Потерянный шпион

– Но ведь наши ученые доказали, что драконов никогда не существовало! – совсем уж невпопад вставил пораженный увиденным и услышанным крузер-коммандер.

– Ты умный человек, Рэм, – серьезно ответил ему темник. – Конечно, ученые – это очень уважаемые и авторитетные люди. Они вполне могут доказать, что что-то когда-то где-то было. Но как они могут доказать, что чего-то никогда и нигде не было? И потом, обрати внимание на даты – через два года после окончания Войны были засекречены все материалы по теме «КД», а буквально через год наши имперские ученые вдруг ни с того ни с сего начинают во всеуслышание заявлять, что «драконов никогда не было»! Разве это тебе, опытному штабисту, ничего не напоминает?

– Мероприятия по обеспечению легенды? – удивленно воскликнул Рэм.

– Скорее – антилегенды! – отозвался темник. – Мероприятия по искоренению самой легенды об Одиноком Драконе из памяти людей, целого народа. Чтобы такое и в голову никому больше не приходило!

– Так что же такое на самом деле «КД»? – спросил Рэм.

– А вот этого так до сих пор никто и не знает, – ответил ему Сноу. – Определенно можно утверждать лишь то, что подземное озеро, наполненное какой-то жидкостью красного цвета, влияющей на людей так, как говорится об этом в легенде, действительно существует. Вот два свитка – это подробная карта района Северо-Западных гор и легенда для этой карты. История этих документов очень интересна. Их обнаружил в ходе своего расследования тысячник Зальцман, но не успел отправить в Рутенбург. Он при очень странных обстоятельствах погиб со всей своей разведгруппой примерно через год после того, как написал только что прочитанный тобою доклад. Официально было объявлено, что они попали в горах в засаду и погибли, столкнувшись с отрядом западных горных егерей, не соблюдавших общего решения о капитуляции и продолжавших сражаться, что неудивительно, если допустить, что они тоже пили Кровь Дракона. Таких мелких групп в горах в те годы было предостаточно, и история выглядела бы достоверно, если не учитывать, что Зальцман и его группа были очень опытными разведчиками и скорее могли сами организовать засаду, чем попасть в нее. Сам Зальцман еще во время Большой Войны составил наставления по боевым действиям в горах, по которым молодежь учится до сих пор. Скорее всего, его группа и он сам были ликвидированы Департаментом Государственной Стражи после принятия решения о закрытии всех материалов по «КД». Здесь, как мне кажется, Департамент перехитрил самого себя – Зальцман был честным служакой и обязательно переправил бы найденные им документы в Рутенбург, если бы успел. Каким-то чудом эти свитки уцелели и оказались в руках его сына, с которым я хорошо знаком. Неделю назад он принес их мне, и вот они перед нами.

– И что мы теперь будем делать? – спросил темника Рэм.

– А теперь, – ответил Сноу, – у нас появился шанс, какого никогда ранее не было и никогда потом не будет. Теперь нам любой ценой необходимо получить хотя бы два галлона этой жидкости, и мы сможем изменить судьбу Империи! Я планирую собрать Координационный Совет через час – и мы составим план действий. У нас есть надежные люди, которых можно будет отправить в горы Северо-Запада.

– А что могу сделать я? – спросил его Рэм.

– Можешь, дружище, и очень многое. Во-первых, я хочу, чтобы ты забрал все эти документы и сохранил их в надежном месте – для себя я уже приготовил копии карты и легенды. Во-вторых, я хочу, чтобы ты покинул мой дом до сбора Координационного Совета и чтобы никто, кроме меня, тебя не видел и не знал. В-третьих – я дам тебе список Организации и пароли, при помощи которых ты сможешь, если это потребуется, возглавить наше дело в решающий момент.

– Вы подозреваете кого-то в измене? – удивленно спросил крузер-коммандер. – Кого-то из членов Совета?

Темник ответил ему не сразу.

– Видишь ли, друг, для того чтобы подозревать, нужны основания и доказательства, а у меня это просто предчувствия. Но я им доверяю – за всю мою жизнь они еще ни разу меня не подводили. В то же время, семь лет назад, когда организация была еще в зародыше, когда число ее членов измерялось десятками, можно было быть уверенными. Сейчас нас тысячи, но кто поручится за каждого? Департамент Государственной Стражи уже просто обязан иметь о нас хоть какую-то информацию. И то, что они не предприняли против нас никаких решительных шагов, не может меня не настораживать – они ведут себя так спокойно, как будто чувствуют, что ситуация под контролем и мы не опасны. Такая уверенность может быть у них только в том случае, если они получают информацию непосредственно из нашего Координационного Совета. В то же время кого-то конкретно в качестве источника утечки информации я назвать не могу. Как видишь – это только предчувствия. Рэм не мог не признать опасения темника обоснованными. Он аккуратно собрал со стола бумаги, и они тепло простились.

– Успехов тебе, дружище, – сказал ему Сноу на прощание. – Бог даст – скоро свидимся!

Проводив друга и оставшись в одиночестве, темник удобно устроился в кресле, закурил трубку и задумался…

Отца своего он практически не помнил. За три месяца до начала Большой Войны тот отправился на западную границу, чтобы принять под свое командование сотню легкой кавалерии. Маленькому Сноу в это время исполнилось только четыре года.

Когда силы стран Запада внезапно и вероломно обрушились на Империю, большое количество разрозненных воинских формирований неорганизованно отступали на восток. Сотник Сноу собирал под свое командование разрозненные части и по возможности превращал это, называя своими именами, в сущности – паническое бегство в организованное по законам военной науки отступление. Так продолжалось две или три недели, когда его отряд, увеличившийся до полутысячи за счет влившихся в него за эти дни бойцов всех родов войск, подошел к крепости Обердорф, охранявшей стратегически важный мост через глубокий и полноводный Лухс. Крепость была покинута гарнизоном, по-видимому, в панике отступившим. Сотник Сноу был хорошим воином и талантливым командиром, при этом он отчетливо представлял себе значение, которое имеет этот мост для наступающего противника. Он собрал своих бойцов и обратился к ним с речью.

Поскольку этот эпизод Большой Войны давно стал хрестоматийным, то его слова, обращенные к солдатам, вошли во все учебники истории. Он сказал, что важнейшим для каждого из них является долг и верность Великому Императору и его правительству, под мудрым руководством которых Империя непременно выиграет войну, что они будут стоять здесь насмерть и сражаться до последнего вздоха и умрут все до единого с именем Максимуса IV на устах…

Конечно же, ничего подобного он не говорил. Рядом с ним были солдаты, с которыми он рука об руку сражался последние недели, переживал азарт боев, горечь и позор отступления, ел скудную походную пищу из одного котла. Он, как старший командир, действительно должен был сказать все это, но сделать он этого никак не мог, потому что он очень уважал собравшихся рядом с ним. Он обратился к ним и сказал, что все они воины и мужчины и что каждому человеку в этой жизни суждено когда-то умереть, а умереть в бою – не такой уж и плохой путь ко Всевышнему, во всяком случае это гораздо лучше, чем смерть от голода или болезней. Он сказал, что сейчас, когда они заняли оборону в этой крепости, в их власти оказалось очень много других, не принадлежащих им жизней. Это жизни друзей, которых они спасут, задержав здесь противника, и жизни врагов, которые они заберут, защищая эту крепость. В сущности, цена каждой человеческой жизни как раз и может быть измерена жизнями других людей. Сейчас у них есть прекрасный шанс сделать свои жизни очень дорогими – стоит попробовать, вы согласны, Друзья? И все пятьсот бойцов, кто голосом, а кто простым кивком головы ответили ему: «Да!» И он получил над ними власть, которую он никогда не имел, будучи офицером и командиром, ибо до этого момента они были солдатами, а теперь – добровольцами.

Объединенные силы Запада были огромны и хорошо организованы. Когда их военачальнику, маршалу Мерсье, доложили о том, что на пути его авангарда находится крепость с гарнизоном, готовым к обороне, он дал командиру авангардного полка один час на захват крепости. «Час – это очень щедро, полковник, час – это с запасом, на такую крепость жалко тратить более сорока минут. Главное – мост!» Крепость держалась восемь суток, несмотря на повторные попытки штурма и постоянный обстрел ее из многочисленных мортир, подтянутых из резервов к третьему дню. Видя, что численность гарнизона неуклонно убывает, на восьмую ночь сотник Сноу сжег мост. Потерявшие восемь суток и катастрофически теряющие темп наступления, а с ним и инициативу враги вынуждены были подняться на три мили вверх по течению, где река широко разливалась, но мелела, и где разведотряды Мерсье наконец-то отыскали броды. Они даже прекратили попытки штурма крепости. Черт с ней, с крепостью, без моста она не представляла абсолютно никакой ценности. Переправа огромной армии вброд, даже если брод мелок, а дно твердое, из гальки и песчаника, значительно отличается от преодоления водной преграды через мост. А вы когда-нибудь пробовали перетащить шестифунтовую пушку через реку вброд, когда ее колеса утопают в илистом дне почти на два фута, а холодная речная вода плещется у вашего горла? Первыми, как это водится, переправились кавалеристы, выдвигаясь вперед и развивая наступление на левом берегу. Это нарушило целостность вражеской армии как единой структуры. Дело в том, что любая армия, как бы многочисленна она ни была, сильна не своим числом, а слаженностью взаимодействия всех своих подразделений, и кашевар для победы значит ничуть не меньше, чем лихой кавалерист. В какой-то момент армия Запада, вернее – ее кавалерийский авангард оказался оторванным от артиллерийской поддержки и тылового обеспечения. Именно этого момента и дожидался темник Берг, после этого сражения известный как Берг Великолепный. В течение последних трех суток он сумел скрытно подтянуть значительные силы и сосредоточить их южнее и севернее бродов для классического флангового удара. Удар оказался тем более сокрушительным, что его сила была помножена на его абсолютную для противника внезапность, а бесславный финал западной кавалерии предопределила остроумно организованная система артиллерийских засад. Выйдя к левому берегу реки, кавалеристы Берга застали значительную часть артиллерии Мерсье переправляющейся или только что переправившейся, с замоченными стволами и неспособной оказать какое-либо эффективное сопротивление. Дальнейший молниеносный бросок через броды на правый берег напоминал скорее бойню, чем сражение, ибо нет ничего более беззащитного, чем артиллерия в походном порядке против легкой кавалерии. Утром следующего дня разгоряченные победой имперские кавалеристы во главе с темником Бергом вошли в крепость. От пятисот ее защитников оставалось менее тридцати.

– Кто командир гарнизона? – громко спросил Берг у вышедших ему навстречу бойцов.

Его проводили к сотнику Сноу. Он лежал за грудой камней, бывших некогда частью крепостной стены у разбитого западного бастиона. Его глаза смотрели в небо, и в них еще угадывалась жизнь. Над ним склонился боец в изодранной и обильно забрызганной своей и чужой кровью куртке с бронзовым значком – жезлом Меркурия – на левой половине груди. Темник Берг вопросительно посмотрел в глаза военного медика. Тот, не произнося ни слова, показал ему растопыренную ладонь. Жест был понятен для всех присутствовавших – командиру оставалось жить от силы пять минут. Берг склонился над умирающим.

– Спасибо вам, тысячник Сноу, – сказал он ему.

– Сотник Сноу, герр командующий, – тихим голосом поправил его умирающий.

– Я лучше знаю звания моих офицеров, – ответил Берг. Затем он снял со своей куртки Золотые Мечи и приколол их к груди Сноу.

– Мне очень жаль, тысячник Сноу, что вас не будет со мной на банкете в честь великой победы. Когда мы выиграем эту войну… – Он на минуту замолчал, а затем вполголоса добавил: – В сущности, вы, Сноу, ее для нас уже выиграли…

Он обернулся и громко позвал:

– Тысячник Шмидт!

К нему тут же подошел невысокий, коренастый кирасир с густой темной бородой.

– Зачислите всех защитников крепости в свою тысячу, накормите, обеспечьте амуницией. Да, и позаботьтесь о раненых.

– Слушаюсь, герр командующий! – радостно ответил Шмидт, хотя радость на его угрюмом лице и выглядела несколько необычно; и добавил: – Огромная честь для любого подразделения принять в свои ряды этих бойцов. Благодарю вас, темник!

Темник Сноу знал очень много о своем отце – из воспоминаний его сослуживцев, переживших Большую Войну, рассказов матери, книг. В то же время он никак не мог, как ни старался, вспомнить и представить себе его лицо – не то лицо, что смотрело на него с портретов, а настоящее, простое и открытое лицо отца. В то же время ему всегда казалось, что, вспомнив его, он поймет что-то очень важное, что-то такое, без чего очень трудно идти по жизни, как будто ты все время бредешь в потемках…

Он прислушался. С улицы доносился шум двух или трех подъехавших карет. Это собирались его соратники, организаторы и руководители общества «Волхвы», созданного им десять лет назад. Общества, которое, как ему казалось, способно остановить судьбу Империи на краю пропасти и повернуть ее вспять, как это удалось сделать однажды его отцу, сотнику Сноу.

Глава 7

Это было невообразимо давно, еще тогда, в той, давно канувшей в бездну времени прошлой жизни. Прошло, наверное, более пятнадцати лет, но дело не только в сроках – все очень сильно изменилось с тех пор, и в первую очередь – он сам.

Когда в просторный и большой лекционный зал Петерштадтского университета собрали студентов второго курса юридического факультета, он не знал, что это один из тех дней, которые переворачивают судьбу человека, направляя его жизнь в совершенно новое, неизведанное русло. Его судьбу и его жизнь.

Пришедший в зал высокий статный незнакомец, с военной выправкой и прекрасной манерой четко излагать свои мысли, не допускающей даже самой возможности для слушателей истолковать их неправильно, как бы они (слушатели) этого ни хотели, рассказал собравшимся о том, что, как известно, на юго-восточных границах Империи происходят конфликты и беспорядки, как их называют в газетах, что никакие это не конфликты и беспорядки, а обыкновенная и весьма беспощадная война, война культур и цивилизаций. Он сказал собравшимся, что все они, выросшие в этом городе и в этой стране, воспитаны на культуре, суть которой корнями уходит к одной древней легенде, которая известна всем с раннего детства. Незнакомец также сообщил собравшимся, что если кто-то и думает, что можно достигнуть мира на Юго-Востоке, то это означает, что он, в сущности, не понимает сути культуры горцев. Их несомненной и единственной целью является завладение материальными ценностями окружающих их цивилизаций путем их ограбления и истребления, и дело тут не в том, хотят они этого или нет, а в том, что у них нет иного выбора, так как самостоятельно создавать какие-либо материальные ценности их культура просто не в состоянии, а потреблять их – естественная насущная потребность. Он сказал также, что Корпус Пограничной Стражи, который он сейчас представляет, понес в последние годы серьезные потери и испытывает острый дефицит младшего командного звена. Служба в частях Корпуса является исключительно добровольным делом, и он никого не просит в него вступать, потому хотя бы, что он вообще не любит кого-либо о чем-либо просить. Он не обещает больших денег, льгот и почестей и даже не может обещать горячую пищу каждый день. И разумеется, он не может обещать того, что все, кто подпишут сегодня стандартный трехгодичный контракт, вернутся сюда живыми. Он вообще ничего не обещает, кроме того, что три года отсутствия в университете не станут поводом для отчисления из него и все вернувшиеся смогут продолжить учебу на следующем курсе. Он пришел не для этого. Он просто пришел сообщить им, молодым и умным ребятам, студентам старейшего в Империи университета, что сегодня, пятнадцатого мая, они могут записаться добровольцами в Корпус Пограничной Стражи и получить звание обер-фенриха с перспективой через полгода стать полусотником. Вот, собственно, и все, что незнакомец хотел им сказать…

Родители всегда хотели видеть его юристом: нотариусом или, того лучше, адвокатом. Особенно мечтал об этом его отец, известный петерштадтский мастер-оружейник. Он не часто встречался в своей жизни с юристами, однако они произвели на него неизгладимое впечатление своим умом, важностью, с которой они совершали, казалось бы, простые дела и той кажущейся необычайной легкостью, с которой к ним приходили большие деньги. Отец с детства трудился и знал истинную цену деньгам, он никогда не был жаден, но всегда рачителен и бережлив. Мама просто хотела видеть своего единственного сына счастливым и при этом вполне доверяла мужу, который говорил о юриспруденции так лестно и восторженно. День, когда он сдал экзамены и был принят на обучение на юридический факультет самого престижного в стране университета, стал самым праздничным и радостным днем для всей его семьи. Он еще даже не представлял себе, как он скажет своим родителям о том, что уедет на три года на юго-восточную границу, откуда (это знал каждый) можно вообще не вернуться. Он не знал, да и старался не думать о том, как посмотрит в глаза отцу, много работавшему для того, чтобы оплатить его образование. Он еще многого не знал, но свое решение он уже принял.

Двумя годами позже на западном склоне хребта Остенштайн, в тридцати верстах от ближайшей заставы он, молодой полусотник, внимательно рассматривал в подзорную трубу небольшую деревушку района Предгорья, только что разграбленную бандой горцев. До селения было чуть больше версты, и он не мог слышать криков и плача местных жителей, однако поднимавшиеся к небу столбы дыма от многих домов и лежащие на дороге, посреди деревни, неподвижные тела селян не оставляли сомнений в том, что здесь произошло. За два года службы в районе Предгорья он слишком часто видел подобные картины и слишком хорошо выучил их незамысловатый зловещий сценарий. Горцы обычно нападали на селения утром, с первыми лучами солнца, когда спящие мирные жители, и без того не имевшие средств сопротивляться, были наиболее беззащитны. Основной целью был, как всегда, грабеж, при этом поражала широта интересов налетчиков – они стремились забрать все, что только можно забрать. Как правило, основной ценностью селян были запасы зерна и плотницкие инструменты, по крайней мере, их хищение являлось обязательным правилом. Убивали только тех, кто пытался оказать какое-либо сопротивление; впрочем, если учесть, что семьи, лишенные зерна, были обречены на голодную смерть, сопротивление в той или иной степени оказывали все взрослые мужчины селения, как правило – с самыми печальными для себя последствиями.

Он вспомнил, что во время учебы в университете одна преподавательница – некрасивая, сухонькая близорукая женщина с абсолютно сумасшедшим взглядом пыталась навязать им, студентам, слушателям курса социологии, якобы свою мысль о том, что для того, чтобы горцы не разоряли своими набегами районы Предгорья, необходимо регулярно и бесплатно (за счет имперской казны) снабжать их зерном. Эта женщина никогда не бывала в Предгорье, а свои мысли черпала из семинаров, широко проводимых странами Запада для преподавателей университетов Империи. Он печально улыбнулся, улыбнулся чуть-чуть, одними губами. Он всегда так улыбался, когда вспоминал эту древнюю легенду.

За полгода он неплохо изучил психологию горцев и тактику их действий. Судя по всему, они покинули разграбленную деревню не более чем полчаса назад, хотя бы потому что в последние дни стояла сухая солнечная погода, а в такую погоду деревянный сельский дом сгорает менее чем за пятнадцать минут. Они наверняка двинулись к себе с добычей, а «к себе» означало – через перевал. Они не могли не заметить его отряда стражников, так как имели преимущество более чем в пятьсот футов по высоте и двигались сейчас вверх. В подобной ситуации бойцы Корпуса Пограничной Стражи спешили к селянам, пытаясь оказать им посильную помощь и потушить остатки деревянных строений, что, как правило, давало горцам около двух часов для отступления и делало погоню неэффективной. Он понимал, что командир горцев сейчас просчитывает его действия и ждет от него подобного поведения. Он развернулся и посмотрел на свою полусотню. Это были опытные, хорошо обученные бойцы, с которыми он уже несколько раз побывал в бою и которым он имел все основания доверять. Большинство из них были вооружены боевыми арбалетами, хотя у нескольких уже были мушкеты. Не все разделяли пристрастия к этому модному виду оружия, по крайней мере, странно звучали суждения отдельных умников, утверждавших, что за таким вооружением будущее всей армии и всего военного искусства. Утверждение более чем нелепое – мушкет или пищаль готовится к выстрелу более минуты, его не то что перекинуть из руки в руку – повернуть опасно, боится сырости, необыкновенно тяжел, с седла прицелиться точно практически невозможно. Да, дальность стрельбы несколько больше, но если сравнивать дальность не стрельбы вообще, а прицельной стрельбы – тут у арбалета несомненное преимущество. Это еще не говоря о грохоте и тех облаках дыма, которые поднимаются при стрельбе порохом! Для деликатных, бесшумных операций такое оружие никогда не будет пригодным. Конечно, пороховое оружие совершило переворот в войне на море и обороне крепостей, но это ведь совершенно другая история…

Месяц назад кто-то из младших офицеров рассказывал ему за ужином о том, что петерштадтские мастера создали какой-то, не то колесный, не то колесцовый замок для ружья, отличающийся крайней надежностью и удобством, но он полагал, что это пустые слухи.

Он убрал подзорную трубу в чехол и мысленно представил себе рельефную карту горного перевала. Горцы, отступая на своих нагруженных лошадях к перевалу, должны двигаться сейчас по дороге, сильно уклоняясь к югу. Затем, перейдя горный хребет, они повернут по дороге к северу и через шесть верст войдут в ущелье, пройдя которое окажутся на просторе загорских степей, раскинувшихся к востоку более чем на полсотни верст. Если немедленно начать преследование, его отряд налегке настигнет их в самом начале степи, где ни укрыться, ни уйти от погони они не смогут. В отряде горцев никогда не бывало больше тридцати человек – что бы они сами ни рассказывали о себе как об опытных воинах, он прекрасно понимал, что полное отвращение к какой-либо дисциплине попросту не позволяет большему по численности отряду удержаться как устойчивой группе. Кроме того, и это было важно, при грабеже деревушек, подобных этой, собирать отряд более 20–30 человек означало неизбежный конфликт при дележе добычи – на большее число бандитов делить было бы уже нечего. У него пятьдесят бойцов, что при открытом бое в степи означает неизбежное для горцев поражение. Задача показалась ему несложной, по крайней мере – с точки зрения противника. Он представил себя командиром их отряда. Увидев, что стражники не стали задерживаться в селении, а немедленно организовали преследование, у командира горцев есть три решения задачи – продолжить отступление и уйти в степи (оценка «два» – неизбежное поражение), развернуться и атаковать пограничников, рассчитывая на внезапность (оценка «три» – шансы на победу во встречном бою невелики), и, наконец, устроить засаду в ущелье (оценка «пять»). Еще раз все взвесив, он принял решение. Он искренне надеялся, что командир его врагов – отличник.

Он подозвал к себе сержанта. Это был старый, лет сорока боец, воевавший в горах тогда, когда он еще был младенцем.

– Возьмите тридцать всадников, сержант. Возьмите также двадцать оставшихся лошадей, чтобы иметь возможность их менять, если это понадобится. Немедленно организуйте преследование противника, только не очень быстро.

Сержант удивленно поднял брови, не поняв смысла последнего распоряжения.

– Необходимо, чтобы противник видел ваше преследование и чтобы у него было время организовать вам засаду в ущелье. Я с двадцатью оставшимися бойцами постараюсь перейти через хребет здесь. – Он указал рукой на ближайший к нему западный склон горы. – Здесь есть тропки, но не для лошади – при хорошем темпе мы подойдем к ущелью к завтрашнему рассвету. Будет очень жаль, если вы появитесь там раньше нас, – жаль вас, сержант, и ваших бойцов.

Сержант улыбнулся и понимающе кивнул головой.

– А как же селяне? – вдруг спросил он.

– Мне очень жаль, сержант, но единственное, чем мы можем им действительно помочь, – это уничтожить бандитов. Мы не вернем жизни мертвым, но сделаем чуть безопаснее жизнь живых.

Они расстались, каждый со своим отрядом двинулся в нужную сторону. Идти по заросшим соснами склонам горы было несложно, однако постоянный подъем утомлял даже хорошо тренированных бойцов. Все двадцать спешившихся пограничников были вооружены арбалетами, из провизии они взяли только фляги с водой (здесь, в горах, богатых ручьями и родниками, ее запас был практически неограничен), немного хлеба и сала, впрочем, по опыту они знали, что на такой пище можно продержаться на марше от трех до пяти дней, не испытывая острого чувства голода; и изрядный запас стрел. К полуночи они поднялись на вершину горы и сделали короткий, минут на двадцать, привал. Дальше идти было легче, потому что вниз, и труднее, потому что стало совсем темно и двигаться на этом склоне необходимо было абсолютно бесшумно. Рассвет застал их, умело спрятавшихся и замаскировавшихся за камнями, у верхней кромки западного склона ущелья. Он достал из чехла подзорную трубу и стал внимательно рассматривать окрестности. С его точки зрения, здесь было самое удачное место для засады. Потратив на осмотр местности около получаса, он с радостью обнаружил, что командир горцев был того же мнения. Бандиты, умело маскируясь за камнями и кустарником, ожидали отряд Корпуса Пограничной Стражи у самого входа в ущелье. Теперь главной задачей было расположиться выше горцев, со спины и против восходящего солнца. Он не придумывал ничего нового – именно так его учили на курсах подготовки младших командиров Пограничной Стражи в соответствии с «Наставлениями по действиям разведгруппы в горах», составленными еще в годы Большой Войны тысячником Зальцманом.

Сержант со своим отрядом появился примерно через час, бойцы осторожно подтягивались ко входу в ущелье. Горцы могли их свободно сосчитать, но, по-видимому, нехватка двадцати бойцов в полусотне их сильно не озадачила – должен же был кто-то остаться для тушения устроенных ими пожаров.

Первая стрела, пущенная из арбалета кем-то из горцев, просвистела в воздухе и ранила в плечо одного из всадников сержанта. Тотчас утренняя горная тишина была взорвана криками людей, свистом стрел и грохотом мушкетных выстрелов. Прошло более трех минут, прежде чем горцы заметили, что стрелы, убивающие их товарищей, летят не только со стороны входа в ущелье, но и сзади, со спины. Эти три минуты стали для отряда бандитов роковыми – из двадцати шести их бойцов в живых оставалось пятнадцать, причем четверо из них были серьезно ранены. Командир горцев был жив и попытался изменить ход боя, подняв оставшихся бойцов и атаковав закрепившихся у него за спиной пеших стражников. В какой-то момент, пользуясь причудливым ландшафтом ущелья, они оказались вне зоны огня всадников сержанта. Одиннадцать бандитов против двадцати его бойцов. Он встал на колено, опираясь на него локтем, и приложил приклад своего арбалета к щеке. В горах всегда побеждает тот, кто выше, неважно, чем он вооружен, арбалетом, мушкетом, пищалью или просто ножом. Даже если происходит встречный наступательный бой с использованием холодного оружия, все равно одни перед этим карабкались триста футов вверх, а другие прыгали на них сверху вниз. Арбалет же в горах, для стреляющего сверху, дает не менее ста футов преимущества – это то расстояние, которое враг должен преодолеть в зоне твоего прицельного огня, пока ты еще не находишься в его прицельной зоне. Не лишним оказалось и то, что расположение пограничников на склоне позволяло им использовать солнечный свет: они видели сейчас одиннадцать прекрасно освещенных мишеней, а их противники – яркое утреннее солнце. В течение последующих тридцати секунд семеро горцев упали на заросший кустами ежевики склон, некоторые тихо, а иные с громкими стонами. Четверо все еще продолжали яростно карабкаться по склону. По-видимому, они если и не понимали, то чувствовали своим первобытным чутьем, что попытка сдаться в плен в подобной ситуации не будет рассматриваться пограничниками как что-то заслуживающее внимания. Он спокойно взял новую стрелу и взвел арбалет. У бегущего на него противника такой возможности не было. Он сейчас отчетливо видел лицо этого молодого, несмотря на его густую бороду и усы, парня, в глазах которого отчаяние и страх были смешаны с ненавистью и желанием убивать. Он не любил убивать людей, даже таких, как этот, но горец, если его сейчас не убить, постарается забрать у него его жизнь. С этим он был категорически не согласен. Единственное, что он мог сейчас сделать для этого парня – это убить его по возможности безболезненно. Он тщательно прицелился и спустил тетиву. Его стрела, попав в глаз бандиту (как он и хотел), легко прошла в череп, пробив его насквозь. Если стрелять с такого близкого расстояния, это было неудивительно. Горец упал на песчаный склон без единого звука, наверное и вправду не почувствовав боли. Он грустно улыбнулся, улыбнулся только одними уголками рта, улыбнулся так, как он всегда улыбался, вспоминая эту древнюю легенду. Наверное, его маме не понравилось бы, что он улыбается, только что убив человека. Маме этого горца, вероятно, тоже…

Через трое суток в кабинете у начальника Стражи Сектора Границы он подробно докладывал о ходе проведенной операции. Кроме самого начальника и начальника штаба, в кабинете находился еще один, незнакомый ему человек, одетый весьма аскетично и неприметно во что-то серое с глубоким капюшоном, как ходят монахи многих орденов. Когда он закончил свой доклад, незнакомец повернулся к начальнику Сектора и спросил:

– Могу я поговорить с этим молодым человеком наедине?

Старшие офицеры Корпуса вежливо кивнули головами и почтительно удалились.

– Насколько мне известно, вы учились в университете? – скорее сказал, чем спросил незнакомец. – Вы хотели бы учиться дальше?

– На юриста? – попытался уточнить он, хотя его внутренний голос уже подсказывал ему ответ, и ответ был отрицательный.

– Не совсем, – мягко ответил незнакомец. – Видите ли, мне кажется, что юриспруденция, или, как вы ее еще называете, правоведение – не та область, где вам удастся полностью раскрыть свои способности. Она для вас, как бы это получше выразиться, маловата. Я предлагаю вам обучение в ином учебном заведении, там учатся гораздо больше и гораздо напряженнее, но уж поверьте мне – практически все ваши способности будут там выявлены, и многие из них – необходимые для дела – развиты. Дело сугубо добровольное, но, решаясь на это, надо четко понимать – вы навсегда резко меняете всю свою жизнь. Мы не даем время на обдумывание, так как специфика нашей работы такова, что мы имеем дело исключительно с умными людьми. Я говорил долго и уверен, что вы все уже обдумали. Итак, вы согласны?

Странник проснулся. За окном уже переливалось солнечными лучами прохладное апрельское утро. Этот сон он видел много раз. Много раз с того момента, как впервые познакомился с Большим Гризли и попал в Обитель, с того момента, как он перестал быть тем, кем был до этого и стал Странником…

Он потянулся и быстрым движением соскочил с постели. Сегодня будет большой день – сказал он себе – важный и трудный…

Около десяти часов утра Странник вышел на рыночную площадь. Многие торговцы уже заняли свои места и бойко торговали, в особенности это касалось торговцев рыбой и молочными продуктами – для них особенно важно было скорее продать свои скоропортящиеся товары. Место нотариуса, как он и предполагал, было пустым. Трудно, впрочем, было предполагать, что он сможет встать рано в воскресенье утром после длительного запоя – есть в жизни подвиги, на которые способны лишь сказочные герои. Странник знал, что рынок большого села или маленького городка существует на основах обычного права, то есть права, основанного на древних народных традициях. В частности, это право гласило, что пользоваться местом на рынке в течение дня имеет тот, кто это место занял первым. Правда, для того чтобы занять место юриста, необходимо было иметь соответствующую грамоту, но Странник справедливо решил, что три серебряных монеты, аккуратно положенные им в карман старосты рынка, вполне ее заменяют. Он не ошибся.

Вскоре к нему стали подходить люди. В основном это были крестьяне из окрестных сел и мелкие городские торговцы со своими жалобами и прошениями. Для многих из них основной трудностью в составлении бумаги было элементарное неумение грамотно писать. Некоторые из них писали вполне сносно, и вся работа странника состояла лишь в том, чтобы в начале жалобы написать «…в соответствии с п.п.24,25 уложения о правах подданных…», а в конце добавить «…прошу Вас, рассмотрев мою жалобу, принять меры административного воздействия». Странник подумал, что научить этому людей мог бы любой учитель начальной школы, классе в третьем, на уроках чистописания. В то же время он понимал, что школьная программа, составленная Департаментом культуры, как раз и предусматривала незнание выпускниками школ этих простых правил, что позволяло властям на местах подходить к существующим в Империи правам и вольностям не в форме тупого им следования, а творчески. Это порождало определенную общественную гармонию, которую надлежало беречь и сохранять.

Платили Страннику мало, по столичным меркам, по 2–3 серебряных монеты с одного документа, но он понимал, что для этих бедных людей это очень серьезные деньги. Он также понимал и то, что в столице или крупном городе, переполненном другими юристами, за час к нему, дай Бог, обратился бы один клиент, а здесь подходил десяток. Не имея возможности брать высокие гонорары, он наверстывал объемом работы. Ему помогало и то обстоятельство, что за время запоя местного юриста у местного населения накопились юридические проблемы и они торопились их решить.

К концу дня у него накопилось около пятнадцати золотых – деньги, на которые в этой провинции можно прожить месяц. Впрочем, это никак не входило в его планы. Проходя мимо обувного прилавка, он улыбнулся – его ботинки все еще стояли никем не купленные.

– Сколько хочешь за эти ботинки? – спросил он торговца.

Торговец, в течение рыночного дня с интересом наблюдавший за работой Странника, улыбнулся ему в ответ:

– Десять золотых!

Они поторговались минут десять, и Странник получил свои ботинки обратно за восемь золотых, притом что он вернул торговцу ичиги. Последний пункт их торгового договора очень развеселил торговца обувью, ибо Странник попросил его найти старый каблук от какого-нибудь ботинка.

«Все-таки все эти образованные люди – народ немного чокнутый, но веселый! – подумал торговец, доставая из-под прилавка давно завалявшийся там стоптанный каблук. – Это же надо такое придумать – смех, да и только!»

Вернувшись в трактир, в котором снял комнату, он попросил хозяйку принести ему пару восковых свечей и сварить на ужин три куриных яйца, обязательно – вкрутую. Разложив на столе остатки неиспользованной туши, чернил, бумаги и пергамента и выторгованный старый каблук, Странник задумался. Сейчас ему необходимо было исчезнуть, отсидеться где-нибудь, подальше от Северо-Западных гор и границы, отсидеться месяца два-три, в которые его, вероятно, будут разыскивать. Можно было бы остаться здесь, развивая свою блестяще начавшуюся карьеру юриста, но он сразу отказался от этой мысли. Рано или поздно местный юрист выйдет из запоя, и когда поймет, что его место занято каким-то незнакомцем, пришедшим с Запада, то обязательно напишет на него донос в местное управление Департамента Государственной Стражи. Такой поступок со стороны человека интеллигентного представлялся Страннику вполне логичным и обоснованным, тем более уж что-что, а писать доносы юрист должен уметь в совершенстве.

Ну что же, легенда юриста, просуществовав день, принесла ему немало пользы, однако с ней пора прощаться. Хозяйка принесла ему вареные яйца и свечи. Он пододвинул к себе лист пергамента и взял перо.

Через сорок минут перед ним лежали две хорошего качества, не старые и не новые, потертые по краям и чуть выцветшие грамоты, с подписями и печатями соответствующих департаментов. Одна из них удостоверяла личность Иоганна Стромберга, торговца плотницким инструментом. Вторая гласила, что предъявитель ее – Якоб Шабес, подлекарь…

Глава 8

Гвардейский кавалерийский полусотник Валери был стройным, молодым, лет двадцати семи, красивым, как и все гвардейские кавалерийские полусотники. Он был потомком старинного дворянского рода, в котором служба в гвардейских частях была для мужчины не просто естественным, а скорее – единственно возможным выбором. Но дело было не только в семейных традициях, хотя, конечно же, воспитание в такой семье сыграло огромную роль в формировании его личности. Он с детства хотел быть героем и считал, что только сражаясь за Империю, можно совершить в этой жизни что-то достойное. Он навсегда запомнил историю, рассказанную ему учителем в гимназии, когда ему было всего семь лет. Учитель спросил тогда, кем хотят стать его ученики, когда они вырастут. Не задумываясь и на секунду, маленький Валери громко воскликнул: «Я буду героем!»

– Героем? – улыбнулся учитель. – Что ж, это очень здорово, Валери, а ты знаешь, что значит «быть героем»?

Он опешил – разве учитель не понимает очевидных вещей? – однако не нашелся, что ответить.

– Быть героем, – продолжил учитель, – это означает идти до конца к поставленной цели, при том, разумеется, условии, что эта цель Высока и Благородна. Идти к своей цели, как шел к ней капитан Вайс. Ты знаешь историю капитана Вайса, малыш?

Он тогда еще не знал этой истории, поэтому он отрицательно покачал головой. Тогда учитель рассказал ему и другим детям историю капитана Вайса и шкипера Шварца.

История капитана Вайса и шкипера Шварца

Однажды, это было довольно давно, в одной из заморских территорий, принадлежавших Империи, поднялся жестокий мятеж. Бунтовщики, поднявшие его, подстрекаемые странами Запада, надеялись отторгнуть эти территории от Империи и организовать там свою бандитскую республику, что-то вроде государства пиратов, где не властны были бы имперские законы и где можно было бы не беспокоиться об ответственности за свое прошлое и неограниченно отягощать его своим будущим.

Единственный форпост Империи, который мятежники не смогли сразу захватить, это был старый форт в устье большой реки, но именно этот форт и был в тех краях ключевым укреплением, так как единственными дорогами там были море и реки. Защитники форта были опытными и храбрыми солдатами, готовыми сражаться до конца. К большому сожалению, обстоятельством, которое делало их положение угрожающим, был недостаток боеприпасов и еды, но, как это часто случалось в военной истории, именно это обстоятельство и должно было решить исход обороны, если не подоспеет помощь.

Начальнику ближайшего имперского порта было приказано немедленно организовать доставку в форт боеприпасов и провизии, но в гавани было только два корабля, способных вскоре выйти в море – фрегат капитана Вайса и шхуна шкипера Шварца. Капитан Вайс был отважным военным моряком и, не задумываясь, отправился в плавание. Шкипер Шварц испугался непогоды и опасностей и больше суток тянул с выходом в море, непрестанно торгуясь с начальником порта из-за денег, которые он должен будет получить за этот опасный рейс. В море фрегат капитана Вайса попал в шторм, один из тех ужасных штормов, что внезапно обрушиваются на корабли осенью у северных берегов Восточного моря. Вайс и его команда мужественно встретили стихию. Волны смывали матросов за борт, несколько человек погибли, ибо не было никакой возможности оказать им помощь в подобной обстановке. Грот-стеньга сломалась под натиском шквального ветра, ее обломки падали на верхнюю палубу, раня и калеча тех, кто продолжал мужественно исполнять свой долг. Обшивка корпуса в нескольких местах разошлась, и вода стала поступать в трюмы фрегата. В правом борту зияла большая пробоина. Капитан Вайс лично возглавил борьбу за живучесть вверенного ему корабля, и каким-то чудом, несмотря на смертоносный разгул стихии, им все же удалось завести пластырь и остановить течь. И все-таки они не повернули назад – они продолжали идти к намеченной цели. Утром четвертого дня они подошли к осажденному мятежниками форту и поняли, что для того, чтобы встать под разгрузку, им необходимо пройти вдоль противоположного берега в опасной близости от врагов. Офицеры уговаривали Вайса дождаться ночи и идти в темноте, однако он понимал, что шторм отнял у них и так много времени и что каждая минута дорога. Они двинулись вдоль берега и были встречены яростным огнем неприятеля, однако и здесь капитан Вайс проявил присущую ему смелость и настойчивость и не отступил. К сожалению, в этом неравном бою фрегат, еще не оправившийся от разрушительного шторма, получил несколько десятков попаданий и, подойдя к форту, затонул. Собрав остатки своей команды, отважный моряк присоединился к защитникам форта и принял активное участие в его обороне. Во время одного из отчаянных штурмов он был смертельно ранен и вскоре умер. Мятеж был подавлен, и мир снова воцарился на этой отдаленной заморской территории.

За мужество и настойчивость, проявленные при исполнении своего долга, капитан Вайс был посмертно награжден высшей наградой Империи – Золотыми Мечами, а в порту, откуда он вышел в свой последний поход, был установлен памятник, который стоит там и по сей день. Шкипер Шварц привел свою шхуну в форт с опозданием на два дня, и никто бы сейчас не вспоминал про этого трусливого и жадного человека, если бы его судьба причудливо не пересеклась с судьбой нашего Героя.

Учитель внимательно посмотрел в глаза мальчику:

– Если ты действительно хочешь быть героем, будь таким, каким был капитан Вайс!

Маленькому Валери очень понравилась история, рассказанная учителем, и он сохранил ее не только в своей памяти, но и в своем сердце. Да, если быть, то быть настоящим, целеустремленным, сильным и мужественным, и он обязательно будет таким. Ему не повезло с эпохой, в которую он родился. Вместо войн и сражений, в которых он мог бы проявить себя, ему досталась скучная рутина повседневной гарнизонной жизни, пусть элитного, гвардейского, но в остальном – обычного полка. Он видел, как его Империя, не подвергаясь нападению внешних врагов, медленно и неуклонно разрушается изнутри врагами внутренними, первыми из которых были чиновники и интенданты. Существовал интересный парадокс, над которым он в последнее время все чаще и чаще задумывался – служба в интендантстве считалась в среде людей достойных и благородных, таких – как он сам и его предки, чем-то постыдным, трусливо-подловатым. Заявить о желании быть интендантом означало публичное признание в том, что ты хочешь отсидеться в военное время за чужими спинами, обогащаясь при этом за счет лишений и страданий других. Стоило ли удивляться тому, что при таком общественном мнении в отношении тыловых служб в них шли служить люди, для которых кристальная честность не была само собой разумеющимся качеством. То же самое, только в еще более уродливых формах наблюдалось среди чиновников. Средним имперским чиновником практически всегда становился человек, не желающий трудиться физически, не способный проявить себя в науке и не имеющий смелости рисковать в торговле. Таким образом, в Империи существовало три основных разновидности чиновников: Ленивый Тупой Трус, Трусливый Ленивый Тупица и Тупой Трусливый Лентяй. Валери затруднялся ответить на вопрос, какая из перечисленных разновидностей ему симпатичнее. Ему следовало бы находить утешение в старом, еще рыцарских времен, правиле, которое гласило: «Делай, что должен, и будь что будет»; однако он не мог. Он все еще помнил слова своего учителя, который говорил: «…при том, разумеется условии, что эта цель Высока и Благородна». Нет ничего благороднее, чем посвятить свою жизнь служению своей Империи – в этом Валери никогда и на секунду не сомневался; однако в последние несколько лет он все более и более отчетливо осознавал, что его, гвардейского полусотника Валери, служба – это служба не Империи, а какой-то кучке неизвестно откуда пришедших людей, которых его отец, потомственный дворянин и старший офицер, учитывая их происхождение и образ мыслей, даже не пустил бы на порог своего замка.

Впрочем, прошлой осенью он по-новому взглянул на свою службу и на саму свою жизнь. Это началось тогда, когда начальник штаба его полка, с которым он поддерживал теплые доверительные отношения и который служил еще вместе с его отцом, пригласил его на охоту. В загородном охотничьем домике он встретился со знаменитым темником, имя которого уже вошло в учебники военной истории, узнал о существовании организации «Волхвы» и присягнул ей на верность. Он никогда не думал об этом как о государственной измене, – напротив, для него с каждым днем все очевиднее становилось, что его прежняя верная служба режиму как раз и была изменой, изменой Родине и идеалам – той Родине и тем идеалам, на которых он с детства был воспитан. Он понял также, что мужество может быть проявлено не только на поле боя – нет, гораздо большее мужество требуется, чтобы защитить свое отечество в мирное время, защитить, не следуя приказам сверху, а вопреки им.

В значительной степени на его выбор повлияло и то обстоятельство, что люди, входившие в организацию, по крайней мере, те из них, кого он знал, всегда были для него примерами чести и благородства.

Задание, которое поручил ему темник, не казалось ему особенно сложным. Такую поездку с друзьями в район Северных Гор он в иное время мог бы предпринять и просто для своего развлечения, испросив в полку для себя месячный отпуск. Однако от него не скрылось, что темник придает этой поездке какое-то особенное, судьбоносное значение. Он запомнил его слова: «Тебе суждено везти в своих руках судьбу целой нации, Империи и культуры. Будь мудрым и осторожным». Может быть, старый полководец просто хочет проверить его верность их общему Делу? Так или иначе, он выполнит задание и доставит темнику то, что он попросил, каким бы удивительным это со стороны ни выглядело. У него есть шестеро надежных друзей в полку, и они, конечно же, ему помогут…

Глава 9

Здание районной лечебницы ничем не отличалось от многих сотен подобных заведений, разбросанных по просторам Империи. Это было старое, значительно обветшавшее и давно не ремонтируемое трехэтажное строение, вмещавшее в себя хирургию, родильное и детское отделения, а также отделение общей практики, которое занималось всеми страждущими, которые не подходили ни под одну из вышеперечисленных категорий. Практически для большинства жителей этого северо-западного района эта лечебница была первой и последней медицинской инстанцией – здесь рождались, лечились и умирали подданные Рутении. Главный лекарь Браун выглянул из окна своего кабинета, на потолке которого уже весело играли апрельские солнечные зайчики, отражавшиеся в огромных весенних лужах на проезжей части главной улицы районного центра.

Главный лекарь Браун был потомственным медиком, представителем известной династии. Несколько поколений его предков занимались лечением больных, а его отец был известным ученым, преподававшим медицину в университете Петерштадта. Это позволило Брауну не столько выучиться, сколько вырасти врачом, с детских лет впитывавшим в себя то неуловимое, но в то же время исключительно важное, чему очень сложно научить и что практически невозможно навязать человеку; то, что вдыхается с воздухом, передается по каким-то невидимым каналам и в целом составляет некое состояние, которое в старинных книгах называлось «внутренней культурой». Это Нечто заставляло Брауна быть все время недовольным собой и результатами своей работы, хотя он и считался очень хорошим лекарем. Нельзя сказать, что эта самая «внутренняя культура» помогала ему в жизни, скорее даже наоборот: он значительно отставал в карьере и служебном росте не только от своих сверстников и однокашников по университету, но и от коллег моложе его, не обремененных этим качеством. Даже его должность главного лекаря была не столько признанием его профессиональных качеств, сколько констатацией того простого факта, что в этой глуши никто вообще не хотел работать.

В последние месяцы в душе у Брауна происходило что-то непонятное, что-то такое, что и сам он не смог бы объяснить, если бы кто-нибудь спросил его об этом. На занятиях по философии, обязательных для всех учившихся в университете, старенький забавный профессор как-то рассказывал о законе перехода количества в качество. Браун не очень хорошо помнил точную формулировку закона, но суть его состояла в том, что накапливающиеся неприятности, мелкие по своей природе, рано или поздно приводят к критическому, катастрофическому по своей сути обвалу. Здесь вполне уместна аналогия со снежной лавиной в горах – иногда для ее схождения хватает и одного снежка.

Несмотря на то что «Независимый Государственный Листок Новостей», регулярно доставляемый из столицы и в эту глубинку, и сообщал о значительном улучшении положения в больницах Империи (это была часть реализуемой Крон-Регентом программы улучшения здоровья населения), лечить страждущих с каждым днем становилось все труднее и труднее. Последние месяцы в лечебницу практически не поставляли марлю, бинты, в качестве перевязочного материала все чаще приходилось использовать сушеный мох. Кстати, нет худа без добра – сушеный мох оказался лучшим, чем марля, материалом – раны быстрее очищались и лучше заживали, о чем главный лекарь даже написал заметку в столичный «Медицинский вестник», которую, впрочем, не опубликовали, сочтя ее несвоевременной. В соответствии с программой укрепления национального здоровья значительные суммы денег уже были распределены между поставщиками, являвшимися родственниками гезундпрезидента, главы Департамента Здоровья, и замена марли на мох могла подорвать эту, с таким трудом достигнутую государственную гармонию.

Было бы неправильно думать, что такие трудности пугали Брауна, скорее даже наоборот: он родился и вырос в этой стране, и трудности подобного рода окружали его всегда. Приди Браун сегодня в клинику, где есть абсолютно все – от лекарственных трав и микстур до нового комплекта хирургического инструментария и свежего белья для больных, он, скорее всего, встал бы, посреди коридора в растерянности и не знал бы что делать. Всю свою жизнь он, для того чтобы вылечить больного, три четверти своего времени тратил на «организацию» и «доставание» чего-либо.

Нет, дело было в другом. День ото дня, месяц за месяцем в нем накапливалась какая-то неимоверная усталость, подобная усталости металлических несущих конструкций моста, которая абсолютно невидима со стороны и в то же время рано или поздно служит причиной его падения. Он не мог устать от своей непосредственной работы, потому что любил ее и предавался ей с той страстью, с которой нумизмат собирает редкие старинные монеты, а заядлый картежник садится за игровой стол. Он устал от чувства безысходности и постоянного ощущения безнадежности сложившегося положения. Все чаще и чаще Браун попадал в ситуацию, когда он знал, как помочь тому или иному больному, но не знал, чем ему помочь.

Перелом в его душе произошел три недели назад, когда в лечебницу привезли семилетнего ребенка, укушенного гадюкой. В это время года гадюки, как и все гюрзовые змеи, просыпаются от спячки, необычайно голодны, активны, агрессивны и особенно ядовиты. Ребенка привезли поздно вечером, с момента укуса прошло более двух часов, и вряд ли Браун, вызванный из дому дежурным подлекарем, смог бы ему помочь. В лечебнице на этот момент практически отсутствовали лекарства и перевязочный материал. Ребенок умирал долго и мучительно – последние часы своей жизни он бессвязно бредил, моча приобрела темно-бурый оттенок и практически не отделялась, из каждой царапины на его теле безостановочно сочилась кровь. Наблюдать за тем, как умирает ребенок, вообще очень тяжело, но чувства Брауна были значительно глубже. Он не просто наблюдал за его гибелью, он был высококлассным, прекрасно обученным специалистом, знавшим, что нужно делать в этом случае и лишенным возможности что-либо предпринять. Разум и профессиональный опыт подсказывали ему, что даже и при наличии полного изобилия лекарств ничего изменить было нельзя – случай исходно был слишком тяжелым, но это не утешало Брауна. Лекарства в данном случае нужны были не несчастному ребенку, а самому главному лекарю, нужны для того, чтобы заполнить время действием и очистить, таким образом, свою совесть. Именно этого-то и не случилось.

С этого дня в душе Брауна сломалась какая-то маленькая пружинка, и он уже не просто не мог работать, в сущности – он уже не мог жить дальше по-прежнему. Впрочем, повторимся и отметим, что внешне это практически никак не проявлялось. С раннего детства он был воспитан сдерживать свои чувства, никак не выплескивая их наружу, – это было скорее даже уже наследственное, родовое качество.

Браун продолжал смотреть на главную улицу этого провинциального городка, когда к подъезду его больницы подъехали и остановились две подводы, груженные сеном. С первой подводы соскочил бойкий, среднего роста молодой человек и направился прямо к дверям. В руках у него были какие-то бумаги, и это удивило главного лекаря – по всему это были поставщики, доставившие товар, но больница никогда не заказывала сено, потому что в нем не нуждалась. Вероятнее всего, это было какое-то недоразумение, одно из тех тысяч досадных и нелепых недоразумений, которыми полна наша жизнь и которые вроде бы и не причиняют нам никакого вреда, однако же крадут у нас уйму времени; времени, которого отпущено нам в жизни так мало, да и ко всему еще никто не знает – сколько именно. Браун недовольно поднялся из своего кресла и спустился на первый этаж по широкой старомодной лестнице, традиционно располагавшейся в центре лечебницы.