– Вы желали видеть меня? – спросил он мягким услужливым тоном.
Чересчур приторным, чтобы быть приятным. Это слегка испортило впечатление.
Я написал: «Сыграйте и спойте для меня ирландские песни. Те, что вам больше нравятся. И переведите их содержание».
Мор снял с плеча миниатюрную арфу, с которой обращался нежно, как с женщиной.
– Это диатоническая арфа с натуральными, сделанными из кишок струнами. На ней играют и простые мелодии, и баллады, называемые «cerdd dant».
Он задумчиво повертел головой, готовясь к игре.
– У нас в Ирландии любят старинные триады, – начал он, тронув струны арфы, и она издала мягкие, ласкающие воздух звуки.
Мне не понравились его триады. Они наводили тоску; нечто зловещее слышалось мне даже в шутливых строфах. Я неодобрительно покачал головой.
Он пожал плечами, очевидно не понимая, почему мне не захотелось слушать их дальше.
Взяв звучный аккорд, ирландец начал песню.
Какие странные чувства выражают ирландцы в песнях! Чего ради прославляют они в стихах блудницу под такую трогательную мелодию?
Я улыбнулся, признавая, что музыка меня очаровала. И оживленно кивнул в надежде услышать красивую балладу.
Арфа то игриво вздыхала, то издавала приятный переливчатый рокот.
Его голос спустился с неземных высот и утих вместе со сладкозвучной арфой. Настроение мое испортилось окончательно. Намеренно ли спел он эту жестокую балладу, в которой говорится о старости и страхе перед увяданием обманчивой телесной красоты? Только болван мог выбрать такую песню, чтобы развлечь больного короля. Она предназначена для тех, кто молод и здоров. Однако у парня, похоже, не было задних мыслей, так что ее можно считать завуалированным комплиментом.
Тем не менее у меня возникло ощущение, будто я во время великопостного ужина проглотил тухлого карпа. Я жестом велел ирландцу уйти. Нилл расстроенно нахмурился. Да, этому дикарю придется еще многому научиться при дворе. Он славно поживет у нас, заодно приобщится к цивилизации.
Оставшись в одиночестве, я устало откинулся на подушки и, стараясь ни о чем не думать, наслаждался ароматом яблоневых дров. Но на языке оставался горький привкус.
– Жестоко, – шевельнулись мои губы, но слово застряло в горле.
Ожидание продолжалось. Что ж, Господу угодно научить меня терпению и смирению… в постижении Его таинств. Поежившись, я закутал шею лисьим воротником. Надо выдержать это холодное и бесплодное бдение. А чем, интересно, занята Екатерина?
Прикованный к постели человек быстро выпадает из привычного распорядка, в котором, равно как и в смене дня и ночи, заключена мировая мудрость. Но больной может перестроить его по своему усмотрению, подобно тому как играющий с кубиками ребенок возводит и разрушает свои причудливые постройки.
У меня не было надобности копить силы для беспокойных дневных трудов, поэтому я спал вдвое меньше обычного. В Евангелии от Луки сказано: «…взошел Он на гору помолиться и пробыл всю ночь в молитве к Богу»[131]. Всенощные бдения вводили меня в странное состояние – казалось, я возношусь в заоблачные сферы, в царство Святого Духа. Я плавно спускался на грешную землю, когда за дверями начиналась утренняя суета. Вскоре появлялся Калпепер со своевременно нагретым дневным шлафроком, а потом сияющий юный Скарисбрик приносил на подносе обильный завтрак. Ночное противостояние с ангелами изматывало меня. Здоровые люди к утру чувствуют себя бодрыми, но я погружался в сонную вялость. О проклятое безделье, неплодотворная жизнь! Неудивительно, что лежачие больные с трудом идут на поправку.
Калпепер выглядел взволнованным и озабоченным. Он приносил мне одежду и старательно исполнял свои обязанности, но взгляд его зачастую становился отстраненным. Видно, мысли моего слуги были далеко… Однажды он вручил мне кожаную папку с изящным тиснением для хранения корреспонденции от наших иностранных послов. Она была оснащена чудными клапанами, карманами и особым отделением для воска и королевской печати. Он сам придумал и заказал для меня такой славный подарок.
Я похлопал его по руке и кивнул в знак благодарности. Как же мне надоела немота. Хотя я знал, что она пройдет – да-да, непременно пройдет!
Екатерина являлась сразу после службы, которую она ежедневно посещала в восемь утра. Моя благочестивая жена, зачем-то подражая многим придворным прелестницам, скрывала свою набожность, словно постыдную наклонность, которая могла выставить ее перед окружающими в невыгодном свете. В молодости чужое мнение имеет первостатейное значение.
А ведь после искренних молитв, обращенных к Создателю, она сияла неземной красотой и, конечно, прекрасно знала об этом. Я улыбался ей и, подняв руку, гладил по щеке. Вечерами (когда слуги зажигали камин и оставляли меня в покое) я обычно писал ей письма, рассказывая о моих размышлениях и любви к ней, отмечая ее очарование и привлекательность. Читая их, она вспыхивала от радости. Причем день ото дня (или то была игра воображения, вызванная моими расстроенными чувствами?) Екатерина выглядела все более румяной и игривой.
Итак, я старательно играл роль терпеливого больного. Но, по правде говоря, мне отчаянно хотелось сбросить ворох меховых накидок и одеял и вновь занять свое место в жизни и обществе. Долго ли, о Господи, долго ли мне еще терпеть?
В эти тоскливые дни меня, разумеется, не забывали. Часто заглядывал Уилл с новыми шуточками и сплетнями. Заходили и члены Совета с просьбой оценить их работу. В ту пору сформировался очередной тип государственников – эти были склонны к традиционализму. Церковники приносили мне на утверждение списки новых назначений, однако далеко не полные. И я развлекался, вписывая имена в пустые строки.
Все мои распоряжения исполнялись с особой тщательностью. Когда меня, мучимого головной болью, одолевала дрема, слуги задергивали шторы, превращая спальню в тихую ночную обитель. Солнце не допускали ко мне, как болтливого ребенка. Но дневной сон предвещал очередную бессонную ночь. О Господи, ну когда же, когда?
Замечу, что я перестал каждые пару часов напрягать голосовые связки. Дар речи не возвращался. Подобные попытки заканчивались лишь бессильным вздохом и полным молчанием.
Пролежав десять дней, я начал пениться, как взбитые яйца. Немота. Дни, превращенные в ночи. Как-то раз, после того как ушли Калпепер и Екатерина, а следом, мрачно откланявшись, удалился Уилл, кресло возле моей кушетки занял Кранмер. Он явился с пустыми руками, не захватив ни церковных свитков, ни документов, ни заметок по поводу составления английского молитвенника. «Книга общей молитвы» – так он намеревался назвать его, хотя в ходе перевода и подбора текстов натолкнулся на множество трудностей.
– Кое-кто начал бузить, – небрежным тоном, словно говоря о пустяках, произнес Кранмер. – В Линкольншире.
Я жестом велел ему продолжать.
– Похоже, какие-то отчаявшиеся бродяги сговорились встретиться на Помфретском базаре, – смущенно заявил он.
Чего смущаться, он же не виноват в их сговоре!
– На Севере много несчастных, чьи нужды никого не интересуют… – вяло закончил Кранмер.
Сколько их? Мне хотелось уточнить количество недовольных. Но попытка задать вопрос опять не увенчалась успехом. Рассерженно схватив перо и бумагу, я повторил вопрос письменно. Как обременительна постоянная зависимость от этих безмолвных средств общения!
– Сотни три или около того. Но сейчас все сообщения ненадежны. Обстановка меняется ежечасно.
«То есть к ним могут присоединиться другие, – добавил я про себя. – Значит, там образовался настоящий рассадник мятежников. И над их головами маячит корона шотландцев».
Охваченный гневом, я замахал руками. Отдубасив подушки, я принялся рвать их зубами. О проклятая беспомощность! Болезнь заперла меня в темнице собственного тела! В ярости я стал поколачивать сам себя. «Получай!» – мысленно вскричал я, с размаху всадив кулаки в предательское бедро. Мышцы съежились, словно перепуганные псы. Разевая рот и пытаясь зареветь, я мысленно призывал тело к подчинению. Ни звука не слетело с моих разгневанных уст.
Потерпев поражение, я настрочил Кранмеру указания: «1. Выяснить имена предводителей. 2. Прислать ко мне Суффолка. 3. Начать подготовку к боевым действиям против бунтовщиков».
Взяв записку, он поклонился и ушел. Я откинулся на спину, чувствуя себя закованным в цепи Прометеем. В наши дни речевые способности куда важнее мускульной силы. А меня сковала немота.
104
Я дал себе обещание не испытывать больше терпение Господа своими тщетными попытками прорвать криком глубокую тишину ночи. Хотя втайне надеялся узреть некое знамение, когда первый луч солнца расцветит радугой морозные узоры на окнах.
И вот с рассветом я вновь попытался оживить свой голос. Тишина.
Тогда я по-настоящему испугался. Мне же крайне необходимо вернуть дар речи – не ради собственного удовлетворения, а ради Англии! Но Господь по-прежнему не слышал моих молитв. А если Он не внял им до сих пор…
Приближался полдень. Ко мне явился Брэндон. Он сильно сдал, мысленно отметил я. Как отстраненно наблюдаем мы старение наших сверстников, словно нас может миновать чаша сия. Порой мы наивно полагаем, что бремя лет распределяется весьма прихотливо и на плечи бедного друга ложится двойной груз, тогда как самих нас годы почти не отягощают.
Я уже подготовил список вопросов, который и вручил ему. Он быстро пробежал его глазами. Под ними набрякли старческие мешки.
– Да, число бунтовщиков увеличилось. Утром я получил донесение. Хотя, конечно, это сведения четырехдневной давности… вы же понимаете, зимние дороги… – Он неодобрительно покачал головой и продолжил доклад: – Но, судя по всему, их пока меньше пяти сотен. Они затянули старый мотив, ваша милость. Те, кто хотел танцевать под него, уже сплясали джигу во время «Паломничества». И после него – в оковах и на виселицах.
«И тем не менее они нашли новых сподвижников», – подумал я. Нескончаемые ряды мятежников и предателей подобны вырастающим по весне сорным травам.
– Разрешите ли вы мне, ваша милость, подавить бунт?
Он сказал это из вежливости.
Я кивнул. Пора уничтожить их раз и навсегда. Выдернуть сорняки с корнем – и дело с концом. И ведь именно те края, охваченные смутой, я хотел посетить вместе с королевой. Опрометчивое решение… Но как же манил меня этот далекий Север, который в равных количествах порождал туманы и бунтовщиков!
– Следует ли применить крайние меры?
«Иными словами, желаю ли я быстрой и жестокой расправы?» – переиначил я немного его вопрос и жестом выразил согласие. Ибо мягкость по отношению к мятежникам зачастую влечет за собой большое кровопролитие.
Отвесив почтительный поклон, Брэндон удалился.
Я мог положиться на него. Почти полвека он был моей правой рукой. Но если силы покинут его, как меня – голос… что будет тогда?
Солнце поднялось выше, и изморозь на подоконнике растаяла. С Рождества дни уже заметно удлинились, хотя еще недостаточно для того, чтобы обратить в бегство воинство зимы. А на Севере холод и мрак задержатся дольше, до самого апреля. Старому вояке Брэндону нелегко придется в тех суровых краях. Чтоб им провалиться, подлым изменникам, из-за них я подвергаю опасности ближайшего друга, без чьих услуг Англия не может обойтись…
Я поскреб ногтем замерзшее окно. Если мне не под силу справиться с болезнью, то уж с такой мелкой неприятностью я легко справлюсь. Хоть погляжу, что делается на дворе.
Мне понадобилась салфетка, чтобы убрать снежную стружку и водные подтеки.
– Салфетка, – пробормотал я, и паж тут же подсунул ее мне под руку.
Я усердно протирал стекло, и вот оно заблестело, как зеркало, и я увидел заснеженный двор во всей красе.
– Ах, – удовлетворенно вздохнул я.
И вздрогнул. Я говорил, меня слышали! Ко мне вернулся голос.
– Благодарю, – самым спокойным тоном сказал я пажу.
Он ответил легким наклоном головы.
– Все отлично. – Я вслушивался в свои слова, словно их произносил кто-то другой. – Теперь вы можете идти.
Паж поклонился и послушно вышел.
Я остался один. Меня колотило от волнения. Перекрестившись, я прошептал:
– Благодарю Тебя, Господи. Ты услышал мои мольбы.
Подойдя к скамеечке для молитв, я поднял глаза к распятому Иисусу. Мне показалось, что он улыбается.
Почему Господь восстановил мою речь в столь пустячный момент – когда мне понадобилась салфетка для очищения замороженного окна? И ради этого Он освободил меня от немоты!
В моей душе зародился страх. Выяснилось, что я понимал Господа гораздо меньше, чем мне казалось.
Паж, разумеется, тут же разболтал всем, что король заговорил, и вскоре мое молитвенное уединение было прервано.
Считая, видимо, что я вполне здоров, советники обрушили на меня все отвратительные подробности северного мятежа. Утверждения изменников: король – пособник дьявола, король стал анабаптистом, короля преследуют души убиенных им монахов – граничили с богохульством. Кем же правит английский монарх?
– Среди моих подданных полно отъявленных грешников! – воскликнул я, отвечая на свой мысленный вопрос. – Лишь несчастные бездельники вынашивают в душах мятежные замыслы.
Я окинул взглядом самодовольные лица моих советников. Что с ними? Какие злобные умыслы таятся в их душах?
– Ничего, скоро они столкнутся с такими неприятностями, что у них не останется ни времени, ни сил потворствовать вздорному неповиновению!
«И вам тоже, господа, придется несладко, – подумал я, глянув на советников. – Юнцы, покуда есть крепость и здоровье, забивают себе головы бредовыми идеями, но я покончу с этим. Нам с Брэндоном подвластно все, старые вояки знают, как управлять государством».
– Все они будут казнены за измену, а летом мы отправимся на Север утешать вдов. Трава не успеет вырасти на этих могилах! А сыновьям бунтовщиков придется встретить нас с нижайшими поклонами. Пускай подавятся своей злобой. Пусть змеи шипят по норам, но не смеют высовываться. Я заставлю их…
– Ваше величество!
С видом полнейшего изумления в гостиную влетел доктор Баттс.
Еще бы, его царственный больной встал с постели как ни в чем не бывало!
– Я случайно услышал о вашем выздоровлении, – обиженно произнес он. – Почему вы не послали за мной?
Я долго досаждал ему, вызывал по любому поводу, просил ухаживать за мной, в страхе цеплялся за него, а когда недуг отступил, тут же забыл о его существовании. Так же люди обходятся с Богом.
– Извините меня, – сказал я. – Так, господа, вы можете удалиться, оставьте нас с доктором одних.
Придворные с явным облегчением выполнили мое распоряжение.
– Я услышал ваш голос еще с галереи, – сообщил Баттс.
– Господь даровал мне выздоровление.
– Это еще надо проверить. И в полном объеме. Разумно ли сразу пускать в галоп лошадку, которая чахла от болезни и топталась в стойле две недели? Постепенно, мало-помалу – вот путь, ведущий к крепкому здоровью.
Он осмотрел мое горло, проверил тоны сердца и ногу. Рана на бедре почти исчезла. Ее края подсохли и зажили, она превратилась в пустяковый шрам. Проклятая предательница! Такая же коварная, как мои северные подданные!
– Ваше сердце не готово к перегрузкам, – обеспокоенно заявил он. – Вам необходимо избегать волнений. – Он убрал слуховую трубку (по-гречески – стетоскоп) и улыбнулся. – Но должен признать, Господь явил вам милость исцеления.
Выдав еще несколько распоряжений относительно моего питания, питья и отдыха, он ушел по своим делам. Я вновь освободился из плена собственной немощи.
К тому времени, когда Брэндон добрался до Кембриджа, пришло сообщение о том, что мятеж исчерпал себя, израсходовав все свое топливо. Теперь Чарлзу не было нужды принимать суровые меры закона, и он вернулся к Пасхе, когда в Лондон уже ворвалась весна.