Потерянный шпион

– Таким, как шкипер Шварц? – догадался Карл.

– Да, таким, каким был шкипер Шварц.

Глава 12

Да, разумеется, он не стал въезжать в Айзенвальд всем своим отрядом. В таком захолустном месте появление даже десяти незнакомцев одновременно вызвало бы продолжительные слухи и пересуды, а он хотел этого избежать. Кавалерийская полусотня Шмидта расположилась в двух милях от городка, искусно замаскировавшись в легендарном ледяном лесу, который сейчас, в мае, выглядел как никогда приветливо и уютно. В город он отправился сам, взяв с собой лишь зихерхайтссержанта Шульце. Сержант нравился Шмидту, возможно, хотя он и не признавался себе в этом, за то, что был похож на него самого в годы его юности. Шульце закончил двухлетнюю зихерхайтсдинстшулле с отличием, однако было видно, что потенциал к обучению у него огромен и даже учеба в академии для него – не предел. Он был очень смышлен и в то же время – исключительно исполнителен – качества, которые, к сожалению, не часто уживаются в одном человеке. За два года совместной службы Шмидт и Шульце научились понимать друг друга практически без слов; зихерхайтскапитан обычно доверял ему наиболее сложные миссии.

В город они вошли под видом купцов, направляющихся на запад, что было типично для этих мест и в это время года и не должно было вызвать удивления. Так же естественно было и то, что они зашли в трактир в центре города и заказали себе обед; при этом младший компаньон стал жадно поглощать еду, а старший позволил себе перед обедом поговорить с трактирщиком, выясняя самую актуальную для торговца информацию – много ли других купцов до него проехало через город в сторону Северо-Западных гор и что они были за люди. Разговорчивый трактирщик вывалил на него огромный поток информации, который включал в себя и рассказ о странной группе всадников, назвавшихся купцами и обедавших в его заведении.

– О, герр торговец, ну это же естественно, что в моем трактире – а где же в этом захолустье еще можно поесть уважающему себя человеку? Плюньте в глаза тому, кто посоветует вам питаться в этом свинарнике на Норденштрассе – там в каждой тарелке супа по таракану плавает, клянусь вам! – так вот, эти люди говорили, что они купцы! Наверное, они принимали старого Йозефа за кретина! Я-то уж насмотрелся за свою жизнь, и, поверьте мне, герр купец, я отличаю военного человека от штатского. Вы бы видели их лошадей – на таких ездят только на столичных парадах. А выправка, а походка – нет, меня не обманешь! Приятного вам аппетита, добрый господин!

Поблагодарив разговорчивого трактирщика, Шмидт собрался было уже сесть к столу и насладиться трапезой, тем более что, судя по запаху, доносившемуся из тарелок, готовили в заведении трактирщика Йозефа и впрямь неплохо. Впрочем, после утомительной дороги Шмидт съел бы и суп с тараканом, предварительно его оттуда удалив. Он еще раз взглянул на лицо приветливого старика и поразился той перемене, которая вдруг с ним приключилась. Лицо старого Йозефа вдруг сделалось каменно-равнодушным, и он с отсутствующим видом принялся протирать влажной тряпкой барную стойку. В поисках причины такой резкой перемены Шмидт обернулся ко входной двери и увидел входивших в заведение людей в мятых мундирах с засаленными лацканами и обшлагами – местных орднунгполицаев. Оба они были полными мужчинами средних лет с обрюзгшими лицами и заплывшими от пьянства глазами. Старший из них, обладавший нашивками орднунгполицайлейтенанта, нашивками такого вида, как будто ими протирали посуду перед тем, как ее мыть, подошел к стойке и обратился к владельцу заведения:

– Что-то я не вижу, что ты нам рад, Йозеф! Дай-ка нам шнапса!

Трактирщик покорно достал бутылку и наполнил два больших стакана.

– Восемьдесят пфеннигов, – пробормотал старик, стараясь не поднимать глаз.

Эти слова привели служителя порядка в ярость, и он, перегнувшись через барную стойку и схватив Йозефа за его камзол, рванул его на себя так, что одежда затрещала.

– Ты, скотина, смеешь говорить мне о деньгах? Ты, который продал нам третьего дня плохой шнапс, смеешь заикаться о деньгах?

Старик побледнел и попытался высвободиться, но орднунгполицай держал его крепко.

– В тот раз вы тоже не заплатили, хотя шнапс был отличного качества, – пролепетал он.

– Отличного качества, говоришь? – все больше разъярялся полицейский. – А известно ли тебе, что мы с моим боевым товарищем (он кивнул в сторону второго орднунгполицая) от него чуть не умерли?

– Если выпить по два литра на человека, то и от хорошего шнапса можно умереть, герр полицейский, – пытался защищаться трактирщик.

Шмидт, который должен был следовать легенде и вести себя как проезжий купец, все это время равнодушно наблюдал за происходившим, подавляя в себе острое желание поставить полицая на место. Впрочем, было уже поздно – второй орднунгполицай в это время подошел к стойке слева от Шмидта и, грубо повернув его к себе лицом и дыхнув на него смесью запахов перегара, чеснока и лежалого сала, спросил:

– А ты, собственно, кто такой? Я тебя раньше здесь не видел! А ну-ка покажи мне свои документы!

Первым, наиболее соблазнительным желанием Шмидта было показать ему свой жетон капитана Департамента. После этого можно было бы приказать этим выродкам встать на колени и начать целовать его капитанские сапоги, что, он был в этом абсолютно уверен, было бы выполнено незамедлительно. Подобная сцена, вероятно, доставила бы ему большое эстетическое наслаждение, но разрушила бы напрочь легенду, нужную для проводимой операции, поэтому он сдержался. Он засунул руку во внутренний карман своего потертого камзола и достал оттуда пергамент, свидетельствовавший, что его предъявитель – Карл Штраус, торговец зерном. Полицейский долго читал документ, шевеля при этом сальными губами. Затем, подняв глаза на Шмидта-Штрауса, он мрачно разглядывал его в течение примерно минуты.

– Документ недействителен, ты пойдешь с нами в участок, – заключил он.

Документ, сделанный зихерхайтсмайором Таубе, не мог быть недействительным по определению, ведь именно отдел Таубе и решал в последние полстолетия, какие документы должны быть у подданных Империи. Шмидт был опытным контрразведчиком, но гротескность сложившейся ситуации настолько повлияла на него, что он совершил одну ошибку – потянулся правой рукой к своему документу, чтобы забрать его у орднунгполицая. В следующий момент оказавшийся теперь у него за спиной орднунгполицайлейтенант, отпустивший к этому времени несчастного трактирщика, со всего размаха ударил его кулаком по затылку. Не удержавшись на ногах, Шмидт рухнул на пол. Его взгляд упал на Шульце, прервавшего еду и привставшего из-за своего столика. Он отчетливо представил себе, что будет дальше. На глазах у зихерхайтссержанта кто-то только что напал на его командира. Учитывая прекрасную спецподготовку парня, орднунгполицаям оставалось жить секунд тридцать, это если им повезет. Слава о двух купцах-компаньонах, убивших двух полицаев, разнесется даже не по окрестностям, а по всей стране подобно молнии и войдет в сказки, саги и легенды. Они станут народными героями, правда – ценой проваленного задания. Этого нельзя было допустить, и, превозмогая боль в затылке, Шмидт два раза быстро махнул Шульце кистью правой руки. Это означало – не вмешиваться и сохранять спокойствие. Шульце понял и опустился обратно на стул, готовый снова вскочить при первой же необходимости. Впрочем, его попытка встать не осталась незамеченной полицейскими.

– Все видели, как эти двое пытались напасть на сотрудников Департамента Охраны Порядка, – не столько спросил, сколько утвердил орднунгполицайлейтенант. – Они задержаны до установления их личностей!

Посетители трактира молчали, опустив глаза.

Орднунгполицаи выволокли Шмидта и Шульце из трактира и повели их в участок, расположенный неподалеку. Сидевший в углу трактира и с аппетитом поедавший порцию подкопченных сосисок подлекарь из местной лечебницы проводил их долгим задумчивым взглядом.

В участке орднунгполицаи вознамерились обыскать задержанных. Шмидт, потирая ушибленный затылок и морщась от боли, не стал сопротивляться, сказав только:

– Начните со внутреннего кармана куртки!

Орднунгполицай хотел как-то злобно и язвительно ответить задержанному на его нелепое предложение, но уровень его умственного развития позволил ему только рявкнуть «Молчать!» и, последовав совету, залезть в этот карман. В течение примерно минуты он тупо, вытаращив глаза, рассматривал серебряный жетон офицера Департамента Государственной Стражи, и до него порциями стал доходить весь ужас случившегося. Шульце, которому освободили руки, тут же достал и свой жетон.

– Герр зихерхайтскапитан! – воскликнул полицейский, понимая, что необходимо извиняться, каяться и умолять, как-то умолять этого столичного начальника, чтобы хоть как-нибудь загладить свою вину. Это оказалось делом неимоверной сложности, так как последние двадцать лет он никогда и ни перед кем не извинялся даже мысленно, и отсутствие практики привело его сейчас практически на грань краха. Он лишь смог повторить: – Герр зихерхайтскапитан! – и стал медленно опускаться на колени.

– Встать! – коротко скомандовал Шмидт. Этот окрик несколько взбодрил полицейского, и он, как говорят юристы, попытался выстроить линию защиты.

– Мы же не знали, герр зихерхайтскапитан, что вы – это вы! Нам очень трудно приходится – нас только двое, а обстановка, сами знаете – горцы, бандиты, а нас…

– Да, – ответил даже не им, а себе вслух Шмидт, – могу себе представить, что бы творилось в этом городке, если бы вас было не двое, а тридцать или сорок…

– Но, герр зихерхайтскапитан, горцы, мы ведь ловим экстремистов…

– Сколько? – резко, повернув лицо орднунгполицайлейтенанта к себе, спросил его Шмидт.

– Сколько чего? – трясясь от страха переспросил страж порядка.

– Сколько лет вы их ловите и сколько вы их за эти годы поймали таким способом? – уточнил свой вопрос зихерхайтскапитан.

– Двадцать, – опустив глаза, ответил орднунгполицайлейтенант.

– Я так понимаю ваш ответ, что двадцать лет вы их ловите и до сих пор ни одного не поймали? – уточнил Шмидт.

Орднунгполицайлейтенант униженно кивнул.

– Я не спрашиваю, сколько за эти годы вы избили, обобрали, а возможно, и убили проезжих купцов. Уверен, что такой статистики никто в Империи не ведет.

Он вдруг отчетливо осознал, что для простого подданного его Родины опасность пострадать от бандита или повстанца в сотни раз меньше, чем от слуг закона. От этой мысли он поморщился.

– Значит так, – продолжил он, – мы с сержантом выполняем в этом городке задание особой важности. Все, кто узнают о нашем сюда прибытии, должны быть ликвидированы. – Он пристально посмотрел на полицейских и добавил: – Вместе с ближайшими родственниками. – По глазам их, наполнившимся ужасом, он понял, что они ему поверили. С точки зрения менталитета и мировоззрения этих сотрудников Охраны Порядка уничтожение людей с их семьями, включая детей, было делом вполне естественным и понятным. – Для начала вы будете заперты на неделю у себя в участке, а дальше посмотрим… На двери участка рукою старшего напишите: «Уехали в горы на патрулирование, будем через семь дней». А будете вы через семь дней или уедете навсегда – это мы еще посмотрим.

Он уже собрался запереть орднунгполицаев в комнате задержанных, как поймал вопросительный взгляд зихерхайтссержанта Шульце. Взгляд этот отдался болью в затылке, и он, улыбнувшись, сказал:

– Да, я ведь чуть не забыл, – и утвердительно кивнул ему, снимая с него запрет, данный в трактире.

Щульце радостно улыбнулся.

Шмидт вспомнил, что на одном из занятий в Академии зихерхайтсоберст Майдль говорил: неотреагированные эмоции – путь к неврозу и другим болезням. На глазах у его сержанта ударили по голове командира – Шмидту совершенно не хотелось, чтобы его любимый заместитель стал неврастеником.

Первый удар носком кованого ботинка зихерхайтссержанта пришелся ровно под нижний край правой коленной чашечки начальника участка. Считается, что люди от боли кричат. Это не совсем так – на самом деле люди кричат от несильной боли. Орднунгполицайлейтенант издал свистящий звук, напоминающий свист пара из чайника – свист, смешанный с шипением и клокотанием. Полицейский стал медленно оседать на землю, двигаясь навстречу второму удару того же ботинка, пришедшегося ему в пах. Орднунгполицайлейтенант сложился при этом пополам, как хороший складной нож.

«Хорошо, если он теперь не сможет размножаться», – подумал Шмидт. Мысль о том, что этот выродок может производить себе подобных, его не на шутку обеспокоила. Третий, завершающий удар носком ботинка пришелся по тому месту, которое у нормальных людей называется лицом. «Складной нож» вновь разложился в исходное состояние, и, судя по характерному хрусту, сломалась нижняя челюсть.

«Будет теперь пить не закусывая», – пронеслось в голове у Шмидта. Он вместе с сержантом оттащил орднунгполицайлейтенанта в комнату для задержанных, оборудованную решетками и массивной дубовой дверью. Младший полицейский уже сидел там.

– Чтоб ни звука! – пригрозил им Шмидт, и тот понимающе закивал. – И позаботьтесь о своем начальнике – ему сейчас очень не хватает Любви и Справедливости, – язвительно сказал зихерхайтскапитан, покидая полицейский участок.

Глава 13

После десяти вечера сумерки медленно стали спускаться, окутывая все окружающее и сокращая видимый мир до каких-нибудь двадцати-тридцати ярдов, за которыми все увереннее царила непроницаемая тьма. Шорох листьев почти не нарушал вечерней тишины – на земле наступало царство покоя, царство Ночи, с древних времен производившее на человека огромное впечатление своей глубиной и неизбежностью. На небе все ярче и ярче горели звезды, выстраивавшиеся в строгий, заведенный от начала мироздания порядок, для того чтобы, прошествовав парадным кругом по границам небесной сферы, кануть в небытие еще на один день. Зихерхайтссержант, командир Специальной группы, поморщился. Погода была отвратительная. Отвратительная для того, что им предстояло выполнить. Он, конечно же, предпочел бы дождь, ветер, грозу и небо, сплошь затянутое тучами. Что же, он не властен над погодой, единственное, что он мог ей противопоставить, это был профессионализм его бойцов. За них он был спокоен – одиннадцать (сам он – двенадцатый) прекрасно подготовленных солдат, подготовленных именно для таких операций. Он молча кивнул двоим из своих подчиненных и ладонью показал на каменную изгородь высотой около восьми футов. Пора.

Бойцы Специальной группы абсолютно бесшумно подошли к изгороди. Двое из них встали, опершись на нее руками, а другая пара, те, на кого указал сержант, пользуясь плечами товарищей как ступенями, забрались на ограду и легли на ней плашмя. Около минуты они лежали не двигаясь, прислушиваясь и вглядываясь в темноту. Все было тихо. «А если все-таки есть собаки?» – подумал зихерхайтссержант. Он двое суток наблюдал за усадьбой, разглядывая ее с разных ракурсов через прекрасную оптику, но никаких признаков собак не заметил. Впрочем, если собаки и окажутся, его группа готова и к этому, и он обоснованно рассчитывал, что и в этом случае элемент внезапности в операции не будет утрачен.

Время течет неравномерно. Порой оно летит, как бурная весенняя река, а иногда капает редкими капельками. При этом совершенно справедливо, что его сравнивают с жидкостью – оно действительно течет, хотя порой и очень причудливо. Река-Время.

Эта минута показалась зихерхайтссержанту особенно долгой, но и она в конце концов прошла. Бойцы бесшумно спустились в сад, а их место на вершине изгороди заняли еще двое.

«Если бы хозяин имения имел какие-либо представления о том, что такое „безопасность“, он украсил бы свою ограду стальными шипами или, на худой конец, битым бутылочным стеклом», – подумал командир Специальной группы. Впрочем, он понимал это, в данной ситуации это бы все равно его не спасло.

Первая пара бойцов, проникших на территорию имения, маскируясь за кустами, уже приблизилась к парадному входу в особняк. Дверь особняка отворилась, и на порог вышел пожилой и рослый слуга, по виду и выправке – отставной вахмистр, одетый в потертый камзол старомодного покроя, какой в этих краях в богатых имениях носят привратники. Слуга пошел по освещенной светом из открытой двери дорожке, ведущей к воротам. Он шел для того, чтобы проверить, заперты ли на ночь ворота, шел так, как он ходил несчетное количество раз до этого, каждый вечер в течение многих лет. Внезапно на дорожке перед ним появился человек, одетый во все черное, в ботинках с высоким берцем, в темном платке, повязанном поверх волос и с лицом, измазанным сажей. Слуга, отставной вахмистр, много лет прослуживший со своим хозяином в кавалерии и побывавший в разных переделках, скорее удивился, чем испугался, и решительно двинулся навстречу незваному гостю. Вернее было бы сказать – попытался двинуться. Сзади его рот был внезапно зажат чьей-то рукой, и последнее, что он почувствовал, покидая этот мир, была острая резкая боль по всей передней поверхности шеи – от левого до правого угла челюсти. Впрочем, сознание покинуло его настолько быстро, что и боль эта не стала по-настоящему сильной. Второй боец аккуратно, чтобы не нашуметь, уложил тело слуги на газонную траву, стараясь при этом не испачкаться кровью, все еще обильно льющейся из его шеи. Он не любил крови. Если бы перед ним был обыкновенный пехотинец средней комплекции, он просто свернул бы ему шею – аккуратно, бесшумно и чисто. Но старый отставной вахмистр был очень высоким и коренастым мужчиной, и боец из Специальной группы решил не рисковать.

Первый боец, осуществивший отвлекающий маневр, поднял над головой правую руку и выставил большой палец. Остальные, уже перебравшиеся через каменную изгородь бойцы устремились в дом.

В холле, у камина, сидел владелец имения. Он слегка раскачивался в кресле-качалке и курил свою трубку, с которой не расставался со времен службы. В помещении распространялся вкусный запах ароматного табака из Нового Света. Он спокойно повернул голову и посмотрел на ворвавшихся к нему бойцов Департамента Государственной Стражи.

– А, это уже вы? Что ж, молодцы, довольно скоро. Я ждал вас дня через два… – Он замолчал и стал снова рассматривать поленья, горевшие в камине.

Командир Специальной группы вышел вперед и громко сказал:

– Темник Сноу, вы арестованы за подготовку государственного переворота!

– Только-то и всего? – улыбнулся ему Сноу. С улицы раздался шум подъезжающих к дому карет…

Двумя часами позже, глубокой ночью, Сноу был доставлен во внутреннюю тюрьму Департамента Государственной Стражи. В комнате следователей двое сотрудников Департамента задали ему много формальных вопросов о его имени, фамилии, родственниках и многом другом. Все это, по справедливому предположению темника, они о нем и так знали, и он не счел нужным что-нибудь скрывать, лениво и чуть снисходительно отвечая на все их вопросы. Следователи, казалось, были довольны. Один из них, тот, который в ходе формального допроса всячески демонстрировал свое хорошее расположение к арестанту, повернулся и как бы невзначай спросил:

– Ну а где же списки организации?

– Какой организации? – с ироническим удивлением переспросил Сноу.

– Слушайте, бывший темник, не валяйте дурака! – тотчас заговорил другой. – Организации «Волхвы», которую вы возглавляете! И где бумаги, которые вам передал младший Зальцман?

– Боюсь, господа, мне вас нечем порадовать, – спокойно ответил им Сноу, – ни того ни другого у меня нет.

– Да, – сказал следователь, – во время обыска у вас ничего не найдено. Но мы знаем, что вы знаете, где эти бумаги. И вы знаете, что мы это узнаем. Не стройте иллюзий, бывший темник, – вы во внутренней тюрьме Департамента и отсюда никогда не выйдете. А перед тем, как вы отсюда не выйдете, вы все, поверьте мне, все нам расскажете. Есть люди слабые и сильные – да, это действительно так. Однако большое заблуждение думать, что слабые люди на допросах раскалываются, а сильные молчат. Слабые раскалываются в течение получаса, самые сильные – в течение двух недель. Мы все равно будем все знать.

– Хорошо, – ответил Сноу, – искренне желаю вам успеха. Спросите меня об этом завтра, сейчас я хочу спать.

Его отвели в одиночную камеру, тщательно перед этим обыскав, отобрав брючный ремень и кожаные шнурки от ботинок. Оставшись один, темник сел на койку, прислонившись спиной к холодной каменной стене, запрокинув назад голову и закрыв глаза. Видимо, у него осталось немного времени и он хотел поразмышлять о чем-то очень для него важном.

Через пять минут он снова открыл глаза.

«Все-таки Департамент уже не тот, – подумал он с грустной улыбкой, – не тот, что при Максимусе IV. Нет той педантичности и профессионализма». Его время истекало, ему пора было уходить. Он с грустью подумал, что так и не увидит, чем же все это закончится. Впрочем, его отец ведь тоже не видел Победы, ради которой он отдал свою жизнь. Он сделал все, что мог, и ему не в чем было себя упрекать – Бог даст – другие докончат то, что он начал. Он взялся двумя пальцами за вторую сверху пуговицу камзола и стал аккуратно ее крутить, пока она не оторвалась и не легла в его ладонь. С виду это была обыкновенная медная пуговица, такая же, как и все остальные. Сняв с нее медную накладку, Сноу положил оловянное основание пуговицы в рот и стал ее разминать зубами. Вскоре серый порошок, заполнявший пуговицу изнутри, заполнил его рот горечью, язык тотчас занемел. Темник чуть поморщился и улыбнулся – он всегда улыбался, прощаясь…

Глава 14

Полусотник Валери был в великолепном расположении духа. Он со своими товарищами спускался по извивающейся горной дороге среди восточных склонов Северо-Западных гор. Задание, полученное от темника Сноу, было блестящим образом выполнено – он нашел указанное в старинной карте тайное место и забрал оттуда то, о чем его просил лидер тайной организации «Волхвы» – замечательного союза честных офицеров-патриотов, которому, по его глубокому убеждению, было суждено изменить путь его Родины. Выполнение этого задания оказалось весьма несложным и даже приятным занятием – в сущности, это была прогулка в горах в то время, когда погода крайне благоприятствует таким прогулкам – ветра не сильны, а солнце поздней весны щедро греет путника, но не палит и не обжигает его. Если бы Валери учился в другом заведении, например – в Академии Государственной Стражи или в Обители, он знал бы, что в данный момент его задание еще не выполнено и наполовину; однако логика кавалериста подсказывала ему, что победа уже одержана, и это наполняло его беззаботным весельем. Он даже попробовал насвистывать негромко какой-то незамысловатый мотивчик, однако вскоре прекратил это занятие, осознавая, что музыкальность никогда не относилась к числу его многочисленных талантов. За поворотом дороги должен был показаться хутор, стоявший в трех милях от Айзенвальда и встречавший всех путников, возвращавшихся с гор. Там жила большая крестьянская семья, которую Валери видел издалека по дороге в горы. Несколько человек разного возраста, женщин и мужчин, усердно трудились на картофельном поле, закладывая фундамент своего сельского благополучия на текущую зиму.

Дорога резко повернула влево, и из-за поворота всадники увидели тот же хутор, что и три дня назад. В середине его, на небольшой ровной площадке утоптанной земли, в десяти ярдах от проезжей дороги на земле, раскинув руки и глядя в небо, лежал мужчина лет сорока, одетый в простую крестьянскую рубаху серого грубого домотканого сукна, теперь уже не серую, а бурую от забрызгавшей ее крови. Над ним, плача навзрыд, склонилась миниатюрная хорошенькая девушка лет двадцати пяти, вероятнее всего – дочь раненого или убитого фермера. Из окон их дома валил густой белый дым. Несколько в стороне от дома, скорчившись и стоя на коленях, громко стонал худощавый парень. Всадники спешились. Девушка, подняв к ним свое заплаканное лицо, то ли застонала, то ли закричала, протяжно и жалобно:

– Дети, ради всего святого, в доме дети!..

Трое друзей-кавалеристов немедленно бросились к двери дома, оказавшейся запертой, и, подняв с земли валявшийся на ней чурбак длиной около двух ярдов, решительно принялись ее выбивать. Один из кавалеристов подошел к девушке, для того чтобы как-то ее успокоить и попытаться оказать помощь ее отцу, если он, конечно, еще жив. Валери на минуту замер около лошадей, пытаясь понять, что же здесь произошло и как еще можно помочь. В этот момент дверь, не выдержав ударов тарана, с треском повалилась.

«Странно, – подумалось Валери, – из двери горящего дома совсем не шел дым». Все, что произошло далее, показалось ему настолько скоротечным, что слилось в какую-то молниеносно меняющуюся и в то же время – почти застывшую в пространстве картину. Смертельно раненный хозяин хутора взмахнул рукой, и его товарищ, склонившийся над ним, беззвучно опустился на землю, слегка согнувшись и последним движением своих, уже не слушавшихся его рук схватившийся за рукоятку стилета, прошедшего через верхнюю часть живота и пронзившего сердце. Из дверного проема горящего дома раздались три выстрела, и кавалеристы, все еще державшие в руках бревно, рухнули на траву, так и не успев выхватить свое оружие. Из-за скотного двора выбегали бойцы Департамента Государственной Стражи – двое его товарищей, еще остававшиеся в живых, повернулись к ним и выхватили свои кавалерийские палаши; мушкеты оставались в седельных кобурах – таких близких и в то же время теперь безнадежно далеких. Бойцы Шмидта не были романтиками и не стали упражняться в фехтовании: передний ряд бегущих немедленно опустился на колено, а задние прицелились из мушкетов в положении «стоя».

– Пли! – негромко, и с сожалением вздохнув, скомандовал зихерхайтскапитан. Он мог бы и не командовать – план операции «Засада» был отработан и выучен бойцами его отряда до мелочей. Юноша, до этого сгорбившийся и схватившийся за живот, в это время выпрямился и поднял заряженный боевой арбалет. В последние секунды своей жизни у Валери мелькнула мысль о том, что если рвануться вправо, то лошадь закроет его от этих бойцов, у него будет две или три секунды, чтобы устремиться к зарослям кустов, дальше горы, в горах всегда есть шанс, есть надежда уйти, оторваться, до границы всего пятьдесят верст… Но он видел, как юноша в крестьянской рубашке поднимает арбалет, направленный на вьючный мешок на крупе его лошади, мешок с грузом, который он должен был доставить своему командиру. Чувство долга, всегда бывшее главным в его жизни и судьбе, возобладало над разумом, и он метнулся влево, закрывая собой бесценный груз. Стрела из арбалета с хрустом вошла в его спину между лопаток, чуть левее середины. Великолепное владение всеми видами оружия было одной из самых сильных сторон подготовки в рутенбургской зихерхайтсдинстшулле…

Полусотник Валери умер уже больше минуты назад, а зихерхайтскапитан Шмидт все еще долго, не мигая, задумчиво смотрел в его сторону. Неспешно подойдя к телу юноши, он наклонился над ним и негромко произнес:

– Ну вот, полусотник Валери, мы с вами и познакомились…

Девушка, мнимая дочка мнимого хуторянина, встала, тщательно отряхнув свою длинную юбку, и, кокетливо улыбаясь, подошла к Шмидту.

– Ну как, герр зихерхайтскапитан, по-моему – великолепно!

Шмидт, несмотря на специфику своей профессии, никогда не считавший, что убийство людей может быть великолепным, слегка поморщился. Тонким женским чутьем уловив его настроение, девушка, а точнее – внештатный сотрудник (по официальным документам они проходили в Департаменте как ХиВи – добровольные помощники) Грета сразу же изменила тон и добавила с деланным сожалением:

– Конечно, жаль этих ребят, они были такие молодые и симпатичные, но ведь они же все изменники, не так ли? И потом, кроме них есть еще немало симпатичных мужчин. – Она кокетливо сощурилась и бросила на Шмидта недвусмысленный взгляд.

Грета была женой одного из местных орднунгполицай-офицеров и имела все возможности вести тихую размеренную жизнь доброй фрау, занимаясь хозяйством, воспитывая детей и ходя в церковь по воскресеньям. Ее семья жила не богато, но по местным меркам – вполне зажиточно, и не только и не столько деньги были основным мотивом, побудившим ее сотрудничать с Департаментом. Ее буйный темперамент требовал постоянного участия в каких-либо авантюрах, а сотрудничество с Государственной Стражей давало ей такую возможность. Скорее всего, подумал Шмидт, она находила в сотрудничестве с Департаментом что-то сексуальное, что-то такое, что приводило ее в экстаз. Такие сотрудники совершенно не годятся для длительной оперативной работы, например – для многодневного или даже многомесячного наблюдения за подозрительным объектом, они не в состоянии более трех-четырех дней следовать одной легенде. В то же время они прекрасны для проведения кратковременных эффектных операций, где артистизм и некоторая истероидность идут только на пользу. Он сам завербовал Грету пять лет назад, во время одной из своих многочисленных командировок в этот район и несколько раз с успехом привлекал ее для выполнения подобных заданий. За последнее он, как и прежде, заплатил ей двадцать золотых, и хотя она всем своим видом демонстрировала ему, что форма оплаты могла бы быть и иной, более компромиссной, ему сейчас было не до этого. Он все еще, раз за разом, прокручивал в своем воображении последний эпизод этого скоротечного боя. Его бойцы вынесли из дома ведра, наполненные горящими углями и сырой стружкой, и заливали жар водой, набранной из колодца.

– Скажи селянам, что через час они могут вернуться, и отдай им вот это. – Он протянул Шульце, «деревенскому парню» с арбалетом в руках, кожаный кошелек с десятью золотыми. – Снимите вьючный мешок и отнесите его в дом. Сами пока приготовьте костер и соберите все их вещи. Скажите хуторянину, что к рассвету все тела должны быть похоронены. Если он сболтнет лишнее…

– Он это сам прекрасно понимает, – ответил Шульце и отправился выполнять поручение, провожаемый заинтересованным взглядом Греты.

Шмидт вошел в дом и сел на скамью возле большого стола из грубо оструганных досок толщиной в дюйм. Вроде бы все было сделано как надо, как и было запланировано, однако одно обстоятельство никак не выходило у него из головы. Он отчетливо видел, как молодой кавалерист, по всем приметам – командир этого маленького отряда полусотник Валери всем своим телом устремился навстречу стреле, выпущенной из арбалета, стреле, принесшей ему смерть. Конечно, если бы он был задержан и препровожден во внутреннюю тюрьму Департамента, вряд ли его судьба сложилась бы счастливо, но все его бойцы были переодеты и мало отличались от каких-нибудь местных бандитов.

– А сильно ли мы вообще от них отличаемся? – грустно усмехнулся Шмидт. – Нет, так не годится, этот неопытный юноша не мог за несколько секунд боя просчитать меня и моих людей, значит, он так до конца и не понял, с кем имеет дело. Самоубийственный порыв категорически отпадает. Скорее он пытался защитить кого-то. Кого-то или что-то. Но за ним ведь была только лошадь! Конечно, кавалерийские офицеры любят своих лошадей, но закрыть ее собой от стрелы – нет, это пожалуй слишком. Что же тогда? Вьючный мешок, в котором хранятся какие-то необыкновенные ценности? Что ж, такое возможно, такое в жизни бывает.

Он развязал мешок и выложил на стол все его содержимое. Оловянная кружка и тарелка, походная ложка, сверток плотной шерстяной ткани – в походе вещь просто универсальная – можно на ней спать, можно ею укрываться, можно положить себе под голову… большая полная кожаная фляга, в каких местные фермеры хранят красное столовое вино, смена белья из тонкой шерсти… Определенно, в мешке не было ничего такого, за что можно было бы отдать свою жизнь. Зихерхайтскапитан стоял перед загадкой, которая его все больше и больше мучила. Времени на решение очень мало. По приказу зихерхайтспрезидента он должен был немедленно уничтожить все имущество мятежников. Конечно, он доверял своим бойцам, но он помнил также, что по нормам, установленным еще при Максимусе IV, на сорок сотрудников подразделения Департамента полагался один штатный спецосведомитель, а у него пятьдесят бойцов. Из этих пятидесяти он более всего симпатизировал сержанту Шульце и был с ним наиболее откровенен – с другой стороны, ведь именно поэтому Шульце и мог бы быть идеальным спецосведомителем. Он или любой другой из полусотни…

Думай, думай, думай! Подойди к проблеме с другой стороны, ты же ученик самого Майдля! Если ты не видишь, что могло быть бесценно для полусотника, посмотри, а что вообще-то могла необратимо повредить стрела, выпущенная из арбалета? Кусок сукна? Оловянную тарелку?

Нет, воля ваша, а остается только фляга с вином. Только она, будучи пробита стрелой, была бы безвозвратно утрачена. С вином? А кто сказал, что в этой фляге вино?

Шмидт открутил крышку и налил жидкость в оловянную кружку. Жидкость была красного, кровавого цвета, практически без запаха. В Академии учили никогда не пробовать на вкус неизвестные жидкости – а вдруг это смертельный яд? Определенно – это не вино, по крайней мере, ни одно из известных Шмидту вин, а ведь он слыл в Департаменте их знатоком и тонким ценителем. Он еще раз задумался и принял наконец решение. Повинуясь скорее наитию, чем здравому смыслу, он впервые за многие годы безупречной службы грубо нарушил приказ. Решительно отстегнув от пояса оловянную флягу с прекрасным коньяком, с которой он никогда не расставался в походах, он безжалостно вылил дорогой напиток на пол и наполнил ее неизвестной жидкостью. Внутренний голос, к которому он всегда внимательно прислушивался, подсказывал ему, что в этом деле необходимо разобраться до конца и что оно напрямую определит и его, Шмидта, судьбу. За эти секунды у него в голове окончательно созрел план дальнейших действий. Один из друзей его юности, с которым они учились в гимназии…

Шмидт вышел на улицу, где его бойцы уже развели большой костер.

– Сжечь все, убедиться, что сгорело дотла, пепел развеять, – коротко и отрывисто приказал он, показав рукой на вещи мятежников. – Лошадей забрать с собой!

Он взглянул на запад, где вдали, за перевалом Шварценберг, освещенные солнцем сияли, покрытые снегом, величественные вершины гор Северо-Запада. Шмидт вспомнил сказку, которую его дед любил рассказывать ему в детстве.

Далеко-далеко, за горами Северо-Запада лежит прекрасная страна. В этой стране живет народ замечательных воинов – сильных, храбрых и искусных, воинов, которым нет равных в мире, и поэтому в этой стране всегда мирная и счастливая жизнь, потому что никакие враги никогда даже и не помышляют о том, чтобы нарушить этот мир и покой. А еще, говорил дед, жители этой прекрасной страны счастливы, потому что служат своей Родине и защищают ее, а это самое лучшее занятие и предназначение для любого человека. И еще, всегда добавлял он в конце, немного помолчав, там есть Любовь и Справедливость.

Отряд Шмидта уже был в седлах и готовился двинуться на восток, и зихерхайтскапитан уже в который раз спросил себя – а правильной ли дорогой он движется?

Глава 15