Помоги проекту - поделись книгой:
Чтобы уменьшить качку, рулевые держали «Бешеного» носом к волне.
— Покинуть пусковую палубу!
— Теперь не двадцать шестой год! — ободряя необстрелянных матросиков, подмигнул флаг-мичман, пригнувшийся за щитом укрытия. — Я гардемарином был на «Буревестнике» — ветер ловили, подходили на предельную дистанцию, под самый луч…
За годы войны изменилось многое — забылись яркие мундиры, щегольские кивера, расшитые шнурами куртки кавалеристов, яростные штыковые атаки. Армия, кроме свитских рот и авиации, оделась в темные цвета. Фетровые двууголки офицеров лишились плюмажей, превратились в форменные шляпы или кепи. Блестящие каски стали тусклыми шлемами. На поля битв пришла наука с новым сокрушительным оружием.
Но важнее всего — исчез панический страх перед врагом.
— Девять! Восемь! Семь! Шесть!.. — выкрикивал рупор. Молодые матросы с ужасом и любопытством выглядывали из-за щита, всматриваясь в замершие на стартовой позиции крылатые машины с армейским знаком молота на гладких бортах. Самолет-снаряд — во как! Будто ракета, только в голове летчик, а в брюхе — шестисотфунтовый фугас.
— …Ноль! Первый — пуск!
Будто фугас рванул на палубе! Все озарило вспышкой; машина капитан-лейтенанта в буре пламени и вихре дыма прянула ввысь и ушла в тучи. Не успел отгудеть в ушах грохот первого старта, как снова:
— Второй — пуск!
Один за другим взвивались в небо сорвиголовы палубной эскадрильи. Наконец, рев умолк, и матросы выскочили из укрытий, хохоча, обнимаясь и с криками: «Гром! Гром и Молот!» подбрасывая бескозырки в воздух.
Лампа на мачте замигала огненным глазом:
«Дан старт. Укажите цель».
Над тучами, на высоте двух миль, машины сверкнули в свете осеннего солнца и перестроились для ухода в пикирование. Снизу вынырнула красная ракета, вытягивая за собой полосу дыма. Ведущий качнул крыльями: «За мной» — и спикировал первым.
Тьма в тучах. Потом серый просвет. Рябь моря, пена прибоя, волнистые береговые холмы. В земле, словно язва — громадный кратер, внутри по склонам опоясанный террасами. Капитан-лейтенант с отвращением заметил — на террасах и в центре, в мокрой ямине, что-то кишит, копошится. Как жуки в навозе. Или будто муравьи в разворошенном муравейнике.
В чаше кратера мерцали вспышки, расширялись газовые облачка. Ага, батареи бомбометов заработали!
По краям чаши ворочались, лезли на пологий вал тела, похожие на перевернутые миски. От них разлетались яркие желтые лучи — то прямые, как спицы, то прерывистые. Но батареи укрывала пелена дымовой завесы — артиллеристы били вслепую, по расчетам наводчиков.
Дольше разглядывать картину боя было некогда — командир выбрал себе мишень, наметился, сбросил фугас, а затем увел машину в сторону от кратера. Теперь молись Ветру-Воителю, чтобы враги как можно позже заметили угрозу сверху…
Позади гулко, глухо звучали адские взрывы «шестисоток». Капитан-лейтенант улыбнулся, представив, как внизу все превращается в клочья.
«И это лишь начало! Вас ждет привет от крейсерского главного калибра».
Так и случилось — получив депешу от береговых сигнальщиков, командиры «Святого Эгена» и «Варвара» приказали открыть огонь из башенных орудий.
— По чужепланетным агрессорам… по отродью тьмы… — Младший офицер чуть не задыхался от боевого восторга. — Пли!!
Стальные хоботы изрыгнули столбы огня; гром раскатился над морским простором, дым окутал крейсера — снаряды с воем понеслись к невидимому берегу, чтобы упасть в чашу, подобную язве.
В старину медицина учила — язвы надо выжигать!
— Ну-с, друг штабс-капитан, скоро конец вашим бдениям в железном колпаке! — бодро возгласил флотский старлей, с шумом войдя в каюту и стряхнув дождевые капли с фуражки. От влаги его плащ блестел как лакированный. — Если верить звездочетам, эта яма — последняя! Они клянутся, что больше никто не летит в нашу сторону. Дай-то бог! Планеты расходятся — и надолго…
— На пятнадцать лет, — резким, отрывистым голосом уточнил офицер, сидевший за столом в шлеме.
Как только корабельные ни острили по поводу его головного убора — «чугунок», «чайник», «горшок»!..
Но низкорослый коренастый штабс-капитан с круглой, рано начавшей лысеть головой (прозвище Купол было ему к лицу) реально мог связаться с «Варваром» и «Бешеным», даже когда те шли за горизонтом, в тумане. Или с береговыми частями, что важно для координации огня.
— О, это целая вечность! Я успею стать капитан-командором… И вообще чертовы гости выдохлись, а мы стали гораздо опытнее. Пусть только попробуют явиться вновь — уж мы их встретим!
— С ними надо бороться иначе. Я намерен рапортовать по инстанции, предложить кое-какие меры.
— Вы опоздали, дружище! Через час-другой от их логова мокрое место останется…
Корабль вновь дрогнул, грохот залпа заглушил все звуки — прошлось выждать, чтобы продолжить беседу. Правда, толковать с Куполом было сложно — одновременно он вел переговоры со своими собратьями в нескольких точках, отчего походил на сумасшедшего.
— …мокрое место, я сказал! Раньше они более метко запускали свои шары. Чтобы угодить в берег — такого пока не случалось. Разве что прямо в море пускать пузыри…
— Да, и мне это кажется странным, гере старший лейтенант. Так. Понял. Записываю… Сколько прорвалось? Да. У меня помехи. Нет, не от корпуса корабля… что-то иное, какой-то шорох или плеск. Кто у нас в квадрате семь? Никого?.. Если есть резервные части, пусть выдвинутся в квадрат семь. Я вас уверяю — оттуда шел сигнал. Да, шумовой, без голоса. Проверьте. Так, о чем бишь я? — обернулся Купол к старлею. — Высадка на берегу — да, удивительно. Еще удивительнее то, что они окапываются как ни в чем не бывало. Прежде они меняли место.
— Что-то не ладится на суше? — тихо спросил моряк.
— Увы. К фактории Еркен прорвалось два чуда-юда и десяток мелкой сволочи. Штурм-бригада их отбила… с большими потерями. Дело спас один поручик… бедовая голова. Обвязался взрывчаткой, вдоль ручья прокрался в тыл, успел к самой махине подбежать. Саблю обнажил, да с тем и подорвался.
—
— Только, прошу, при бортовом попе не повторяйте.
— Да что вы, друг!
— Слушаю… Как? Громче! Я почти не слышу! Кто… Козырь! Козырь! Отвечайте!.. Срочно, — посмотрел он на старлея в крайнем волнении, — немедленно доложите вахтенному помощнику… капитану — на «Варваре» катастрофа.
— Сейчас же идем к нему, — заверил старлей, словно лично собирался повернуть штурвал.
— Нет! ни в коем случае! — Купол внезапно перешел на крик. — От него, и как можно скорей! полным ходом! «Варвар» погиб, там спасать некого. Я вам говорю, они уже мертвы!.. Мундштук, Мундштук, — заговорил он уже для связиста на «Бешеном», — передай своим — поворот на запад и полный вперед! «Варвар»… ты тоже слышал? А я разобрал — угроза снизу. Кто ждал? никто! надо всегда ждать!..
— Да объясните наконец!
— Хорошо. Еще полчаса промедления — и вы встретите на дне друзей с «Варвара». Устраивает? тогда садитесь и закуривайте.
— Но… на берегу ждут огневой поддержки!
— Без нас управятся. Обычное сражение. И не последнее, вы поняли?
СЕЗОН 1
МЯТЕЖ
И пусть неведом будет нам страх ни перед другом, ни перед врагом, ни перед тем, кто с нами, ни перед тем, кто вдали от нас.
И пусть повсюду будут у меня друзья.
Был месяц полевик, второй свояк-день. Скучный день-постник миновал, по стране вновь открылись все театры, все мясные лавки и торговля табаком.
На этой станции полуденный поезд останавливался для заправки. Пассажиры пользовались случаем, чтобы размяться, заглянуть в станционный буфет и полюбоваться окрестностями.
Тут было на что взглянуть. По обеим сторонам долины возвышались зеленые лесистые холмы, с виду словно бархатные. У веселой голубой речушки красиво расположился опрятный поселок. При ясном небе, под ярким солнцем он смотрелся как игрушечный: бело-желтые домики с охряными черепичными крышами, сады, чистые улочки, украшенное башенкой с часами здание окружной управы и церковь со шпилем. День разгорался, становилось душновато, но от реки тянуло прохладой, и стоянка всем нравилась.
— Должно быть, жить здесь одно удовольствие! — заметил, раскурив сигару, толстяк-иностранец. Цепочка от часов пересекала его брюшко, будто немного провисший экватор на глобусе.
Дети кушали пирожки с печенкой, дамы лакомились суфле и пили шипучий лимонад, буфетчик откупоривал бутылки с пивом для господ. У вагонов третьего класса публика попроще раскуривала трубки, разворачивала платки с припасенной снедью и поглядывала, как торговец вкручивает насос в пивной бочонок.
— Кажется, в одно время приезжаем, и всегда ждать приходится, когда пивняк наладит свою помпу.
Отцепленный локомотив, с шипением пуская белые султаны пара, подъехал к водокачке. Загремел желоб транспортера, нагружая тендер углем.
— Какая пыль, фу! Дети, вернитесь ко мне! Иначе вы станете черными как трубочисты, — волновалась гувернантка. Но мальчики не слушали, зачарованные рокотом механизма и усатым человеком в промасленной робе, который колдовал с рычагами, направляя поток угля.
— Минита Эль, кто эта девочка? — тихо спросила гувернантку дочь хозяев. Она была постарше братьев, уже думала о своей внешности, не ротозейничала попусту, а любознательно поглядывала по сторонам и все-все замечала.
— Которая?
— Вон та, минита. В наручниках. Рядом с женщиной в темном платье.
Гувернантка строго выговорила воспитаннице:
— Барышня, вам не пристало обращать внимание на разных негодниц. Если юную особу заковали в кандалы, значит, она нарушила закон и поэтому наказана. Возможно, она воровка. Останьтесь здесь, я должна увести ваших братьев от этого угольного кошмара.
Нарядная девочка продолжала разглядывать странную пару, стоявшую в тени под деревьями, за решетчатой оградой перрона.
Гладко зачесанная дама в длинном платье цвета крепкого кофе носила форменную шляпку с кокетливо подогнутыми полями и кокардой на шелковой ленте. Издалека было не разобрать, что изображено на серебристой бляхе. Кожаный пояс дамы напоминал солдатский ремень, к нему подвешены ключи и кошелек. Девочка рядом с дамой была немного взрослее наблюдавшей за ней барышни, худощавая и скуластая, похожая на грустную птицу. Поля ее мятой матерчатой шляпы обвисли, покоробились от бесчисленных стирок, а грубое бурое платье, казалось, только что вынули из вошебойки. Портрет завершали уродливые башмаки с толстыми подошвами и, что самое ужасное, каучуковые браслеты на запястьях. Витая смычка мешала рукавам полностью скрыть это позорище.
«По-моему, такой куколь на девочек напяливают только в приюте. Или в дисциплинарном доме, — рассуждала про себя юная барышня. — А женщина похожа на жандармиху. Не хотела бы я иметь гувернантку вроде нее!»
Ту сторону жизни, где находились дисциплинарные дома, она знала плохо, в основном по нравственным книжкам. Где-то там, в грязных и тесных рабочих кварталах, живут необразованные люди, которые пьют пиво большими кружками и едят жилистую говядину. Там крикливые неряшливые женщины, дети-оборванцы, воровство и брань.
Но если простые люди будут прилежны и благовоспитанны, они могут высоко взойти. Недавно батюшка слушал доклад астролетчика, который сделал десять оборотов вокруг Мира и фотографировал планету сверху. Он вышел из самых низов, а поднялся до звездных высот!..
Про этого офицера много писали в прессе, какой он герой. Его фотографию барышня вырезала из газеты и хранила в своем дневнике. Молодой, красивый, просто прелесть: стройный, с чудесными глазами, в шикарном мундире астраль-поручика, а на груди орден Белого Жезла.
Пыхтя, паровоз подал назад. Вскоре лязгнула сцепка, и металлический стук пробежал по цепи едва качнувшихся вагонов. Станционный служитель ударил в колокол и крикнул:
— Просьба к пассажирам занять свои места!
Барышня проследила, куда направятся жандармиха с воровкой или приютской птахой. Все-таки дама, опоясанная ремнем по талии, соблюдала кое-какие приличия: она выждала до двух ударов колокола, чтобы перрон опустел. Даже если эта, в буром платье, очень плохая, нехорошо вести ее в наручниках через толпу.
Двое из приюта, а может из дисциплинарного дома, сели в вагон третьего класса.
«Может, мне следовало дать ей пирожок? — сомневалась барышня, устроившись на плюшевом диване своего купе. — Матушка говорит, падшим надо оказывать милость, чтобы они вернулись к добродетели. А батюшка жертвует на приюты».
Подумав так и эдак, она решилась:
— Минита Эль, я могу оказать той девочке помощь?
Гувернантка нахмурилась:
— Господи, ан Лисси, что вы взяли себе в голову? Вам следует забыть о ней, она не из вашего общества, будьте благоразумны.
— А матушка меня учила, — настаивала Лисси, — что в каждом человеке есть душа от Бога Единого, и каждый получит свою долю.
— Ее доля в том, чтобы каяться и исправляться. Нельзя потакать тем, кто заслужил кандалы.
— У меня остался пирожок. А еще есть карманные деньги. Матушка сказала, что я могу подавать милостыню и жертвовать на лазареты для больных чахоткой.
В глазах Лисси поблескивало фамильное упрямство. Гувернантка знала, что появление этого блеска означает одно: девочка будет упорствовать, пока не добьется своего.
— Дай пирожок мне! — заныл самый младший.
— Ты что, мало их слопал? Будешь пузатый, как тот иностранец.
— Ан Лисси, нельзя говорить «слопал», это простонародное выражение. Надо говорить «скушал».
— Лис, ты жадина! Жадина!
— Вы проводите меня, минита Эль? — коварно спросила девочка. — Я боюсь одна идти в тот вагон. Там страшно переходить по мостику.
Колокол ударил трижды, паровоз дал протяжный гудок, и поезд тронулся. Игрушечная долина с чистеньким поселком поплыла назад. Гувернантка едва преодолела соблазн цыкнуть на барышню, чтобы та думать забыла о своем капризе. Ох, эти дети! В государственном приюте обходиться с ними куда проще.
— Кондуктор, присмотрите за детьми. Я с барышней должна ненадолго отойти. Если мальчики будут просить вас открыть окно, ни в коем случае не открывайте, они могут простудиться.
Проводник ответил поклоном, принимая за услуги мелкую монету. У себя в одноместном купешке он давно отпустил стекло, чтобы хоть на ходу ветерок веял. Пусть даже дым паровоза залетает, ничего. Такая духота, словно воздух сгущается! Нет-нет да поглядишь на небо: что за напасть, не гроза ли будет?
Конвойная дама обходилась с Ларой просто и бесчувственно, как с чемоданом. Говорить между собой им было не о чем, поэтому они в основном молчали. Особенно Лара.
Проездные документы давали обоим право на безденежный проезд. Конвойной туда и обратно, Ларе в один конец.
Служебное бесстрастие дамы не значило, что она была совсем равнодушна к Ларе. Всю дорогу от приюта для умалишенных конвойная следила за тем, где Лара стоит, как сидит, не хочет ли к чему-то прислониться. Если бы девочка решила подойти к решетке, отделявшей ее от перрона, дама приняла бы решительные меры. У сторожей безумного приюта отработанные навыки. И не надо обольщаться на их монашеские одежды и постные лица. Руки этих дам привыкли не к четкам, а к короткой каучуковой дубинке, которую они скрывают в складках платья. Бьют они метко, сразу теряешь сознание. Или валишься, согнувшись пополам, если тебя ударяют в живот.
Удивительно, что до сих пор в приюте никого не убили. Хотя кое-кто пропал. Вроде бы они вылечились или их забрали домой родители. Но разве приютским скажут, как оно на самом деле?
Что касается Лары, с ней все было ясно. Такие болезни часто начинаются, едва девочка начнет взрослеть. Сначала страшные сны, потом нелепые фантазии и чьи-то голоса, которых больше никто не слышит. Если лекарства не помогают даже в больших дозах, ребенка надо запереть в отдельной комнате, пока не перебесится. Но это хорошо в богатой семье, которая имеет большой дом, слуг, может нанять сильную сиделку. Или отправить дочку в частную закрытую лечебницу.
Простые люди обращаются в государственные учреждения.
Там вышибут любую дурь.
В крайнем случае, если дурь засела крепко, можно забыть чадо в приюте, навещать все реже и реже.
Поделиться книгой: