставить читателя на путь истинный.
Внезапно мне расхотелось расспрашивать его дольше. Он уже упомянул о «превосходстве», «старании», «убедительности» и «исчерпанности». Скупое одобрение. А не наивысший благоприятный отзыв. Мор, очевидно, был хорошо знаком с моим творением, но воодушевления в нем я не заметил.
Он не увидел в труде ничего гениального.
Ну и что с того? Достаточно ли Мор осведомлен, чтобы судить непредвзято?
– Я благодарен вам за то, что вы нашли время и прочли мой трактат, – процедил я, – и готов учесть ваши советы и предложения.
Для пользы моих размышлений, а не для изменения манускрипта, уже переписанного смиренными монахами на лучший пергамент.
– Нас порадовало, что прошедшим летом во Франции вы присоединились к нашему обществу, – добавил я, – а также согласились предпринять дипломатическую миссию в Кале, отдав должное Турне.
Он улыбнулся. Или мне привиделось? Природа одарила его на редкость неулыбчивым лицом. Оно постоянно носило печать мрачности и уныния.
– Итак, вы наконец приобщились ко двору, – продолжал я.
– Ваша правда. Я сам себе удивляюсь… – наконец ответил он.
– Вы привыкнете и почувствуете себя здесь как дома, – успокоил его я. – Ибо по праву принадлежите к самому высшему обществу. Блестящие умы нашего королевства должны состоять на службе у монарха, поскольку размышления ученых ценнее золота. А каждому верноподданному следует с радостью дарить свое достояние королю.
Мор молча поклонился.
Я не намеревался говорить с ним в таком тоне. Мне хотелось просто посидеть у камина, наслаждаясь доверительной беседой, дабы достичь взаимопонимания и завязать дружеские отношения. Но в манерах моего визави не было сердечности. А любезность служит отличным прикрытием равнодушия. И я ощущал его холодность сильнее, чем тепло, исходящее от огня.
– Мои умственные способности в вашем распоряжении, – сказал он.
Я не собирался распоряжаться им, мне мечталось об ином. Он же по-своему истолковал мои слова, исказив мои благие намерения и превратив их в нечто унылое и зловещее.
Ах, да пусть себе живет как хочет! Почему меня так волнует, что он думает или чувствует?
Он всего лишь человек, не хуже и не лучше прочих.
Этот манускрипт – роскошный подарочный экземпляр, написанный на листах пергамента и оправленный в золотой переплет, – действительно отправили Льву X. Если верить сообщениям, папа сразу же прочел пяток страниц и заявил, что он «никогда бы не подумал, что такой труд может родиться по милости монарха, коему судьба уготовила иные подвиги, ведь даже люди, всю жизнь посвятившие наукам, не в состоянии породить ничего подобного».
Папа, благодарный за столь благочестивую поддержку, пожаловал Генриху долгожданный титул Defensor fidei – «Защитник веры». Отныне Гарри не будет чувствовать себя обделенным рядом с монархами, увенчанными витиеватыми церковными титулами.
Эта скромная книга имела потрясающий успех. Многочисленные переводы печатались в Риме, Франкфурте, Кельне, Париже и Вюрцбурге помимо других мест и распродавались они, едва только выходили из-под печатного станка. В общей сложности понадобилось двадцать переизданий, дабы удовлетворить аппетиты европейских читателей. Именно тогда Лютер вступил с поклонниками королевского таланта в перепалку, хуля автора на чем свет стоит. Генрих счел ниже своего достоинства отвечать на протестантские нападки, поручив Мору защиту своего труда.
Мои теологические стрелы попали в цель. Я понял это по страстности отклика Лютера – он был уязвлен. Этот «одухотворенный» монах позволил себе дать против меня залп низкопробных оскорблений, сочинив ответный памфлет «Против Генриха, короля английского». Лютер обозвал меня «королем Англии, Божьей немилостью» и заявил, что поскольку тот «намеренно и сознательно выдумывает ложь против величия моего Небесного Владыки, достойную лишь ничтожных червей, то я имею право, от лица Владыки моего, забросать его английское величество мерзостным дерьмом и втоптать в грязь его корону».
– Итак, – сказал я, призвав к себе Мора, – вы можете убедиться, на каком уровне находятся мудрствования Лютера. На уровне испражнений.
Мор вяло листал страницы памфлета. Даже в его невыразительных глазах отразилось удивление (и презрение), когда он прочел выражение «мерзостным дерьмом».
– Я хочу, чтобы ему ответили вы, – заявил я. – В том же стиле.
Он явно собирался возразить, но я оборвал его:
– Ниже королевского достоинства отвечать в том же духе, и уж тем более сие не пристало его святейшеству. Но подданные могут воспользоваться вымышленным именем. Таким, как, к примеру, ваша «Утопия».
– Ваше величество, но почему именно я? – На лице его отразилось страдание. – Если вам нужен лишь обмен ругательствами, то есть более искусные пасквилянты. Я и слов-то таких не употребляю и уж тем более не мыслю подобными категориями. Для меня это будут адовы муки, тогда как для кого-то другого – приятное развлечение. Позвольте мне служить вам в более уместном качестве.
– Нет. Ибо мне нужен человек, способный ответить Лютеру должным образом, в том числе и в самых непристойных выражениях. Наймите матроса, он подскажет вам бранные слова; но суть дискуссии требует вашего ума.
Он явно запаниковал. Я уже заметил, что, волнуясь, Мор обычно пощипывает большие пальцы. Оттого они частенько бывали в ссадинах и царапинах. Эти движения он не мог спрятать под законоведческой мантией, даже если сохранял невозмутимое лицо.
– Должны же у вас быть скрытые, возможно, неведомые вам самому склонности, – сказал я. – Попробуйте оживить персонажа, коему нравится пачкать стены в сортире. Дайте ему волю.
– Я стараюсь подавлять мою земную ипостась, милорд.
– Тогда позвольте ей поднять голову в последний раз.
Я смягчил улыбкой непререкаемость моего приказа.
Мор ответил удовлетворительно. В его «Отповеди Лютеру», написанной под псевдонимом Уильям Росс, утверждалось, что душа Лютера «переполнена мерзостью». Мор назвал его «более грязным, чем свинья, и более глупым, чем осел», «раболепствующим буффоном, бывшим монахом, ставшим на путь сводничества», «чей рот полон смрадных экскрементов» и пригоден только для того, «чтобы дотянуться прогнившими зубами лишь до задницы облегчающейся ослицы». Он призвал читателей швырнуть обратно в Лютеров «разъяренный рот, в эту поистине полную собачьего дерьма пасть все то, что способна извергнуть его заслуживающая осуждения гниль, и излить нечистоты всех сточных труб и сортиров» на его голову. Лютер, как и ожидалось, страшно разгневался.
– Вы порадовали меня, – сообщил я Мору. – И я награжу вас по достоинству.
Честно говоря, он не проявил особой оригинальности, просто и довольно скучно обыгрывая тему «дерьма» и «сортиров».
– Особенно вам удался образ облегчающейся ослицы, – добавил я.
Единственная заслуживающая внимания находка.
– Назначьте пособие Уильяму Россу, дабы конюшни его неизменно очищались от навоза, – ответил Мор. – Прошу вас, не связывайте мое настоящее имя и звание с этой отповедью.
– Но благодаря ей вы сами очистились от тайной скверны – выпустили на волю бесенка, вашу земную, телесную ипостась.
– О да, за это я могу поблагодарить вас, – печально произнес он.
– Грубая брань, ваше величество, – заметил Уолси, глянув на лежавшую на моем письменном столе «Отповедь Лютеру».
– Верно. Я несколько смущен тем, что за меня вступился такой защитник… кем бы он ни оказался.
Уолси понюхал ароматический шарик.
– Вонь литературного дерьма не перебьешь ни корицей, ни гвоздикой, – сказал я, – к сожалению…
– Да уж, нынче все, кому не лень, могут взяться за перо и заказать печатный оттиск, потому-то книжные лавки и заполонили дрянные пасквили. – Кардинал вновь потянул носом. – Слава богу, что вы успели подарить ваш труд папе Льву, а не этому… голландскому выскочке. И что благочестивый папа Лев спокойно почил, не увидев столь мерзкой перепалки и воинственных памфлетов.
Я прикусил губу, стараясь подавить усмешку.
– А чувства папы Адриана вас не волнуют?
На самом деле Уолси питал серьезные надежды на то, что после неожиданной кончины Льва римским папой изберут именно его. Он попытался купить императорские голоса в папской курии. Но избрали все-таки Адриана, епископа Тортосы, который воспитывал нынешнего императора Карла в его отроческие годы. По общему мнению, новый папа был святым человеком, образованным и неспешным, как «тортосская черепаха»[61], то есть вдвое медленнее обычного.
– Я незнаком с ним.
Уолси не рассказывал мне о попытке подкупа конклава. Но мы с ним продолжали тайно следить друг за другом. Неужели он узнал, что «Отповедь Лютеру» я поручил написать Мору? Надеюсь, что нет.
Пора перейти к насущному делу: для сбора денег в преддверии войны мне пришлось созвать парламент.
Да, Франциск нарушил договор о всеобщем мире, вторгнувшись в Наварру и отвоевав ее у императора Карла. И теперь тот призывал всех участников, подписавших в 1518 году соглашение, наказать нарушителя, как того требовали его условия.
– Какие налоги вы хотите предложить?
– Четыре шиллинга с фунта, ваше величество.
– Это же двадцатипятипроцентный налог! Они ни за что не согласятся!
– Доброе имя нашего королевства стоит большего.
Неужели он утратил разум и чувство меры?
– Нет, так не пойдет. Никогда не просите того, в чем легко отказать. Это создаст плохой прецедент.
Он помотал головой. Его подбородки заколыхались из стороны в сторону.
– Они не посмеют отказать, – произнес кардинал певучим голосом, уместным на торжественных мессах, которые он, кстати, больше не служил.
Не тогда ли у меня зародились сомнения в святости и мудрости папства? Если Уолси могли серьезно рассматривать как претендента на столь высокий сан… О боже, как хорошо, что я успел написать свою книгу в то время, когда моя вера еще оставалась незыблемой.
С парламентом вышло неудачно. Выдвинув предложение о сборе налогов, Уолси разразился возвышенными призывами к войне против нарушителя мирного договора, короля Франциска. Говорил он, как всегда, красноречиво. Пожалуй, ему не составило бы труда убедить птиц спуститься с кроны дерева, дабы послушать его рулады. Он заготовил ответы на любые возражения.
Но Мор, спикер палаты общин, предложил именно то, на что Уолси никак не рассчитывал: молчание. Он заявил, что по древней привилегии палата общин может хранить «на редкость упорное молчание» в ответ на любые происки иноземцев. И добавил, что сие должно вполне устроить Уолси: «Ввиду того, что лорд-кардинал недавно обвинил нас в легковесности речей».
Потрясающий прием. Уолси не оставалось иного выхода, кроме как покинуть собрание, признав поражение. На следующем заседании член парламента, один из кардинальских подопечных, тихо и спокойно высказался о том, что неразумно тратить деньги на межгосударственную войну, когда их можно с большей пользой потратить на подавление бунтующих у нас под боком скоттов и «заодно присоединить к владениям нашего короля Шотландию».
В результате мне разрешили ввести налог по одному шиллингу с фунта.
– А что за тихоня предложил присоединить Шотландию к нашей короне? – постфактум спросил я Уолси, когда рана, нанесенная его гордости, перестала кровоточить.
– Томас Кромвель, – ответил он. – Молодой человек из моей свиты. Он всегда начинает болтать, когда следует хранить молчание.
То есть кардинал попытался извиниться за него.
– А мне казалось, что отныне вы не считаете молчание золотом!