Бриллианты безымянной реки

– Почему?

– Пакость какую-нибудь надумаешь.

– Я вот думаю, не мамаша ли ты нашего Георгия? Уж больно не похож он на своих сестёр. У обеих глаза чёрные, цыганские, а у него такие ж, как у тебя – голубые.

– Пакость подумал. Пакость сказал!

Тщательно обнюхав обе штанины и обувь гостя, псы удалились за полог тордоха.

– Зима минула. Весна настала. До следующей зимы не жди новостей, – строго произнесла Аграфена.

– Принесла, – обречённо отозвался Архиереев.

Несколько мгновений женщина внимательно смотрела ему в глаза, а потом отвернулась, разочарованная.

– Плохие у тебя новости. Скучные.

– Новости из самой Москвы, – на всякий случай пояснил Архиереев.

– У меня две русские дочери на руках. Обеим нужны мужья. Я ищу. Тут работы много. Осипу трудно со всем справляться. Сушняк валить. Дрова пилить. Воду носить. Охота. Рыбалка. Всё он один. Нужны помощники, а ты «Москва, Москва»!

– Жить в верховьях безымянной речки? Да ни один мужик на такое не согласится, если только он не природный тунгус, как ты.

– Неправда твоя. Вот наш Георгий русский, но всей душой любит эти места. А что до моего сына… то русские говорят: «Пусть земля ему будет пухом…»

Она хотела сказать ещё что-то о своём родном сыне, но Архиереев поспешил перевести разговор на безболезненную тему.

– Георгий? Русский? Любит? – с задором заядлого спорщика проговорил он. – Да любой, если только он не геолог, попав сюда, через неделю сбежит. Да и когда ж Георгий здесь последний раз живал? Не тогда ли, когда его олень Осипа лягнул и он два месяца валялся в твоём тордохе со сломанной ногой?

Задорная ирония Архиереева нимало не смутила Аграфену.

– Геологов-бродяг нам не надо, а любого другого, если в небо вздумает взлететь, за пятки ухвачу, если под землёй вздумает спрятаться – за волосы назад вытяну.

– Помнишь Клавдия Васильевича Цейхмистера?

– Двуногий, у которого лицо сзади? Технорук? Как же такого забыть? Поняла. Ты о нём пришёл говорить.

Архиереев горделиво приосанился. Аграфена фыркнула.

– Он звонил мне из самой Москвы!

– Неужто опять захотел пожить при коммунизме?

– Не он сам. Но у него есть сынок.

– Тоже геолог?

– Гидролог…

– Не вижу разницы.

– Студент-дипломник.

– Бай баянай скормит его потроха лесным зверям.

– Он приедет в Ч., чтобы осмотреть памятные места, связанные с молодостью своего отца.

– Бабушка Аан Чаалай спрячет его кости в вечной мерзлоте.

– Разрешишь привести его к тебе?

– Зачем? Коммунизм был на том берегу Госпожи Бабушки Вилюй. – И она махнула посохом, безошибочно показывая в направлении Ч. – Там на камнях сидели в палатках. Каждый делал свою работу. Пищу и кров делили по справедливости. Все были сыты, никто не мёрз, никто не имел излишка.

– Может быть, он понравится Мире… – настаивал Архиереев.

– Я родилась в долине Бабушки Госпожи Чоны. Но не там, где бурная вода бьётся о камни и на лодке не проплыть. Мать родила меня в долине, которой больше нет. Окруженная высокими скалами, уютная и плодородная, она кормила людей и их скот. Гора Туой-Хая, некогда огнедышащая, приютила посёлок и дала ему своё имя. Окаймляющие долину холмы со всех сторон защищали Чонскую долину от пронизывающих ветров Муус Кудулу Далая – Ледовитого океана. На ровном днище Чонской долины было много больших и малых озер, вокруг которых располагались прекрасные покосные угодья. Трава по пояс. В Туой-Хая я встретила и моего Осипа. Он стрелял уток на ближнем озере только тогда, когда под выстрел попадало не менее двух штук. Как-то я услышала два выстрела, а он принес шесть убитых уток. Рыбу из реки черпали вёдрами. Местами на прижимах реки с быстрым течением елец стоял такой плотной массой, что дно реки смотрелось с лодки черным: множество ельцов стояло впритирку один к другому, затемняя дно. А потом пришли двуногие, у которых лица сзади, и моя долина была затоплена. Ушла на дно гнилого озера…

Она замолчала, опустив голову на грудь. Костяная трубочка выпала из разомкнутых губ. Неужто готова расплакаться? Архиереев помнил Аграфену молодой, с огромным младенцем у полной груди, но и тогда она не отличалась плаксивостью. Не раз слышал он и её сетования на обычное советское разгильдяйство. Как и в других местах СССР, гигантизм в гидростроительстве на Вилюе привел к гибели Чонской долины. Неужто сейчас Аграфена расплачется? Архиереев суетливо подобрал костяную трубочку, очистил от налипших хвоинок, с поклоном подал хозяйке. Тут же спохватился, вспомнив о припасённых подарках. Суетился, доставая из рюкзака пакетики бисера, цветные нитки, моток золотого шитья, деревянные пяльца и игольницу. Тут же оказался и пакет леденцов, завёрнутых в яркие фантики – это для Миры. Аграфена благосклонно приняла подарки.

– Довольна? – заискивающе спросил Архиереев. – Ну что, каков я, по-твоему?

– Ты – русский, – тихо отозвалась Аграфена.

– А лицо? Лицо-то спереди или сзади?

– Ты – человек, у которого лицо спереди. А Цейхмистер – погубитель моей родины.

– Но сынок-то его не таков. Да и не родной он Цейхмистеру. Может быть, на что-нибудь он тебе и сгодится?

Аграфена, подняв голову, снова пристально уставилась на него. Смотрела долго, изучающе, и у Архиереева достало мужества выдержать этот взгляд.

– Ты, Савва, хитрее любого саха. Во сто крат хитрее.

– По преданию, саха – полубоги. Куда уж мне…

Аграфена не обратила внимания на его слова. Нашлось занятие поважнее: она выбила пепел из своей трубочки прямо на ладонь и долго рассматривала его, поворачивая руку так и эдак. Архиереев терпеливо ждал, когда она снова заговорит.

– Ответ получен, – проговорила Аграфена наконец. – Богини Верхнего мира, который чист, как помыслы его обитателей, смотрят на тебя с одобрением. Богини Аан Алахчин, оберегающая цветущую Природу, Богиня Ахтар Айысыт, умножающая род двуногих, Богиня Исэгэй Иэйэхсит, покровительствующая двурогим животным одобряют наши намерения. Веди сюда сына Цейхмистера, но лицо его всю дорогу должно быть обращено назад. Недоумеваешь? Тогда скажу понятней для тебя, русский. Посади гостя на оленя за спину Осипу. Пусть так добирается, чтобы не нашёл назад дороги. Постой! Как добился своего, так сразу и бежать?!!

Услышав последние слова, из тордоха, тотчас явились обе собаки, уселись ошую и одесную[5] Архиереева, ровно часовые, уставились на гостя пронзительными, как у хозяйки, голубыми глазами.

– Что ещё угодно Госпоже Бабушке? – с угодливой ласковостью спросил Архиереев.

– Не награждай титулами. Как говорят русские, не по Сеньке шапка.

Однако она улыбнулась и тот час же вытащила невесть откуда небольшой кожаный мешочек. Так факир вытаскивает из своей шляпы кролика.

– Половину тебе в обмен на подарки. Половину Георгию отдай. Георгий кладёт это в спичечные коробки, но у меня коробков нет. Вот нашила мешочков из замши.

Архиереев принял мешочек, помял его пальцами, почмокал.

– Неужто Осип тоже занялся этим?

– Прошлый раз Георгий был здесь с друзьями. Какие-то начальники из Мирного. Мне невдомёк зачем они ему. А так – рыбу удили. Осип показал им, как бьют уток. Всё бы ничего, да пили много, шумели, балагурили.

– Лица сзади или спереди?

– Да кто их разберёт? Пьяные.

– Целыми убрались? – не удержался от иронии Архиереев.

– Убрались. Да Гоша добычу забирать не стал. Остерёгся. Осторожный он. Умный. Вот его добыча. Тебе доверяю.

– Доверяешь? А камушки-то мелкие. Чай, все можно за щекой спрятать.

– За щекой спрятать? – Аграфена хрипло рассмеялась. – Человек ты или бурундук? А может быть, ты белка, капитан? В Чёрной Тайге каждый под присмотром Бай Баяная и Господина Эhэкээн. Те считать не умеют, но вора от честного человека отличают.

Архиереев заулыбался, топорща жёсткие усы.

– Спрячу в потайной карман. Жена мне его к фуфайке приделала ещё в те поры, когда я в Иркутск ездил.

– Правильно. – Аграфена устало кивнула. Архиереев заметил, как тяжело она опирается на посох. – Иркутск не Москва, но, толкуют, ворья и там в достатке.

Сказав так, она попятилась к тордоху, и его полог словно сам по себе отодвинулся, давая ей дорогу.

– До свидания! – проговорил Архиереев, адресуясь скорее к шкуре лося, служившей пологом для жилища Аграфены, чем к самой его хозяйке.

* * *

Архиереев решился развязать мешочек Аграфены, лишь усевшись в лодку. Его слегка покачивало на потревоженной лёгким ветерком глади, когда он высыпал на ладонь неприглядные кристаллики величиной с чечевичное семя или чуть крупнее. Из всех – а их было навскидку не менее двух дюжин – только один слегка поблёскивал неправильными гранями, да ещё один казался рубиново-красным. Неказистые кристаллы странным образом завораживали взгляд. Необработанные, они тем не менее обладали колоссальной притягательной силой. Хотелось рассматривать их, пересыпая с ладони на ладонь. Хотелось греть в горсти так, чтобы грани впивались в ладонь. «Один корунд, а остальные… Ах, крупные какие!» – пробормотал Архиереев.

Глава 2

«На удочку насаживайте ложь и подцепляйте правду на приманку»[6]

Моя мать вернулась в Москву летом 1953 года, держа меня, как она выражалась, за руку. Из-за хронического недоедания я был рахитического сложения, крайне слабым трёхлеткой, который и ходил-то с трудом. Но и мои жалкие 12 килограммов матери нести на руках было не под силу.

По преданию, мы прибыли на поезде Воркута – Москва на Ярославский вокзал с одним небольшим чемоданом, вмещавшим всё наше имущество. С точки зрения какого-нибудь нувориша, мы были бедны как церковные мыши, однако моя мать, судя по всему, всё-таки располагала некоторой суммой денег. Возможно, именно по этой причине с вокзала она сразу направилась в продовольственный магазин. И не в какой-нибудь гастроном или булочную, но на одну из центральных московских улиц, в знаменитый гастроном, некогда принадлежавший буржую Елисееву.

Моя мать знает толк в еде и нарядах – это первое, что я осознал в жизни. Не удивлюсь, если прямо из Елисеевского гастронома она направилась бы вниз по улице Горького к ЦУМу и ГУМу. Однако этого не случилось по вполне понятной причине: в Елисеевском гастрономе моя мать встретила Цейхмистера. Можно ли назвать ту встречу судьбоносной? Наш семейный хроникёр, он же мой жестокий просветитель, присутствовавший при той встрече, в самых ярких и прочувствованных выражениях описал мне полупустой торговый зал Елисеевского. С той поры интерьер его мало изменился, если не считать возникших в последние годы огромных очередей. Итак, моя мать встретила Цейхмистера у колбасного, кондитерского или какого-либо иного отдела – об этом история умалчивает, но семейный хроникёр упомянул звук пощёчины, взлетевший к высоким сводам и последовавшие за ним гортанные крики моей матери: «Иуда! Злодей! Предатель!» Мама хватала Цейхмистера за лацканы пиджака, сбила с его головы шляпу. Я плакал, цепляясь за её не по московской погоде слишком тёплое пальто. И ещё хроникёр утверждает, будто продавщица отказывалась отпустить провинциальной нищенке товар до тех пор, пока та не покажет ей деньги.

А потом Цейхмистер, нагрузив две авоськи самой лучшей снедью, проводил мою мать и меня на квартиру к каким-то своим знакомым, сдававшим желающим чистую и светлую комнату. По преданию, за снедь и квартиру мой будущий отчим заплатил из собственного кармана.

Я не помню воркутинской нищеты и холода. В памяти не сохранились адрес и убранство чистой и светлой комнаты, в которой мы с матерью жили первые недели по возвращении из Республики Коми. Но я помню леденцового петушка на деревянной палочке, изумительного вкуса, солнечного, оранжевого цвета птицу, купленную для меня Цейхмистером в Елисеевском гастрономе в тот мой первый московский день.

Впоследствии я много лет считал Цейхмистера своим отцом.

* * *

История с пощёчиной в Елисеевском гастрономе стала мне известна со слов совершенно постороннего человека. Человек этот имеет неприятное свойство быть обиженным на судьбу. Уже старик, в свои пятьдесят лет не поднявшийся по служебной и научной лестнице выше младшего научного сотрудника, он, по-видимому, завидовал матери и её Цейхмистеру. Действительно, они производили впечатление не только вполне благополучной, но сказочно счастливой пары. Так продолжалось до моей встречи с упомянутым хроникёром и последующего отъезда в места не столь отдалённые.

Встреча с ним состоялась в курилке института «Гидропроект», куда я, дипломник геофака МГУ, забрёл в ожидании конца совещания. Да, да, научным руководителем моей дипломной работы являлся один из научных сотрудников института «Гидропроект», сотрудник лаборатории Цейхмистера. Собственно, именно научная карьера меня интересовала постольку-поскольку. Цейхмистер хотел скроить из меня учёного, а потом навязать зарплату в 120 рублей в месяц с перспективой когда-нибудь получать 180. Я же думал о другом. Москва была, есть и останется новым Эльдорадо, где можно в лёгкую выкручивать и 400, и даже 800 рублей в месяц. А может быть, и больше. Вообще любые суммы. И сам Цейхмистер и достопочтенный папаша моей подруги Канкасовой по этой части большие мастаки. Но пока мне приходится, выполняя их указания, катиться по рельсам советской добропорядочности, не уклоняясь с заданного старшими курса.

Оказавшись в довольно большой, скудно обставленной и ужасно задымлённой комнате, я сразу заметил несколько знакомых лиц. Научные работники потеснились, давая мне возможность расположиться на одном из диванов. Со мной была книжка. Кажется, некогда нашумевшая повесть Ильи Эренбурга «Оттепель». Издание 1954 года в мягкой обложке. Моя мать, всегда неукоснительно следовавшая за всеми модными веяниями, после возвращения из ссылки сумела собрать довольно внушительную библиотеку. Собираясь в дорогу, я почему-то схватил именно эту книжку.

Путь от нашей квартиры на Ленинском проспекте до развилки Ленинградского проспекта и Волоколамского шоссе, где находится институт «Гидропроект», неблизкий и в дороге я, как и многие москвичи, читал какую-нибудь беллетристику. «Оттепель» показалась мне скучноватой – надуманные переживания, немотивированные поступки героев, опостылевший дух коллективизма, когда роль отдельной личности низводится до нуля, бескорыстие и целомудрие – экая небывальщина! Одним словом, серая, скучная жизнь неестественно добродетельных людей, чувствующих себя счастливыми при мизерной зарплате и в ужасных жилищных условиях, когда в центре Москвы, буквально в пределах Садового кольца, ещё сохранились жилые дома без горячего водоснабжения. Всё это казалось странным и полностью противоречило моим амбициям. Я-то готовил себя к блестящей карьере, а блестящая карьера помимо идей это в первую очередь деньги. И не такие деньги, на которые тянешь лямку от зарплаты до зарплаты. Тем не менее я прочитал большую часть книги, оставалось дочитать всего несколько страниц, и я решил посвятить время вынужденного безделья пусть скучной, но книге. Читая, увлёкся и не заметил, как оказался наедине со своим «просветителем». Как, бишь, его фамилия? Супонников? Сутяжников? Не помню. Увлечённый чтением, я заметил его лишь в тот момент, когда он оказался рядом со мной на диване. Бесцветная внешность, чистая, без претензий, одежда, тихий, невыразительный голос, ускользающий взгляд.

– Сын знаменитого товарища Цейхмистера много курит, – заметил этот отвратительный субъект.

– Мама тоже считает, что я слишком много курю… – вежливо отозвался я, надеясь, что наша беседа долго не продлится.

– Гертруда Оганесовна… как же, знаю. При случае не забудете передать привет?

Тут он назвал своё имя, которое я так и не смог запомнить.

– Постараюсь не забыть, но неуверен, – честно ответил я.

– Я скромный научный работник. Ничего особенного. Без патентов, без заслуг, но, бывает, преподаю.

Я закрыл книгу, понимая, что навязчивый собеседник так просто не отвяжется от сына самого товарища Цейхмистера.

– О! Вы читаете «Оттепель»! В своё время эта повесть наделала много шума. Самое лучшее в этой книге – её название, а сама повесть плоха. Да и устарела она. Вы не находите?

Я ответил уклончиво, надеясь сократить этот грозивший затянуться разговор. Он перейдёт к сути вопроса совсем скоро. Однако, если это не случится в ближайшие десять минут, мне придётся, сославшись на неотложные дела, покинуть курилку, а пока я спрятал брошюру «Оттепели» в портфель и приготовился слушать. Тем временем мой собеседник, как опытный пилот, стал плавно заходить на траекторию, непосредственно ведущую к сути вопроса:

– Интересна не сама эта не удавшаяся Илье Григорьевичу повесть. Интересен сам феномен оттепельной литературы, главная тема которой – борьба архаистов и новаторов на производстве. Это жизненно и соответствует реалиям. Взять, к примеру, наш «Гидропроект». Наука – тоже своего рода производственный процесс. Товарищ Тер-Оганян – сторонник архаических взглядов. Товарищ Цейхмистер – новатор. В этих подходах к гидротехнической науке и заключался отчасти конфликт двух учёных. Но дело не только в научных подходах.

При упоминании знакомых фамилий я вздрогнул, а мой жестокий «просветитель» продолжал, всё больше воодушевляясь и демонстрируя глубокое знание обсуждаемого предмета:

– «Оттепель», как и прочая подобная литература, не содержит описаний предметов и явлений. Предметы и явления просто называются, что даёт читателю свободу описывать и оценивать их по собственному усмотрению. Оттепельная литература – это, по сути, новый советский символизм, который в наибольшей степени соответствует некоторым житейским реалиям. Например, отчим главного героя возвращается из ссылки. Однако автор не объясняет читателю, почему его герой был посажен. Так и в жизни. Ваша матушка была в ссылке, но объяснил ли вам кто-нибудь, как и почему она там оказалась?

– Моя мать была реабилитирована! – с горячностью заметил я.

– Повесть уважаемого Ильи Григорьевича Эренбурга наделала много шума в одна тысяча девятьсот пятьдесят четвёртом году. Который вам тогда шёл год? Пятый? Так-так! Тогда вы, конечно, не помните о том, что случилось годом раньше?..

Я хотел что-нибудь ответить, но моему собеседнику не требовалось ответов, он продолжал говорить дальше.

– …А годом раньше, после смерти Сталина и тотальной амнистии, в Москву стали массово возвращаться ссыльные. Насколько мне известно, ваша матушка недолго пробыла в ссылке. Я слышал, в Воркуте. В то время как ваш батюшка был сослан совсем уж далеко. «Дальстрой». Вы не слышали о таком учреждении? Это между Якутском и Магаданом. То есть очень далеко. Да-да, товарищ Цейхмистер – человек с огромными связями – позаботился, чтобы ваши родители были сосланы в разные места. Согласитесь, географически «Дальстрой» и «Воркутлаг» чрезвычайно отдалены друг от друга. Космическое расстояние, хоть, по сути, одно и то же.

– Мне мало что известно об этом… – пробормотал я, поднимаясь с места. – И вообще, мне пора…

– А теперь на время возвратимся к весьма жизненной повести товарища Эренбурга, – невозмутимо продолжал мой жестокий просветитель. – В сюжете нашумевшей повести есть женщина, которая изменила своему мужу. При этом она вместо угрызений совести чувствует даже некоторую радость. Радость освобождения. Впервые я прочёл эту повесть именно в том году, когда она взорвалась. И знаете, что меня поразило? Совершив адюльтер, главные герои не пошли каяться в партком, а пошли в кафе-мороженое. Но этого мало! В повести жена оставляет мужа ещё и потому, что тот лжив: на словах говорит одно, а в отчётах пишет другое. Партийный работник может лгать: как вам это?

– Я не лгу! – неожиданно для себя самого с горячностью брякнул я.

– Я тоже. – Мой собеседник ласково улыбнулся. – Но возвратимся к вашей матушке. В своё время она приобрела эту книжицу ещё и потому, что повесть отчасти посвящена ей самой.

– На что вы намекаете? Может быть, довольно? Прекратим! – горячился я.

– Не понимаете? И это несмотря на то, что родились вы в лагере, – невозмутимо продолжал мой хорошо осведомлённый собеседник. – Правда, товарищ Цейхмистер как человек со связями позаботился о сносных условиях для вашей матери. Она отнюдь не надрывалась, работая в лагерной канцелярии, в то время как ваш отец бесследно сгинул. Дата, место и обстоятельства его смерти неизвестны. Скорее всего, он именно надорвался на тяжёлых работах. А может быть, и нет…