Потерянный шпион

Глава 16

Совещания Высшего Совета Крон-Регента проводились в его дворце еженедельно, по четвергам. На этих совещаниях присутствовали главы всех департаментов Империи и решались насущные вопросы, главными из которых были вопросы распределения денег. В последние три года холодные зимы и возросшая потребность в выплавке железа в странах Запада подстегнули безудержный скачок цен на уголь, добывавшийся на шахтах Севера. Рост цен был настолько ошеломителен, что даже шахтерам, добывавшим этот уголь, было несколько повышено жалованье – случай в истории Империи беспрецедентный. Доходы от торговли углем росли, как тесто на дрожжах, и если еще десять лет назад основным вопросом совещаний Совета было – где деньги взять, то теперь со всей суровостью встал вопрос – куда их тратить. Человеку несведущему и неискушенному могло бы показаться, что нет ничего проще, как взять и потратить эти волею судьбы свалившиеся на Империю деньги на развитие школ, больниц, дорог, восстановление торгового и военного флота и другие насущные нужды, однако так рассуждать мог бы только человек недалекий и не способный мыслить государственно. Именно поэтому такой приземленный человек никогда и не попадал в состав Высшего Совета, где заседать могли лишь самые мудрые, самые опытные и испытанные в деле государственные чиновники. Мало знать – на что потратить, важно знать – как потратить!

Для того чтобы ни один золотой государственного бюджета не пропал зря, был объявлен конкурс Государственных Национальных Проектов, причем главы основных департаментов должны были предлагать и обосновывать свои проекты, а Совет либо утверждал, либо отвергал их.

Однако сегодняшнее заседание началось не с обсуждения проектов, так всех волновавших, – первым с докладом выступал господин зихерхайтспрезидент. Он, как это было принято по дворцовому этикету, встал и, захватив с собой свою папку дорогой телячьей кожи с золотым тиснением, папку, в которой всегда хранились документы для доклада Крон-Регенту, вышел на трибуну и заговорил. В зале стояла абсолютная тишина.

– Господин Крон-Регент, господа главы департаментов, – торжественно начал он, – я с радостью хочу доложить вам, что в результате прекрасно спланированной и проводившейся в течение двух лет Департаментом Государственной Стражи операции были выявлены и обезврежены члены экстремистской изменнической организации, именовавшей себя «Волхвы». В состав данной организации входили высшие офицеры армии, готовившие вооруженный переворот в Империи и установление в ней своей преступной диктатуры. Руководил организацией бывший начальник имперского генерального штаба темник Сноу.

Присутствующие внимательно посмотрели на главу Департамента Обороны, который в это время сидел за столом, опустив голову в плечи. Это был очень тяжелый удар. У него под носом действовала преступная организация, состоявшая из его подчиненных, а он ничего об этом не знал и никаких мер не принимал. Это грозило ему в лучшем случае отставкой. Ему показалось, что сидящие вокруг высшие государственные чиновники отодвигаются от него вместе со своими стульями, образуя вокруг его места пустоту. Впрочем, стулья были весьма массивными и стояли они на толстом и пушистом ковре, так что, скорее всего, это ему только лишь показалось.

– Руководил этой замечательной операцией зихерхайтсоберст Штраух, – продолжил господин зихерхайтспрезидент. – И я ходатайствую о присвоении ему внеочередного генеральского звания и награждении его высшим орденом Империи – Золотыми Мечами.

Все присутствующие чиновники радостно закивали головами, а по залу пробежал шепот, достаточно громкий, чтобы его мог услышать Крон-Регент, но и достаточно тихий, чтобы его авторов никто не мог бы упрекнуть в непочтительности к руководителю этого совещания: «Да, толковый парень», «что, вы, просто умница, такой способный», «я всегда знал, что он себя проявит» – и т. д. Всем присутствующим было доподлинно известно, что молодой Штраух был племянником самого Крон-Регента и его протеже. На лице молодого и перспективного контрразведчика отчетливо угадывалось выражение, которое в руководстве по болезням нервов и мозга издания петерштадтского университета (самом полном и подробном среди всех других в Империи) иллюстрировало главу, посвященную болезни Нидера. Он стал руководителем операции пять дней назад, после ареста Сноу и гибели полусотника Валери – и теперь ожидал за свои труды справедливой государственной награды. Впрочем, для того чтобы стать руководителем операции, ему пришлось подписать целый ряд бумаг, что при его умственном развитии и впрямь являлось подвигом.

Когда господин зихерхайтспрезидент спускался с трибуны, он был встречен аплодисментами – в стройном хоре чиновных ладоней уверенно доминировали здоровенные ручищи главы Департамента Обороны. Он был искренне признателен господину зихерхайтспрезиденту за то, что тот ни словом о нем не обмолвился, – если сидеть тихо, то, глядишь, и пронесет.

Произнесенный доклад, благосклонный кивок Крон-Регента и одобрительные аплодисменты означали, что дело «Волхвы» может быть закрыто и сдано в архив. Ну это, конечно же, работа не для Штрауха. Подведение итогов, приведение всех бумаг в надлежащий порядок и закрытие дела будет поручено какому-нибудь зихерхайтсмайору или капитану – глава Департамента Государственной Стражи думал не об этом, он размышлял о том, какое новое дело, расследование которого покажет с выгодной стороны работу его ведомства, он подготовит для доклада в следующий раз.

Крон-Регент посмотрел на чиновников и сказал:

– Теперь мы должны заслушать доклад главы Департамента Здоровья.

Это был, несмотря на убогость этого департамента, очень важный доклад, доклад, имевший очевидное государственное значение.

Дело в том, что наличие в бюджете любого государства большого количества свободных, или, как любили говорить чиновники, неосвоенных денег всегда опасно – это может подтвердить вам любой политик или финансист. Деньги непременно должны быть освоены, иначе развитие Империи может остановиться или даже повернуть вспять. Еще в древние времена мудрые правители понимали эту экономическую истину, переводя бюджетные деньги на свои личные счета и спасая таким образом интересы державы. В то же время исторический анализ той эпохи, проведенный в последние годы, показывает, что такая, с экономической точки зрения – разумная, политика приводила правящие династии либо к изгнанию, либо к насильственной смерти. Политология – молодая, но бурно развивающаяся в Империи наука, уже отмеченная такими яркими учеными, как профессора Гольденкопф и Альтмайер, изучив эту проблему, показала, что перевод денежных средств из перегруженной государственной казны в безопасный экономический сектор должен происходить не прямо, а через последовательность нескольких обязательных ступеней, что, при аналогичном благотворном экономическом результате, позволит совершенно избежать социального взрыва. Все дело было в ощущениях. Народ, или, выражаясь научным языком, плебс, никогда не способен принимать решения на основании рассуждений логики и разума. Напротив, для плебса характерно преобладание чувственной сферы в мотивациях и поступках. Поэтому, например, если правитель внешне – красивый и стройный мужчина, то ему обеспечена поддержка как минимум половины населения страны – женской половины даже в том случае, если в эпоху его правления будут процветать коррупция, воровство, казнокрадство и беззаконие. Такой правитель всегда может рассчитывать на то, что, соберись он отречься от своего трона, тысячи женщин, первыми из которых обязательно будут доярки и ткачихи, бросятся на улицы с криком: «Милый Вы Наш, Дорогой Вы Наш, Любимый Вы Наш, не уходите, не бросайте нас!» Почему первыми всегда оказываются доярки и ткачихи – этого не знал даже великий Гольденкопф, однако, в соответствии с его остроумной теорией, предполагалось, что в представительницах этих профессий женское начало представлено наиболее ярко и, если так можно выразиться, в наиболее чистом виде. К таким умозаключениям великий политолог пришел, проводя научный сравнительный (так называемый рандомизированный) анализ размеров бюста у представительниц данных профессий, и еще один очень интересный показатель, который сам профессор назвал «коэффициентом эксцеребрации глазных яблок»; причем контрольной группой выступала остальная популяция. Понравиться мужской части плебса в принципе тоже было несложно – для этого достаточно включить в свою речь несколько крепких выражений, что неизменно будет пользоваться успехом. Однако и здесь необходимо не ошибиться и не переборщить, так как слишком уж нецензурные фразы способны оттолкнуть от харизматичного лидера нации первую (женскую) половину. Поэтому опытный лидер строит свою речь таким образом, чтобы эти слова подразумевались, но вслух не произносились. Этого легко достигнуть, используя всем известные с детства рифмы. Таким образом, мужской части населения приятно додумать то, на что намекнул лидер, а слух женской части остается неоскорбленным, а лидерство правителя в свою очередь – поистине всенародным.

Если же говорить о плебсе применительно к распределению государственных денег, то здесь необходимо было создать у него иллюзию сопричастности. Свою замечательную монографию, предназначенную для узкого круга высших государственных чинов, Гольденкопф так и озаглавил – «Иллюзия сопричастности». Смысл ее сводился к тому, что при общем правильном направлении движения денежных средств необходимо было принять ряд остроумных мероприятий, которые стоили не более чем 10 % от общей суммы, но при этом создавали у народа приятное ощущение, что именно он, народ, распорядился деньгами подобным образом и что деньги эти потрачены именно на его, народа, нужды. Эти научные труды профессоров Гольденкопфа и Альтмайера как раз и легли в основу разработки так называемой «Великой программы национальных проектов», среди которых одним из самых значимых был проект «Здоровье нации».

Крон-Регент открыл лежавшую на его столе папку, на которой золотыми буквами было вытеснено: «Национальный проект „Розовый Восход“. Проект был посвящен улучшению здоровья нации и гласил:

Преамбула

Улучшение здоровья нации может быть достигнуто различными путями. Так, ранее считалось, что для улучшения здоровья необходимо строить повсеместно больницы, фельдшерско-акушерские пункты, врачебные кабинеты и др. В эпоху правления императора Максимуса IV государство действовало именно таким, ошибочным по сути своей путем. При этом было построено невообразимое количество лечебниц и врачебных амбулаторий, которые теперь неподъемным грузом висят на шее у государственной казны. Ошибочность такого пути очевидна, хотя и сейчас встречаются отдельные люди, мнящие себя специалистами, а фактически являющиеся слабоумными или откровенными вредителями, которые предлагают за государственный счет ремонтировать, переоснащать и вообще – всячески улучшать эту устаревшую сеть. Сделать это означает просто выкинуть деньги на ветер. Дело в том, что ни одна, самая современная и сверхоснащенная лечебница не в состоянии повлиять на причины болезней, а занимается только их последствиями. Таким образом, сколько ни вкладывай средств в устранение последствий, при неустраненных причинах это абсолютно бессмысленно. В то же время если направить все средства не на лечение болезней, а на устранение причин, которые их вызывают, то именно так и можно наилучшим образом достигнуть эффекта оздоровления всей нации. Профилактика всегда лучше, чем лечение, – это понимали даже древние ученые (в частности, эта мысль высказывалась еще в трудах великого античного врача Домкрата), и странно, что это не очевидно для всех наших современников.

Но что вызывает болезни? Где та основная причина, которая приводит человека на больничную койку или под нож хирурга? От чего происходят все недуги и где их первоисточник? Современная медицинская наука дает на это определенный и однозначный ответ – корень любой болезни кроется в нашем подсознании, в наших эмоциях. Отрицательные эмоции и плохое настроение, приходя к нам изо дня в день и накапливаясь, постепенно разъедают наш внутренний мир, подобно едкой агрессивной кислоте, месяцы и годы, день ото дня, и рано или поздно где-то, будь то сердце, легкие или желудок, образуются дырки, которые суть и есть болезни в нашем нынешнем их понимании. Но что определяет наше настроение, что является тем инструментом, задающим нам основной настрой и определяющий наше настроение на предстоящий нам долгий день? Факторов, влияющих на наше настроение, – тысячи, однако среди них есть один, самый древний и самый сильный, который мы обоснованно определяем как главный. Это – восход солнца. Древние люди, не знавшие письменности и не умевшие еще толком разговаривать, каждое утро поворачивали свои нечесаные, лохматые головы на восток и завороженно смотрели на восход солнца и рождение нового дня. Сотни тысяч лет именно это зрелище было для человека основным событием, определявшим его настроение и эмоциональную атмосферу. Восход может быть розово-нежным и прекрасным, может быть кроваво-красным, тревожным и зловещим, он может быть радостно ярким и скучно-блеклым, он может быть очень разным, но именно он и настраивает нашу душу на новый день, подобно тому как музыкант перед концертом настраивает свою скрипку. Восход солнца – вот тот инструмент, который способен улучшить духовный и эмоциональный мир целой нации и привести ее к Здоровью и Процветанию.

Национальный проект

На основании вышеизложенного мы, группа экспертов Департамента Здоровья, предлагаем:

1. Объединить Департамент Здоровья и Департамент Астрологии Неба в один департамент, который впредь следует именовать: «Департамент Здоровья и Астрологии Неба».

2. Экспертам Департамента Астрологии Неба в трехмесячный срок разработать комплекс мероприятий, направленных на улучшение качества восходов солнца.

3. Выделить из государственной казны пять миллионов золотых на научные исследования и разработку проекта «Розовый Восход».

4. Повсеместно, в масштабе Империи, создать сеть государственных центров контроля за восходом солнца, определив их штаты и бюджет.

5. Выделить из государственной казны на создание сети государственных центров контроля семь миллионов золотых.

6. Израсходовать на улучшение качества восхода солнца в текущем году не менее двух, а в ближайшие пять лет – не менее двадцати миллионов золотых.

Группа экспертов Департамента Здоровья.Рутенбург.

Крон-Регент чуть улыбнулся и закрыл папку, нежно погладив ее пальцами. Эксперты этого Департамента были классными специалистами и знали свое дело. Национальный проект был взвешенным, разумным и вполне обоснованным. Департамент Астрологии Неба возглавлялся герром Швальбе, родным братом супруги самого Крон-Регента, что успокаивало и вселяло в сердце правителя уверенность, что ни одна монетка из государственных денег не пропадет зря. Он поднял голову и посмотрел на чиновников, застывших в ожидании за длинным столом зала заседаний Высшего Совета.

– Вы все ознакомились с содержанием проекта – давайте приступим к голосованию!

Во времена правления императора Максимуса IV члены Высшего Совета тоже голосовали для принятия важных государственных решений. История Империи показывает, что все они почти всегда были единодушны и всегда голосовали «За!». В те суровые времена это было абсолютно понятно – чиновники, не проникшиеся государственным единодушием, просто-напросто исчезали. Сейчас было другое время, и чиновник, проголосовавший «против», жизнью уже не рисковал. Единственное, что могло грозить ему – это потеря места в государственном аппарате и необходимость фактически работать. Считалось, что это признак либерализации политического режима, хотя на самом деле это было не так – если бы кто-нибудь из политологов обошел бы госслужащих с одним вопросом: «Что бы вы предпочли – смерть или необходимость фактически работать?», подавляющее большинство из них выбрало бы смерть. В сущности, для большинства из них необходимость работать и была смертью, только смертью исключительно медленной и бесчеловечно мучительной. Поэтому, как это ни парадоксально, но во времена Максимуса IV в его окружении были люди, способные в критический для страны момент сказать императору «Нет!». В окружении нынешнего правителя таких людей по определению быть не могло. Проект был принят единогласно…

Глава 17

На приведение всех бумаг в порядок и закрытие дела «Волхвы» руководство выделило зихерхайтскапитану Шмидту две недели. Это была неслыханная щедрость, впрочем, это было все, чем командование наградило его за участие в этой операции. Узнав об этом, а также и о том, как был награжден и повышен в должности зихерхайтсоберст Штраух, Шмидт совершенно не расстроился, а лишь покачал головой. С его профессиональной точки зрения, дело было провалено вчистую: Сноу мертв, Валери мертв, списки организации и их планы не найдены, а арестованные члены Координационного Совета дают разрозненные и путаные признательные показания, из которых можно выделить отдельные имена и продолжать аресты, но нельзя составить общей картины заговора. Он прекрасно понимал, что сейчас от него требуется лишь формальное складывание имевшихся в его распоряжении бумаг в папки, их нумерация и отправка в архив. Скорее всего, он так и поступил бы, будь эта работа поручена ему год или два назад, однако сейчас все было по-другому. Внутреннее чутье все настойчивее и увереннее говорило ему, что это дело еще далеко до своего завершения и от того, как оно разрешится, зависит и его, зихерхайтскапитана Шмидта, жизнь и судьба. Именно это ощущение, это чувство грядущих перемен и заставили его отнестись к делу неформально, творчески, используя весь свой талант и профессионализм контрразведчика.

Он раскладывал бумаги на своем столе, перемещал их так и сяк, как будто пытался собрать какой-то неимоверно сложный карточный пасьянс, чертил на чистых листах бумаги какие-то схемы. Он ставил себя на место Сноу и пробовал от его лица организовать в Империи заговор, подготовить и осуществить военный переворот. Каждая попытка заканчивалась неудачей – имевшихся средств было явно недостаточно, и потом… не хватало чего-то очень важного, чего-то такого, без чего заговор не имел бы смысла. Чего же? Шмидт задумчиво посмотрел на списки заговорщиков. Здесь были офицеры кавалерии, пехоты, артиллерии, несколько человек из интендантского управления, саперы… Шмидт еще раз просмотрел бумаги – не было арестовано или выявлено ни одного заговорщика-моряка. Может быть, военные моряки все как один остались верны Крон-Регенту, а вовлекать их в свой заговор сухопутные мятежники не стали из-за существовавшей всегда кастовой неприязни? Что же, такое вполне могло быть, офицеры флота любой державы всегда составляют весьма замкнутую профессиональную касту, так повелось уже со старинных времен. С другой стороны, нужны ли были флотские офицеры тем, кто планировал мятеж в материковой Империи? Формально говоря – не особенно, но это – если не учитывать одно важное обстоятельство. В случае кризиса, Шмидт знал это по долгу своей службы, золотой запас Империи или, правильнее сказать, – золотой запас администрации Крон-Регента предполагалось вывезти морем в Новый Свет, где он был бы сразу же размещен в нейтрально настроенных к Крон-Регенту крупных банках. Организаторы переворота не могли не понимать, что захват власти в стране, из которой полностью вывезен золотой запас, является не чем иным, как пирровой победой. Скорее всего, Сноу, длительное время занимавший пост начальника генерального штаба, должен был знать об этих планах или, по крайней мере, мог о них знать. Предотвратить вывоз золота из страны «Волхвы» смогли бы, только блокировав три основных порта Северо-Запада, а здесь без флота не обойтись. «В то же время, – думал Шмидт, ставя себя на место темника Сноу, – если бы я задумал создать внутри организации некую подорганизацию, некий запасной командный центр, который бы начинал действовать в случае провала Координационного Совета, то лучше всего было бы создавать его именно из офицеров флота, в силу все той же их кастовой замкнутости. Но такой центр не создается из людей случайных. Это должны быть люди, проверенные в деле, надежные люди, которым Сноу мог бы доверять!» Он вышел из кабинета и приказал дежурному:

– Пригласите ко мне зихерхайтссержанта Шульце!

Шульце явился через пять минут, радуя своего командира бодростью и выправкой. Шмидт поделился с ним своими сомнениями:

– Понимаешь, мы должны проверить всю биографию этого темника Сноу, все эпизоды его жизни, когда он сталкивался с флотскими офицерами. Ведь что, в сущности, мы о нем знаем? – Он открыл папку личного дела покойного заговорщика и прочитал:

– Родился в таком-то году, сын известного героя Большой Войны, потомственный военный, закончил гимназию, затем – высшую военную академию в Рутенбурге, командовал кавалерийской сотней, затем тысячей, назначен заместителем начальника Имперского генерального штаба… кавалер орденов: «Золотые Мечи», «За заслуги перед Империей» I и II степеней, «За личное мужество»… Автор книги «Управление глубинной наступательной кавалерийской операцией»… Вот, собственно, и все. Для архива Департамента Обороны – более чем достаточно, для нас – недопустимо мало! Вот, например, за что он был награжден Золотыми Мечами – это же все-таки высшая награда Империи?

– Ну на этот вопрос я могу ответить, герр зихерхайтскапитан, – с удовольствием отозвался Шульце, слывший среди своих сверстников в Департаменте знатоком военной истории, – темник Сноу был награжден орденом «Золотые Мечи» за успешную организацию Фаландской десантной операции!

– Фаландской? – переспросил его Шмидт. – Так ведь это на островах Фаландского архипелага! Эту операцию невозможно было провести без участия флота – это ведь был морской десант. Вот что, Шульце, под мою ответственность, отложите все текущие дела и отправляйтесь сейчас же в архив Департамента Обороны: соберите мне все документы по этой операции, сделав особенный упор на ее участников, непосредственно контактировавших со Сноу. Может быть, – сказал он, глядя на груду бумаг у себя на столе, – этот клубок и не так сложно будет распутать, как это кажется в первый момент…

Утром следующего дня, на часах дворца Крон-Регента еще не пробило десяти, в кабинет Шмидта вошел довольный Шульце, неся под мышкой толстый парусиновый портфель с бумагами. По выражению его лица зихерхайтскапитан понимал, что вчерашний поход в архив Департамента Обороны удался на славу. Он освободил стол, и сержант стал деловито раскладывать на столе найденные документы.

– Пока я не посмотрел бумаги, доложи мне свое общее впечатление, – сказал Шмидт Шульце. Он всегда требовал от подчиненных собственной оценки обстановки, так как справедливо полагал, что это развивает в них способность самостоятельно мыслить и анализировать. Зихерхайтссержанту он откровенно симпатизировал, считая его одним из самых способных молодых сотрудников Департамента, но именно поэтому он и был с ним предельно строг и требователен.

– Во-первых, – четко начал Шульце, – темник Сноу действительно работал в этот период с несколькими флотскими офицерами, которые были на время кризиса прикомандированы к его штабу. По-видимому, наибольший интерес представляет для нас корвет-коммандер Мустоффель, который (я это сразу же проверил там, в архиве) сейчас в чине бэттлшип-коммандера командует флагманским линкором «Рутенбург» Петерштадтского отряда кораблей Северной эскадры. Вообще-то в этом армейском архиве такая неразбериха! – с интонацией явного превосходства в голосе добавил зихерхайтссержант, как бы говоря этим, что вот у них-то, в Департаменте Государственной Стражи, в архиве порядок. В значительной степени это было справедливым – по сравнению с Департаментом Обороны хранение и систематизация документов у стражников были на высоте. – Там попадались самые различные бумаги, порой – самые нелепые! Вот, например, одна из бумаг вообще относилась к Департаменту Культуры – я нашел это очень забавным и захватил ее с собой. – Он весело посмотрел в глаза своему командиру, надеясь, что тот разделяет с ним комизм положения, но, увидев, как изменилось при этих словах выражение лица Шмидта, тут же замолчал.

– Что-то не так, герр зихерхайтскапитан? – спросил он, но не услышал ответа.

– Черт возьми, я должен был об этом подумать раньше! – пробормотал Шмидт. – Департамент Культуры – значит, они были связаны с Обителью… Дело становится очень серьезным!

– С обителью? – недоуменно переспросил Шульце.

– Послушай, Шульце! – заговорил наконец с ним Шмидт. – Я много раз уже говорил тебе и не устану повторять, что необычные факты, события и документы частенько являются не загадкой, а разгадкой. Правда, для этого надо обладать определенным опытом и знаниями. Вот тебе яркий пример – документ из Департамента Культуры. – Он взял в руки пожелтевший листок бумаги, на котором был написан какой-то бухгалтерский отчет. – Сернокислая магнезия, – пробормотал он, пробегая листок взглядом. – Что ты, Шульце, знаешь об Обители?

– Практически ничего, – смущенно ответил тот, – в зихерхайтсдинстшулле об этом ничего не рассказывали.

– В вашей шулле и не могли об этом рассказывать, – заметил Шмидт. – Обитель была создана при Максимусе IV. Дело в том, что в течение многих десятилетий разведкой в Империи занимался наш Департамент, что было правильно и оправданно. В то же время положение, при котором вся информация поступает из одного источника, очень беспокоило Великого Императора, стремившегося к абсолютной власти. Он, как никто из его предшественников и наследников, понимал, что именно информация и является овеществленной Властью, и в ситуации, когда вся информация поступает к правителю из одного источника, его власть полностью зависит от тех, кто эту информацию добывает и обрабатывает. Быть же зависимым от третьих лиц было не в правилах Максимуса IV, тем более что весь период его правления сопровождался бесконечными заговорами, как мнимыми, так и реальными. И тогда была создана Обитель. Это была специальная школа, которая готовила разведчиков особенного рода и особого уровня, личных разведчиков Императора, независимых от Департамента. Чтобы Департамент Государственной Стражи не смог со временем взять Обитель под свой контроль, формально она была организована под эгидой Департамента Культуры и финансировалась из его средств, что и видно по этой, найденной тобою бумаге. Фактически же эта так называемая Школа Всестороннего Спецобучения, или Обитель, подчинялась только Императору напрямую, а культурпрезидент даже не имел права заходить на ее территорию. Обитель – это одно из немногих мест в Империи, куда не имеем свободного доступа и мы, государственные стражники. Мы можем отправлять запросы и получать информацию, однако – только через начальника школы, именуемого Настоятелем. Хорошо, если он не замешан в заговоре – ведь Обитель, созданная для устранения риска внутреннего заговора, сама по себе является уже готовой тайной организацией, способной захватить власть. Наш господин зихерхайтспрезидент неоднократно просил Крон-Регента распустить эту школу, но всегда получал отказ. В руках высшего правителя Обитель – слишком хорошее оружие, чтобы хватило сил от него отказаться…

Ну что же, сержант, нам предстоит работа сложная и интересная – если, распутывая этот клубок, мы с тобой останемся живы, поздравим друг друга и крепко выпьем, за мой счет, разумеется! – Он отпустил сержанта и пошел переодеваться – сегодня у него была одна очень важная встреча.

Если перед главными воротами дворца Крон-Регента повернуть направо и пройти по узенькой улице, спускающейся вниз с холма вдоль стены старого монастыря, то попадешь в Старый Город. Здесь, совсем недалеко от здания Департамента Государственной Стражи есть небольшая круглая площадь, мощенная тесаным булыжником. В центре этой площади высится большой гранитный постамент. В год, когда Империя одержала победу в Большой Войне, на нем была установлена отлитая из бронзы статуя Императора Максимуса IV, одновременно грозная и величественная. Заложив руки за спину, одетый в повседневный генеральский камзол, великий Император мрачно смотрел на Запад, откуда вот уже более полутысячи лет исходила угроза и откуда на просторы Империи регулярно рвались орды новых и новых завоевателей. Император смотрел на Запад, и во взоре его было грозное предостережение всем тем, кто впредь будет мечтать о легкой дороге на Восток. Талантливому скульптору удалось на удивление точно выразить в своем творении душу полководца, и все, кто видел статую, в один голос утверждали, что человека, простоявшего рядом с ней более минуты, начинало познабливать. Особенно тяжело было выдержать взор его бронзовых, почти черных глаз; тяжело выдержать, но еще тяжелее – отвести от них свой взгляд. Постамент, созданный известным архитектором, гармонично дополнял статую. После установления в Империи системы крон-регентского правления по многочисленным просьбам высших и средних чиновников государственной администрации статуя была снята с постамента и вывезена за город. По единодушному мнению служащих Имперских Департаментов, им очень трудно становилось делать свои ежедневные рутинные департаментские дела (или, как они еще говорили, работать и решать вопросы), дважды в день, утром и вечером, встречаясь взглядом с великим Императором. Нет, конечно же, они продолжали делать свое нужное и важное дело по освоению государственных денег, но при этом, что ни говори, испытывали какой-то ужасный дискомфорт, а это очень мешало, создавая в департаментах нездоровую психологическую атмосферу. То, что памятник был убран, встречено было всеобщей радостью, однако ее все же омрачало одно обстоятельство. Над массивным постаментом теперь царила явная пустота, пустота, резавшая глаз своей неестественностью, и в то же время эта пустота была настолько материальной, что ощущалась физически. Казалось, что над постаментом сгустилось само Время и душа Императора витает над ним. Многие чиновники полушепотом, с трепетом в голосе рассказывали своим коллегам, что вечером, в предзакатных кровавых сумерках, они не раз видели Его глаза, глаза, смотревшие не куда-нибудь, а прямо на них, и даже не на них самих, а заглядывающие им в душу, заглядывающие грозно и беспощадно. Такие рассказы порождали некие мистические слухи о том, что, дескать, в соответствии с древним преданием, Великий Император вскоре должен вернуться на эту землю, и уж Он-то, будьте покойны, наведет здесь порядок. Чем ниже стоял рассказчик этих вредных слухов на социальной лестнице и чем меньше он имел доступа к бюджетным деньгам, тем более радостными нотками голоса он окрашивал пересказываемую древнюю легенду. Это нездоровое положение дел необходимо было немедленно исправить, тем более что о таких настроениях господин зихерхайтспрезидент уже не единожды докладывал на заседаниях Высшего Совета. Решение было найдено простое и красивое – на постаменте необходимо было установить новый памятник. Модному иностранному скульптору Сюрриелли был дан заказ и выделена крупная сумма денег, что привело к появлению на круглой площади скульптурной композиции под названием «Рождество Христа». Если верить замыслу прославившегося на всю Империю скульптора, Иисус Христос появился на свет в результате какой-то чудовищной аварии на доменной печи. Потоки застывшего железа, перемешавшиеся с металлическими ломами, подковами и скобами наводили на мысль о том, что после взрыва домны расплавленный металл прорвался в цех готовой продукции и наполовину затопил его. Как и в какой момент этой трагедии явился миру Сын Божий, было непонятно, хотя каждый разглядывавший композицию человек понимал, что его появление было для металлургов как нельзя кстати.

Было около шести часов вечера, когда Шмидт, одетый как простой торговец средней руки, в потертом сюртуке и стоптанных сапогах, подошел к монументу. Сегодня у него была назначена встреча с другом его детства, замечательным алхимиком, большим, как и сам Шмидт, поклонником темного пива и истинным ученым Мишелем Блитштейном. Способности Мишеля к науке, в особенности – к алхимии, проявились еще в детстве, когда его бабушка в гневе прибегала в гимназию на родительские дни и спрашивала у директора, почему после выполнения домашних заданий треть всей ее кухонной посуды пахнет серой так, что не отмыть, треть меняет на глазах свой цвет, а еще треть взрывается в руках. Маленький Шмидт тоже любил участвовать в захватывающих алхимических опытах его друга, однако он, по совести, сам всегда признавался себе, что совершенно неспособен поспевать за полетом мысли своего однокашника и большинство из них так и остаются для него загадкой. Сейчас, в зрелом возрасте, Мишель работал в отделе алхимии Рутенбургского университета, причем в последние два года он был включен в группу разработчиков проекта государственной важности. В соответствии с Великим Планом Развития Империи было запланировано в течение пяти лет утроить внутренний совокупный продукт, или ВСП. Расчеты ученых показывали, что наиболее правильным направлением реализации этого великого проекта была скорейшая разработка философского камня, для чего ведущим университетским кафедрам алхимии были выделены значительные суммы казенных денег, и сейчас у алхимика Блитштейна в распоряжении была одна из наиболее оснащенных в Империи лабораторий.

Он увидел старого друга издали, когда тот еще только начал спускаться вдоль монастырской стены. Все та же неуклюжая походка и всклокоченная копна черных волос на голове, можно было бы сказать, что старина Мишель совершенно тот же, если бы не густые черные усы и борода, в одночасье превращавшие его из забавного паренька в солидного ученого мужа. Они тепло поздоровались и по традиции обнялись.

– Давненько тебя не видел, дружище! – практически в один голос воскликнули оба.

Шмидт предложил выпить за встречу по кружечке хорошего темного пива, предложение, от которого Мишель никогда в жизни не отказывался, если оно исходило от старых друзей. Они зашли в ближайший трактир и сели за свободный столик. Посетителей в этот час было мало. После десятиминутной беседы о родственниках, общих друзьях, делах на службе (о последнем, разумеется, говорил только Мишель) и прочих, обычных для старых друзей вещах Шмидт решил перейти к делу. Он послал кельнера за второй порцией пива и заговорил, чуть изменив тон. Чуть – незаметно для окружающих, но абсолютно понятно для того, с кем прошло детство, – Мишель понял, что друг пришел к нему с каким-то серьезным делом.

– Ты знаешь, Мишель, где я служу, – заговорил Шмидт, отхлебнув большой глоток доброго темного пива.

Мишель несколько напрягся при этом напоминании и кивнул.

– Ты понимаешь, что я не могу рассказывать тебе многого, как бы я этого ни хотел, но мне очень нужна твоя помощь. Мне нужна помощь высококлассного алхимика-профессионала, но помощь исключительно конфиденциальная. В наших лабораториях тоже работают неплохие алхимики…

Шмидт сделал паузу, и по тому, как Мишель кивнул, как бы соглашаясь с этим утверждением, понял, что его друг на самом деле не очень высокого мнения об алхимиках Департамента Государственной Стражи. Что же, подумал Шмидт, это замечательно! Теперь совсем несложно будет сыграть на профессиональных амбициях друга его детства. Эти ученые в сущности своей – просто большие и капризные дети.

– Так вот, наши алхимики неплохие, но я не вполне доверяю им, так как дело уж больно сложное. Не мог бы ты в свободное время, как сможешь, разумеется, провести анализ одной жидкости и сказать мне, что это такое? Я полагаю, что, скорее всего, это какое-нибудь поддельное или некачественное красное вино или что-то в этом роде, но для полной уверенности мне нужно твое заключение. Если для этого анализа необходимо что-то купить или достать (это был еще один рывок за веревочку профессиональной гордости, и он блестяще сработал)…

Мишель снисходительно посмотрел на своего друга и тоном профессора, разговаривающего со студентом-троечником, сказал:

– Ты что, полагаешь, что можешь достать какие-то реактивы или химикалии, которых бы не было в моей лаборатории?!

Шмидт примирительно поднял обе руки вверх, демонстрируя свою полную и безоговорочную капитуляцию. Затем он достал свою походную флягу и протянул ее другу:

– Вот эта жидкость.

Со стороны могло показаться, что два собутыльника не смогли удовлетворить себя пивом и один из них предлагает другому усилить эффект за счет крепкого вина из фляги – сцена настолько типичная для имперских кабаков, что никто не обратил на нее никакого внимания. Мишель взял флягу и убрал ее в свою сумку.

– Разумеется, если ты сможешь определить, что это такое… – нанес Шмидт свой последний, решающий удар по профессиональной гордости друга.

Мишель громко фыркнул и ответил:

– Встретимся здесь через неделю!

– Отлично, альтер камерад! – обрадовался зихерхайтскапитан. – Пиво – за мой счет!

Глава 18

Странник жил в Айзенвальде уже третий месяц. За это время он еще и еще раз неторопливо и обстоятельно обдумывал сложившуюся ситуацию и свой дальнейший путь. О нем забыли, это очевидно, по крайней мере, нет никаких признаков того, что ведутся его поиски. Лишь один раз, вскоре после того, как через город проехали несколько странных всадников, явно военных кавалеристов, переодетых штатскими, в трактире у старого Йозефа он увидел двоих, которые его насторожили. Один из них, помоложе, сидел за столом и обедал, а старший выспрашивал что-то у трактирщика, стоя возле барной стойки. Они были очень похожи на проезжих купцов, даже если можно так выразиться – слишком похожи. Ему показалось, что эти двое могут быть сотрудниками Департамента Государственной Стражи, приехавшими по его душу, но последующая их драка с орднунгполицаями рассеяла его сомнения – никогда полицейские не подняли бы руки на стражников. Да, скорее всего, о нем начали забывать. Для того чтобы решить, как ему поступить дальше, он нуждался в информации – хотя бы в тех ее незначительных крупицах, из которых опытный разведчик всегда мог составить подлинную картину происходящего. Был только один человек, который мог помочь ему, – это его учитель, Старый Гризли. Конечно же, вступить с ним в контакт было неимоверно сложно, и дело даже не только в том, что его трудно будет разыскать, – сам по себе такой контакт был необычайно опасен и для него, и для его учителя. Вне зависимости от того, был он объявлен предателем или погибшим героем, о его появлении Старый Гризли будет обязан сообщить руководству или, в случае недонесения, – сам станет государственным преступником. В то же время, какими бы доверительными ни были их отношения раньше, сам Гризли не мог быть стопроцентно уверен в том, что визит его пропавшего ученика не провокация, имеющая своей целью проверить его лояльность. Все эти обстоятельства Странник взвешивал на незримых весах своего воображения еще и еще раз, однако он не нашел другого пути – необходимо было двигаться в Нойнбург и искать Старого Гризли.

Он написал заявление, в котором указывалось, что податель сего, Якоб Шабес, подлекарь, просит освободить его от исполнения обязанностей в местной больнице в силу личных обстоятельств. Такое заявление было настолько типичным для молодого специалиста, разочарованного в провинциальной медицине и ищущего путей в столицу, что ни у кого не вызвало не то чтобы удивления, а вообще никаких эмоций – сотни ушли до него, сотни уйдут после.

Вечером того же дня он трогательно простился со своей хозяйкой, у которой он снимал комнату и которой оказался очень симпатичен. Хельга, красивая, крупная, необычайно привлекательная женщина лет сорока, вышла провожать его на крыльцо, едва сдерживая слезы. Ей нечего было сказать ему – они ничего не обещали друг другу и не строили никаких планов. Она нежно обняла Странника и тихим голосом спросила:

– Ты вернешься, Якоб?

Он не стал ей врать, тем более что он и впрямь не знал, что будет с ним уже завтра.

– Не знаю, милая Хельга, если я буду жив… ничего не могу тебе обещать.

Странник поцеловал ее и тронулся в путь по дороге, идущей на юго-восток к Нойнбургу, а она отвернулась, чтобы он не увидел ее плачущей. Хельга подняла свои прекрасные заплаканные глаза и посмотрела на запад – там, за горными склонами, в багрово-красных разливах садилось вечернее солнце. Она вспомнила свое детство. Мать любила рассказывать маленькой Хельге перед сном сказку о прекрасной стране, раскинувшейся за этими далекими горами; стране, где живут маленькие прилежные и послушные девочки, которые слушаются своих родителей и, вырастая, превращаются в прекрасных девушек – добрых, заботливых и трудолюбивых. И еще, говорила мать, там живут мужественные рыцари, смелые, добрые и сильные, которые женятся на этих девушках, причем каждая находит себе такого из них, который ей больше по сердцу. И потом у них рождаются замечательные дети, которые тоже становятся смелыми рыцарями и прекрасными девушками, и так от начала веков и до скончания времен, и все живут в мире и добре, потому что человек вообще-то и был сотворен для того, чтобы жить в мире и добре. И еще, добавляла всегда мать, там есть Любовь и Справедливость. Именно этого ей сейчас и хотелось и именно этого недоставало – Любви и Справедливости, которые она почувствовала сердцем в этом незнакомце, так неожиданно появившемся в ее жизни и так непонятно ушедшем…

Путь до Нойнбурга занял около недели, при этом Странника несколько раз подвозили на большее или меньшее расстояние ехавшие на своих телегах по каким-то хозяйственным нуждам местные словоохотливые крестьяне, которым он в благодарность рассказывал новости из городской жизни, всегда очень смешные и практически полностью им самим тут же придуманные, чем неизменно завоевывал их расположение.

Издревле известно, что длинная дорога коротка, если есть хороший попутчик. Остальное расстояние он прошел пешком. Остановившись в Нойнбурге на постоялом дворе, который полностью соответствовал его одежде и внешности своей стоимостью и в котором он тут же растворился почти без следа среди полусотни таких же постояльцев, он приступил к поискам.

Для того чтобы найти нужного человека в крупном городе, а Нойнбург насчитывал более пятидесяти тысяч жителей, существовало много способов. Можно было просто ходить по городу, появляться в людных местах: на рынке, в церкви на воскресной службе, на центральной площади в час глашатаев, в трактирах. На то, чтобы найти человека в таком городе таким способом уйдет около месяца при условии, что этот человек выходит из дома и ведет обычную жизнь городского бюргера, что для его учителя было совсем необязательным. В то же время такой путь означал бы привлечение к себе чрезмерного внимания местных жителей, многие из которых должны были быть тайными осведомителями. Даже в таком крупном городе, как Нойнбург, к незнакомцам и неместным относились с некоторой осторожностью. Если бы у его учителя было бы какое-нибудь увлечение, например – собирание древних монет (по-научному – нумизматика), то можно было бы войти в круг этих коллекционеров, сказавшись новичком, ищущим редкую монету, и, проявив определенную эрудицию, завоевать их доверие. Они бы привели его к учителю за три дня, но Старый Гризли, к сожалению, старинными монетами не интересовался. Странник постарался вспомнить все, что он знал о своем учителе. Очень мало. Он был настоящим разведчиком и их учил быть такими же, и поэтому он не оставлял следов, по которым его можно было бы найти – даже в памяти тех, с кем он общался. Более всего Старый Гризли был увлечен астрологией. Странник помнил, как оживлялся их обычно спокойный преподаватель, когда речь заходила о звездах. Однажды один из учеников сказал ему, что, по мнению современных ученых, астрология не является настоящей наукой, так как звезды на самом деле не могут влиять на судьбы и жизнь людей. Старый Гризли тогда весело рассмеялся и ответил: «А никто и не говорит, что они влияют!» Это заявление верного последователя астрологического учения настолько всех обескуражило, что в учебном классе на минуту воцарилась гробовая тишина. Старый Гризли посмотрел на своих притихших учеников и совершенно серьезно сказал:

– Звезды не могут влиять, звезды могут показывать. Каждая звезда, каждое небесное тело движется по небосводу с определенной угловой скоростью и оказывается в том или ином месте неба с четкой цикличностью. Таким образом, каждая звезда на небосклоне является своего рода стрелкой гигантских часов. Если вам надо предсказать то или иное событие, то единственное, что вам надо узнать – в соответствии с какой цикличностью, или – с какой стрелкой-звездой оно совершается. Я полагаю, что все из вас согласны с тем, что события вокруг нас совершаются с определенной цикличностью? – Все присутствовавшие утвердительно закивали. – Тогда ответьте мне на такой вопрос – можете ли вы по расположению стрелок часов на городской башне предсказать наступление восхода солнца? – Все снова утвердительно закивали – это мог сделать каждый. – Тогда, молодой человек, – обратился Старый Гризли к ученику, выразившему свое сомнение в астрологии, – следуя вашей логике, следует предположить, что стрелки часов на старой башне каким-то мистическим образом влияют на движение солнца! И что же, если эти часы остановятся, ну допустим, что старый служитель напился и забыл их завести, – солнце никогда не взойдет? – Присутствующие в классе рассмеялись. – Конечно же нет! Часы по имени Звездное Небо – это те же часы, но с невероятным количеством стрелок, и Служитель, который их заводит, никогда не напивается и никогда не спит. Научитесь пользоваться этими часами и вы познаете законы течения самого Времени. Вот что такое астрология, для тех, разумеется, кто понимает, что такое Время…

Странник хорошо помнил этот урок, у него была вообще очень хорошая память, а уж уроки Старого Гризли великолепно запоминались учениками на всю жизнь. Что-то он еще говорил тогда, что-то о звездах и их движении… Странник вдруг почувствовал, что если он сейчас вспомнит, что говорил учитель, то сможет затем легко его отыскать. Так что же он тогда сказал, ну-ка напряжем свою память…

Он рассказывал, что в детстве темными летними ночами он выходил в полночь на балкон дома, в котором живет, и любовался звездным небом… это очень лирично, но ничего нам не дает, и потом… потом он говорил… он говорил, что над лесистым холмом на том берегу озера, над самыми верхушками елей ему загадочно подмигивал Мицар! Но озеро очень большое, и видеть противоположный берег, да еще в полночь, невозможно. Невозможно, если не смотреть на озеро со стороны Окуневой бухты, узкой и глубоко вдающейся в берег на северо-западе Нойнбурга! Темные летние полночи – это, конечно же, в августе, в июне ночи светлые, и звезды видно плохо, а июль – месяц дождей и облаков. Сейчас конец июня, сегодня ночью он посмотрит, где расположена Большая Медведица, вернее, даже не это. Он посмотрит, откуда, из какой точки города можно наблюдать ее над верхушками елей на том берегу. И рассчитает поправку на полтора месяца вперед. И найдет дом с балконом на озеро…

Глава 19

В один из летних дней, когда на небе нет ни облачка и Рутенбург, казалось, вот-вот готов расплавиться от полуденной жары, когда мысли о вечерней прохладе заполняют всего человека и не дают ему думать о чем-либо еще, не исключая и его служебные заботы, в этот мучительный для любого чиновника день в приемную Департамента Здоровья вошел человек лет сорока пяти – пятидесяти, среднего роста, с заметной сединой на висках и близоруким прищуром глаз и обратился к дежурному секретарю. Секретарь – полноватый, лет двадцати семи молодой человек с отечным от длительного отсутствия движения и мимики лицом, вяло открыл глаза при звуках его приближающихся шагов и посмотрел на посетителя. Он лениво отметил про себя, что посетитель явно из далекой провинции, что, очевидно, следовало из его запыленного, старомодного покроя, ношенного не один год сюртука (в столице такие уже давно не носили, появиться в такой одежде в людном, а тем более – присутственном месте означало для столичного жителя стать всеобщим посмешищем; и только провинциалы могли себе это позволить, так как им решительно нечего было терять) и высоких стоптанных сапог, сапог из неплохой выделки кожи, но – очень провинциальных сапог. Жители столицы, которая еще со времен Максимуса IV была вымощена брусчаткой, носили модные в этом году остроносые ботинки. Секретарь украдкой кинул взгляд под стол и еще раз полюбовался на свои новенькие модные штиблеты – черные, остроносые, блестящие, с раннего утра намазанные свиным салом, они стоили ему половину его месячного жалованья, и хотя он понимал, что в следующем году они уже выйдут из моды, но он знал также, что войти в высший свет можно только в такой обуви. Не следует думать, что кто-то собирался пускать этого мелкого чиновника не силового и не денежного Департамента в высший свет, однако именно это и было основной мечтой его жизни, и он хотел, чтобы хоть что-то в нем соответствовало этой мечте. Отнимите у человека мечту, и что тогда от него останется? В любом случае его положение дежурного секретаря Департамента и, не в меньшей степени, его штиблеты давали ему исключительную возможность презирать пришедшего посетителя, так что когда он спросил его: «Что вам угодно?», в его голосе были интонации высокомерия, презрения и жалости в пропорции 3:2:1. Посетитель, нисколько не смутившись, внимательно взглянул в его маленькие, уже начинающие заплывать жиром и чуть отечные, как у любого солидного чиновника, глазки и представился:

– Главный лекарь Айзенвальдской районной лечебницы доктор Браун. Прошу записать меня на прием к господину гезундпрезиденту!

Дежурный секретарь усмехнулся. У посетителя, назвавшегося Брауном, была правильная речь и интонации, характерные для коренного петерштадтца.

«Скорее всего, этот доктор – выпускник Петерштадтского университета!» – подумал секретарь. Он много повидал на своем веку этих умников из так называемой «культурной столицы Империи», и они всегда вызывали у него усмешку. Не имея за душой и полусотни золотых, они мнили себя умными и культурными людьми – это выглядело со стороны весьма забавно! Но и амбиции же у них – поди ж ты – на прием не к кому бы то ни было, а к самому господину гезундпрезиденту! Умереть можно со смеху – к главе департамента на прием в таких сапогах! Этак они, чего доброго, и в ичигах или лаптях прийти додумаются! Однако, несмотря на весь этот поток забавных мыслей, молодой человек подавил в себе насмешку и совершенно серьезным, ответственным голосом заговорил с посетителем. Он сказал:

– Господин президент не сможет принять вас в течение ближайших двух недель, так как он в настоящее время очень занят! В то же время, если вы благоволите сообщить мне суть вашего визита, я мог бы записать вас на прием к одному из его заместителей. Он мог бы принять вас в течение трех дней. Итак?

Главный лекарь Браун задумчиво огляделся по сторонам, хотя они и были в приемной одни, и ответил:

– Что же, возможно, вы и правы, возможно, заместитель может мне помочь. Я пришел по вопросу неадекватного снабжения моей лечебницы медикаментами…

Секретарь болезненно поморщился, как будто ему только что напомнили какой-то постыдный эпизод из его биографии, который сам он мучительно старался забыть.

«Опять эти медикаменты! – возмущенно подумал он. – Дались они этим лекарям! Что ни неделя, приходят, приезжают из таких далеких мест, о которых порядочному столичному человеку и знать бы не следовало. И все хотят одного и того же – дай им снабжение, дай им медикаменты. И ведь ничего-то сами не смыслят в организации Народного Здоровья, а туда же – лезут решать глобальные вопросы. Уже вот одна эта фраза – „моей лечебницы“ говорит о многом. Ну какая же она твоя, эта лечебница, когда состоит она на балансе Департамента, а значит, и принадлежит Департаменту Здоровья. Вот из-за таких вот идиотов, которые до сих пор считают, что „лечебница моя“, уже который год не удается рационализировать и оптимизировать врачебную помощь в масштабе Империи!» Секретарь устало вздохнул – эти размышления в жаркий летний день так утомили его, что он не на шутку вспотел, и ему казалось, что последние восемь часов он провел на угольной шахте.

– Я запишу вас на прием к гезунддиректору Эйерманну, послезавтра, в полдень…

– Премного вам благодарен, – с достоинством ответил ему посетитель.

Двумя днями позже, ровно в полдень, в кабинет гезунддиректора Эйерманна вошел посетитель, который поклонился ему и представился:

– Главный лекарь Браун, Айзенвальдская городская лечебница.

Хозяин кабинета посмотрел на лекаря и кивнул, показывая на кресло напротив своего стола:

– Присаживайтесь, герр Браун.

Гезунддиректор Эйерманн был необычным чиновником и несколько выделялся среди своих коллег по департаменту. Это был здоровый подтянутый мужчина лет сорока пяти – пятидесяти, с густыми, чуть седоватыми волосами и живым, приятным выражением лица. Он заметно отличался от других гезунддиректоров Департамента своим кажущимся пренебрежением к соблюдению формальностей и вежливым и даже скорее приветливым отношением к посетителям. Эйерманн был человеком своей эпохи. Он начинал свою карьеру за три года до распада Великой Империи и превращения ее в просто Империю. В то трудное время в воздухе витали мысли крамольные, нелепые и опасные, но каждый человек дышал этим воздухом, так как вообще человек не может не дышать. Тревожное время порождало такие нелепые идеи, как, например, идею отказа от спецкарет и передвижение чиновников по Рутенбургу пешком. Каждому очевидно, что отказ от привилегии для государственного чиновника есть разрушение фундамента самой государственности Империи, так как именно на привилегиях и строится вся система управления государством. Тем не менее Эйерманн позволял себе приезжать в Департамент на простом извозчике, хуже того – он иногда приходил на службу пешком, идя в толпе и смешиваясь в ней с простыми людьми. Конечно же, это была глупость, столь присущая молодости, и нынешний Эйерманн уже давно соблюдал все писаные и неписаные правила государственной службы – иначе он не достиг бы поста заместителя (правда – одного из десяти и не главного) самого господина гезундпрезидента; однако он все же сохранил в своей манере общения с людьми те маленькие тонкости, которые приятно напоминали ему о годах его юности. Так многие, приехавшие к красивому и ласковому южному морю, стремятся увезти с собой на память несколько причудливых морских камешков.

– Итак, коллега, что привело вас ко мне? – вежливо и внимательно спросил он Брауна.

Главный лекарь, воодушевленный таким приемом, начал подробно излагать суть своей проблемы – потребности его лечебницы в лекарствах, мошенничества торгового дома «Эскулап», отсутствие уже в течение полувека ремонта… Эйерманн внимательно слушал Брауна, не перебивая его. Ему было жаль этого чудака из глухой провинции.

«В сущности, – думал гезунддиректор, – этот, как его, Грюн, что ли, ни в чем не виноват. Он даже не заканчивал Академию Государственного Правления, и наверняка у него за плечами только какой-нибудь университет. Судя по его манере говорить, скорее всего – петерштадтский. Такой человек не может быть руководителем, так как он не понимает основных задач и смысла Государственной Службы Здоровья». Сам Эйерманн прекрасно помнил учебник профессора Гольденкопфа, который они все конспектировали во время учебы в Академии. Книга называлась «Иллюзия Заботы» и была посвящена смыслу и задачам работы их Департамента. Великий теоретик государственности, Гольденкопф мудро указывал, что населению великой страны не требуется большого количества хорошо оснащенных больниц, дорогих лекарств и высококачественных лекарей. Напротив, если пойти именно этим путем, то Департамент станет разорительной дырой, высасывающей огромные средства из имперского бюджета. А есть ли в этом острая необходимость? Проанализировав потребности и настроения населения, Гольденкопф понял, что основной потребностью простых людей является не качество лечения, которое они, в силу отсутствия у них специальных знаний, никогда не смогут оценить по достоинству, а ощущение заботы о себе со стороны Государства. Такое ощущение, или, по определению профессора, иллюзия заботы, может быть создано государством при незначительном расходовании денежных средств и будет восприниматься населением крайне позитивно, ибо люди получат именно то, что они и хотят получить. Именно это мудрое направление, интуитивно ощущавшееся и при других правителях, было благодаря гению профессора научно обосновано, узаконено и принято Департаментом Здоровья как единственно верное. Для реализации этого направления оставалась только одна преграда – лекари старой генерации, такие как Браун. Испорченные еще на этапе детского воспитания, в семьях каких-то столичных умников, с сознанием, засоренным ложными представлениями о врачебном долге и высоком предназначении, которые (дикая мысль!) должны быть выше Имперских Интересов, эти ископаемые существа все еще составляли значительный процент служащих Департамента на периферии и мешали Делу.

Эйерманн внимательно посмотрел на говорившего посетителя и еще раз печально вздохнул – ему было жаль этого, как его, Гельба, что ли, искренне, по-человечески жаль, как жаль нам умалишенного, которому мы не в силах помочь…

Эйерманн вежливо кивнул Брауну и сказал:

– Я понял вас, уважаемый, вы абсолютно правы. Это очень серьезная и, я бы даже сказал, наболевшая проблема! И, поверьте мне, не только в вашем городке, как вы сказали – Грюненфельде? вы посмотрите, что делается в районных лечебницах – это же просто ужас! – Слово «ужас» чиновник произнес таким голосом, как будто только что видел на деревенском кладбище восставшего из могилы покойника и рассказывал об этом событии друзьям. – Да, любезный, вы абсолютно правы, – продолжил он, и у меня для вас хорошие новости! Строго между нами, Крон-Регент третьего дня подписал указ об утверждении национального проекта по улучшению здоровья населения Империи. Держитесь, коллега, скоро все изменится! Последние слова гезунддиректор произнес, аккуратно провожая посетителя к дверям.

– Вы правда считаете, что скоро все изменится? – произнес Браун, несколько потрясенный такой сердечной и эмоциональной реакцией крупного государственного чиновника. – А как же мне все-таки быть с пациентами – ведь лекарства нужны им уже вчера?

– А вы думаете, мне легко? – открывая дверь своего кабинета и провожая посетителя, голосом, полным искренней грусти, спросил его Эйерманн.

Выйдя из здания Департамента на свежий воздух, Браун постепенно пришел в себя. Он добился того, о чем мечтал в Айзенвальде месяц назад, – он попал на прием к заместителю главы Департамента и изложил ему свои проблемы. Его радушно приняли и утешили – гезунддиректор Эйерманн понравился главному лекарю. Не было только одного – медикаментов. И он вдруг вспомнил. Он вспомнил, как в детстве он с матерью ходил в церковь и слушал проповеди, в которых говорилось о Любви и Справедливости и о помощи ближнему и страждущему.

«Церковь – вот где следует искать помощи», – подумал Браун и принял решение – завтра же он запишется на прием к епископу.

Глава 20