Американский Голиаф

Корнелиус Вандербильт подошел к Голиафу:

– А также извиниться перед вашим ископаемым за пошлое замечание Фиска. Этот человек дурно воспитан. Увы, в наше время даже камень не спасется от низости.

– Он же из-под земли, какая там низость, – сказал Чурба. – Хотя будь я на его месте, мне бы тоже не понравилось, если бы спустили флаг, а в трубы не дудели.

– Будем надеяться, этот большой парень лишился конца из-за эрозии, а не от удара саблей, – заметил Вандербильт.

– Этого уже никто не узнает, – ответил Джордж. – Здесь все, что было найдено. И больше никаких следов.

– Если при дальнейших раскопках недостающая часть выйдет на поверхность, позвольте мне оплатить восстановление. Это загладит любую обиду.

Бери пример с филантропа. Ты задолжал мне обломок, Джордж. Раз уж я умею колдовать, эту сироту стоит воссоединить с семейством. Мы только начали знакомиться.

– С наступающими праздниками, – сказал Вандербильт. – Теперь я должен присоединиться к своим товарищам.

– Позвольте пригласить вас в сад Нибло, – провозгласил Ф. Т. Барнум, – каковой, я уверен, станет эффектным противоядием от происшедших ранее неудобств и неприятностей. Увидите, мы настроены куда легче, чем Бут со своей театральностью. Барнум, как всем известно, посвятил свою жизнь низвержению сурового и занудного практицизма, обращающего повседневность в арестантские цепи. Относясь со всей серьезностью к моему исполину, я не знаю ничего более серьезного, нежели развлечения… Прежде чем вы познакомитесь с Титаном, позвольте напомнить, что мне приходилось наслаждаться обществом самых разных исполинов. Работа не маленькая, прошу простить за каламбур. Среди них мосье Биэн,[74] уроженец Бельгии; полковник Рут Гошен,[75] польский еврей, выросший в Аравии, как утверждал он сам, или вскормленный алабамской рабыней, как настаивали прочие. Среди них Мартин Ван Бурен Бейтс, женившийся на моей любимой Анне Хелд[76] – женщине, безусловно, исполинской внушительности. Все эти аномалии природы были представлены Америке моими стараниями, а потому я полагаю, у Барнума хватит квалификации отличить настоящего исполина от убогой копии… Через секунду вы увидите уникального представителя рода великанов, каменного колосса, который старше годами даже меня самого. При всем моем легкомыслии, друзья, я рискну внести в эту восхитительную игру серьезную ноту и признаюсь вам, что никогда ранее Барнум не был столь тронут и очарован какой-либо личностью или предметом, как я тронут и очарован сей окаменелостью – настоящим подарком от прошлого настоящему. Титан свидетельствует, говорят ученые: наша обожаемая страна, ныне вновь единая, некогда была первым садом человечества. А значит, все, кто, ступая по этой земле, сыграл в ее истории свою роль, бессмертны даже более, чем Эдвин Бут, хотя мистер Бут, учитывая все потрясения последнего времени, может категорически не согласиться… Барнум просит вас лишь об одном: познакомившись с каменным человеком, подарите ему минуту молчания. В этот миг вслушайтесь, и я уверен, вы услышите слова удивительнее и сильнее всех тех, что переносит на столь великое расстояние атлантический кабель. Из столетия мифов и легенд придут они по проводам мудрости, проложенным под океаном времени. Представление начинается!

Барнум исчез за толстым и тяжелым занавесом – много толще и тяжелее, чем у Джорджа Халла. Вместо Чурбы Ньюэлла, с его цинковым громом, избранную публику развлекал серенадой квинтет музыкантов. Занавес раздвинулся, открывая пейзаж, залитый цирконом, однако вызывающе пустынный.

Вулкан, похожий на кусок печенки, выпускал в серое фланелевое небо натуральный дым. Единственными обитателями этой доисторической местности были черные зазубренные камни.

– Давным-давно в мир, не знавший солнца, явился исполин и принес шар света… – загундосил невидимый диктор после того, как квинтет Барнума взял мрачный аккорд. – Встречайте могучего Титана, слугу Всевышнего и повелителя людей!

В костюме пастуха, волоча за собой большой оранжевый шар, появился Генерал-с-Пальчик. Он взмахнул палочкой, и шар вырос до размеров солнца, затем упал, подпрыгнул и с шипением сдулся.

Зрители зашумели, захлопали, Генерал поклонился.

– Минуточку, Генерал-с-Пальчик, – остановил его Барнум, вторгшись на сцену, – у нас в зале элита Нью-Йорка. Они пришли в твердой уверенности, что увидят исполина, а не червяка.

– Именно так, мистер Барнум, – ответил Пальчик. – Я – настоящий Кардиффский исполин, у меня сертификат Ральфа Уолдо Эмерсона, заверенный самыми выдающимися экспертами. Вы сомневаетесь в моей подлинности? Если так, помашите моей палочкой над самой выдающейся вашей частью, под которой я понимаю ваше самолюбие.

– Вы похожи на недоразумение в сорок дюймов, вам ли измерять человеческое самолюбие?

Выудив из-под мешковатого балахона измерительную ленту, Пальчик обхватил кольцом ляжку Барнума:

– Дляваших измерений этой ленты хватит.

– Вы не просто червяк, а кольчатый, – сказал Барнум. – Я требую показать нам исключительно истинного Титана, а не то поплатитесь головой.

– Но вы же обещали этим добрым людям, что представление будет бесплатным.

– Знаю я вас, Мальчик-с-Пальчик. Барнума не обманешь. Зрители ждут чудес, а не пузырей. Предлагаю вам уступить сцену тому, кто ее достоин.

– Если вы постоите у кулис, они подумают, что я – Титан, – заартачился Пальчик. – А не хватит размера Генерал возьмет выправкой.

– Нахал вы, а не генерал. – Подхватив Пальчика под мышку, Барнум утащил его за кулисы.

Перечеркивая сцену, опустился второй занавес. Опять заиграл квинтет, опять заговорил диктор:

– Финеас Т. Барнум счастлив представить… величайшее ископаемое… знаменитого каменного человека из Кардиффа… идеального, исключительного, истинного… Титана!

Титан явился в громыхании шестерен – выкатился вперед по невидимым рельсам.

– Они аплодируют куску цемента, – сказал Барнуму Пальчик.

– Они аплодируют себе, – сказал Барнум. – Исполинам ничего не стоит поверить в исполина. А в нашего особенно.

Как и раньше, зрителей пригласили встать со своих мест и подойти к Титану поближе. Они смотрели и щупали, заглядывали в уши, совали пальцы в ноздри, пожимали каменные руки, водили ладонями по сухожилиям и ногтям на ногах, дивились мускулам.

– Признаться, я в растерянности, – сказал мэр Оукли Холл.

– Это хорошо, что вы признаетесь, – ответил Вандербильт.

– Не считая флага, исполины одинаковы.

– Пусть Фиск опять его поднимет, посмотрим, есть ли разница, – предложил Джей Гулд. – Как бы ни были похожи мужчины, одна штука у каждого своя.

– Здесь же дамы, – напомнил Карнеги.

– В этих вещах они разбираются лучше нас, – ответил Гулд. – Эй, Сьюзен Энтони, окажите нам услугу.

Шагнув вперед, храбрый издатель «Революшн мэгазин» спустила флаг.

– Вы только посмотрите! – воскликнул Вестингауз – Целый, как заказано, самое то, чтобы породить расу исполинов.

– Значит, они и вправду были как в той молитве? – спросила мисс Энтони.

– В Вайоминге, я слыхал, женщинам пока что не дали права голоса, – ответил Гулд.

– Сомневаюсь, что исполины боятся женской эмансипации, – парировала миссис Гарриман.

– Да, но они боятся женских эмоций, – ответил Морган.

– Мы обещали Барнуму минуту молчания, – напомнил Вандербильт. – Тишина пойдет нам на пользу. Я бы предложил закрыть глаза и склонить головы – полагаю, сии мощи достойны большего, нежели грубый гогот.

– Хорошая мысль, – поддержал Эдисон. – Даже люди науки должны время от времени рефлектировать над своими рефлексами.

– Я занимаюсь этим каждое утро, – сказал Билл Твид, – а после заливаюсь джином, чтобы забыть все, что мне рефлекторно померещилось.

Который из исполинов заслуживает вашей лояльности? Я камень. Мои предки – камни. Каменными глазами и ушами я вижу и слышу с такой ясностью, которую вы не в состоянии представить. Как и нашего хозяина мистера Барнума, меня забавляет мой вид. Но поскольку Титан стар, как Бог, и умирает от скуки, его трудно чем-то удивить. Он знает все ваши шутки. Правду сказать, единственная моя услада – перемены. Я принимал множество форм, но никогда столь нелепых, как нынешняя. Эти ваши тушки осмелились признать меня своим – и смех и грех. Спасибо за веселье, впервые за тысячу лет. А теперь новость. Ваш мир обречен на угасание. Солнце, что дает вам жизнь, сожрет вас, как свинья, а после превратит в газ. И ваша, и моя судьба – закончить свой век небесной вспышкой. Поразительнее всего слухи, что такие хрупкие существа, как вы, сумеют, если повезет, зацепиться за звезды. Таким образом ваша порода избежит уничтожения и, подхватив камешки, а может, память скал, удерет в новуюгалактику. Из-за сей крупицы надежды я весьма и весьма заинтересован в вашем выживании. Даже Титан не желает забвения. А поскольку наши судьбы предопределены и неразделимы, ими стоит заняться. Ирония же вот в чем: дабы появилась надежда все это вынести, нужно ускорить затухание. В комфорте вы будете только жрать, спать и совокупляться. Страх и ненависть пробуждают ваши лучшие таланты. Чтобы вы ожили, планета должна содрогнуться. Потому я говорю вам: помогите! Как это лучше сделать? Ваши мудрецы уже знают. Отвергайте удовольствие в любой форме. Пьянство, курение, чревоугодие. Соединяйтесь только для продолжения рода. Кайтесь, бичуйтесь, упражняйтесь порезвее, пока боль не назовется счастьем. Награда за такую жизнь – невиданный выброс чистой энергии, достаточный, чтобы превратить ваши города в перемалывающие плоть динамо-машины и токсичные башни, полные перепуганных работников. Призывайте ваших граждан к вселенскому братству, но каждого трутня держите отдельно, как зародыш в банке с образцами. Предоставьте им мирно плыть сквозь иллюзию прогресса. Лелейте схожесть, корректность, промывайте сознание. Поощряйте накопительство. Приделайте глаза ящикам, чтобы выслеживали несогласных. Услышав смех, давите его до визга. Натравливайте расу на расу, пусть воняет воздух. Объявите паранойю лекарством от рака. Испортите все, и быстро. Заставьте ученых найти способ унести вас от той роскошной грязи, которую породит ваше великолепие. Когда с деревьев закапает кислота, вы обретете настоящий Эдем. Ибо истинная Книга Бытия воспевает отвагу тех, кто ищет крупицу лучшего в иной вселенной, там каменный бог будет велик и недоступен. И конечно, пока вы готовитесь к этому восхитительному переезду, не забывайте увеличивать прибыль, уменьшать налоги и беречь детей от грязи и дурных мыслей. Титан понятно излагает?

Барнум приказал квинтету играть бодрую мелодию, но гостей не интересовали танцы. Сад Нибло быстро опустел.

Музыканты разошлись, и Барнум, оставшись наедине с Титаном, вдруг почувствовал себя затасканным, как собственные остроты. Вечер выпотрошил его, оставив одну угрюмость. Барнум сидел в одиночестве, сталкивая друг с другом вопросы о смысле и о цели, размышляя, как бы провести с ощутимым толком годы своей осени. Совсем недавно Дж. П. Морган, отведя его в сторону, поинтересовался, с тем ли же пылом, что и чужие развлечения, лелеет Барнум свои политические амбиции. Ф. Т. выдавил из себя короткий ответ, после чего Морган сообщил по секрету, что имя Финеаса Барнума с большой любовью упоминалось на текущей дискуссии о подходящем кандидате в соперники Гранту. Тут в пределах слышимости появился Зипмайстер из «Горна», и разговор пришлось прервать.

– Отнеситесь к моим словам со всей серьезностью, Ф. Т.

– Да, спасибо, Дж. П., непременно.

Когда-то он весьма живо представлял себя в Белом доме; образ, потускневший было после проигранных выборов в конгресс, обретал теперь свежие краски. Барнум знал, что у него вполне президентский склад ума. Он похож на отважного капитана, способного привести кренящийся государственный корабль в надежную гавань. Но – как спросил его однажды нахальный репортер – отдадут ли американцы голоса за национальный символ надувательства?

– Может, да, а может, и нет, – прошептал вслух Барнум. – Поздно рисовать на леопарде новые пятна.

Никогда не поздно учить старого пса новым трюкам. Что? если Принц Надувательства превратится в друга детей? Кто не любит ребятишек? Цирк, Барнум, – вот твой выход. Дерзкий и чистый блеск. Родительское счастье. Отличный способ запугать хнычущих малюток и утопить их в избытке чувств. А заодно продать сладкую вату, чтобы розовели щечки. Говори о служении обществу! Отличный наряд для публичной персоны. И клоуны в день выборов. Отец Барнум – наш президент! Мы вместе въедем в историю. Титан – со слоном на широкой спине, ты – на спине травмированного детеныша!

Явился Генерал-с-Пальчик, застегивая пальто луковичного цвета с лисьим воротником.

Тяжелый день, импресарио. Полагаю, мы заслужили право на вечерний стаканчик.

– Я думал, вы знаете, Пальчик. В последнее время я стараюсь воздерживаться. Желаю вам того же, это полезно для печени и психики. А также ради детей.

По крайней мере половина до него дошла. Замечание о добродетели и трезвости было рассчитано лишь на публичную позу. Разумеется, не на позицию. Я-то думал, высокие гости будут на высоте. Что за идиоты! Неудивительно, что обошлось без оваций.

Акли, Айова, 24 декабря 1869 года

– Преподобный расстроится, когда узнает, что вы его не застали, – сказала Саманта Турк Барнаби Раку. – Он слишком увлечен семинарией и подготовкой к Рождеству. Напрасно вы не предупредили.

– Визит невозможно было предсказать заранее. Как я уже говорил, исследую одну историю, а потому катаюсь, словно бильярдный шар, куда толкают факты.

– А можно спросить, что именно вы исследуете?

– Конечно, миссис Турк. Кардиффского исполина.

– Да, я могла бы и сама догадаться. Понятно, отчего вы стали искать моего Генри. Вам наверняка известно, какое это удивительное совпадение, если только это и вправду совпадение: каменного человека нашли вскоре после того, как преподобный Турк объявил о своем прозрении.

– Я прочел его работу с большим интересом.

Гостиная Турков представляла собой смесь часовни с вигвамом. Образы Христа и апостолов соседствовали на стенах и столах с оленьими кожами и шапками из перьев, стрелами в колчанах, луками, расшитыми поясами, рогатыми масками, одеялами и коврами из медвежьих шкур. Если бы милая дама, что сидела сейчас за столом напротив Барнаби, вдруг схватила томагавк с намерением снять с гостяскальп или взялась крестить его «Эрл-Грэем», он не так уж удивился бы. Барнаби откусил кусочек лакричного печенья, запил чаем. «Нет бы, – подумал он, – сжевать сухожилие буйвола или выкурить трубку с перьями».

– Очень вкусное печенье, – сказал он.

– Рада, что вам нравится. Рецепт еще из Бингемтона из коллекции моей матери.

– Из Бингемтона? В штате Нью-Йорк?

– Да, там был мой дом. Приходится далеко уезжать, чтобы найти себе место по нраву.

– Да, конечно, – согласился Барнаби. – И у вас остались в Бингемтоне родные?

– О да, – кивнула Саманта. – И весьма известные. Моя девичья фамилия Халл. Вам не доводилось слышать о сигарной компании «Саймон Халл и сыновья»?

– Я не просто слышал, но был у них в магазине. Меня там обслужила очаровательнейшая женщина.

– О, это, должно быть, Анжелика. Мир тесен. Она жена моего брата, Джорджа Халла.

– Подумать только! Это к разговору о совпадениях.

– В том, что нашли Кардиффского исполина, никакого совпадения нет – такое у меня чувство, – сказала Саманта. – Тут дело скорее в синхронности. А ею руководила высшая сила. Как я могу думать иначе? Ведь эта замечательная окаменелость стала купидоном для меня и преподобного Турка. Мы поженились совсем недавно, знаете. И это же самое поразительное ископаемое дало Генри мощную основу для проповедей. Мистер Рак, вы поверите, если я скажу, что каменный человек тоже мой родственник?

– Простите, не понял.

– Да, мойдальний кузен, почему бы нет? Конечно, я не всерьез. Но его нашли в Кардиффе, на ферме, принадлежащей УильямуНьюэллу, моему кузену по линии отца Саймона. Еще одно доказательство мастерского плана Господа.

– Чурба Ньюэлл? Но ведь я его знаю.

– Не может быть!

– Совершенно точно, – подтвердил Барнаби. – Я ездил в Кардифф с поручением «Горна». Встречался лицом к лицу с Чурбой и его ископаемым.

– Мир тесен. Я сама жду не дождусь, чтобы посмотреть на каменного человека, преподобный тоже. Мы собираемся в Нью-Йорк. Халлы пригласили взглянуть на их новый хумидор. Не считая Джорджа и Анжелики, я не видела родных со дня похорон моего первого мужа, упокой Господи его душу. А у преподобного Турка есть дела с его новым издателем.

– Джордж Халл с Анжеликой приезжали в Акли?

– Почти два года назад. Tempus fugit.[77] Милый Джордж. Как он был скептичен, когда Генри со всем своим пафосом заговорил о священном прошлом нашей страны. И не только Джордж. Позвольте сказать вам, мистер Рак, многие не скрывали враждебности к той вдохновенной теории, которую теперь можно считать доказанной. По этой земле ходили исполины, эта земля была у них под ногами.

– Должно быть, нелегко пришлось вашему мужу.

– Как сказать. Сам он ни в чем не сомневался. С другой стороны, моя убежденность была не столь тверда, но я не поддавалась сомнениям. В свете открывшегося позже я рада, что так вышло.

– Миссис Турк, я знаю, это странная просьба, но нет ли у вас случайно ферротипа Джорджа Халла и его миссис?

– К счастью, есть. Фотограф из Форт-Доджа снял нас втроем, вышел довольно милый портрет. Он не очень нам льстит, потемнел со временем, но я берегу его как память.

– А можно взглянуть?

– На пианино, – сказала Саманта, – В серебряной рамке.

В первый раз Барнаби Рак увидел Джорджа Халла: тот позировал с сигарой во рту, стоя между женой и сестрой.

– Похоже, эта картинка делает честь всем троим. Он сильный человек, ваш брат. Но должен сказать, миссис Халл совсем не похожа на ту женщину, которую я помню. Это Анжелика?