Бесы Лудена

Впрочем, число скептиков уравновешивалось теми, кто искренне верил в ведьм. Первым в списке стоит великий Жан Боден, по его собственным словам, написавший «Демономанию колдунов» еще и для того, чтобы «книгой сей ответить тем, кто пытается, также сочиняя книги, по возможности оправдать ведовство, ибо сам Диавол наущает их к публикации таковых кощунственных текстов». Эти скептики, полагает Боден, сами заслуживают костра – заодно с ведьмами, которых они защищают и обеляют.

Король Иаков I занимал ту же позицию, о чем свидетельствует его «Демонология». Рационалиста Вейера он называл апологетом ведьмовства, заявляя, что своей книгой Вейер «выдает собственную принадлежность к числу колдунов».

Если брать выдающихся современников Иакова I, сэр Уолтер Рэли и сэр Фрэнсис Бэкон примыкали к верующим в ведьмовство. Вообще семнадцатый век отмечен в Англии бурными спорами по этому вопросу. На существование ведьм упирали философы (Генри Мор и Ральф Кадворт), врачи и ученые (сэр Томас Браун и Джозеф Гленвил), а также юристы масштабов сэра Мэттью Хейла и сэра Джорджа Макензи.

Что касается Франции того же периода, ведьмовство признавали все богословы, но не все священники занимались охотой на ведьм. Многим она казалась крайне неприятным делом, вдобавок вредящим общественному порядку. Такие священники не одобряли своих фанатичных коллег и старались сдержать их религиозный пыл. Похожая ситуация сложилась и среди юристов. Некоторые всегда готовы были сжечь женщину, которая, к примеру, «помочилась в дырку в земле, дабы наслать ураган на деревню» (это конкретное сожжение имело место в городе Доле в 1610 году); но находились и такие судьи, которые, любя умеренность во всем и веря в теорию о ведьмах, на практике старались не участвовать в процессах над ними.

В условиях абсолютной монархии мнение короля, разумеется, имело немалый вес. Оно даже было решающим. Людовик XIII близко к сердцу принимал все связанное с дьяволом; а вот сына его такие проблемы почти не занимали. В 1672 году Людовик XIV издал указ о помиловании всех лиц, осужденных за колдовство Парламентом Руана. Парламент возмутился; но аргументы, как теологические, так и юридические, ничуть не тронули монарха. Он не желает, чтобы при нем жгли людей, и точка.

Теперь, рассматривая луденские события, нам следует четко различать предполагаемую одержимость монахинь и предполагаемую причину этой одержимости – то есть колдовство Урбена Грандье. Пока что я подробнее остановлюсь на вопросе его виновности, а саму проблему одержимости рассмотрю ниже.

Отец Транквиль, член команды экзорцистов, в 1634 году опубликовал свой труд «Правдивый отчет о действиях Правосудия по делу об одержимости бесами луденских урсулинок, а также по делу Урбена Грандье». Да не обольстит читателя цветистое название. В действительности никакой это не отчет, тем паче – не правдивый отчет. Это – памфлет; сплошная полемика и голословная защита экзорцистов заодно с судьями. От кого же их защищать? Да от общественного мнения, от всеобщего скептицизма и почти поголовного осуждения! Понятно, что в 1634 году большинство образованных людей очень сомневались даже и в факте одержимости монахинь, были убеждены в невиновности Грандье и с естественным омерзением наблюдали за ходом процесса. Отец Транквиль схватился за перо в надежде, что толика красноречия вразумит сомневающихся и направит их мысли в нужное русло. Попытка не удалась. Король с королевой, правда, поверили; а вот придворные, чуть ли не поголовно, не желали верить ни в какую. Луденская знать, наблюдавшая процесс бесогонства, также почти вся сомневалась в том, что бесы вообще присутствовали; а раз бесов не было, так и Грандье невиновен. Приглашенные врачи разъезжались по домам в убеждении, что предъявленный им феномен не имеет ничего общего с вмешательством сверхъестественных сил. Менаж, Теофраст Ренодо, Исмаэль Буйо – все, кто позднее писал о Грандье – упирают на его невиновность.

К лагерю противников этой версии примыкали многочисленные неграмотные католики. (Неграмотные протестанты, разумеется, дружно выражали скептицизм.) Все экзорцисты считали Грандье виновным, а одержимость – истинной. Этого мнения они придерживались, даже помогая, заодно с Миньоном, фабриковать свидетельства, приведшие Грандье на костер. (Вся история спиритуализма показывает с удивительной ясностью, что обман и подлог, особенно если цель у них благая, прекрасно сочетаются с верой.) Зато о взглядах духовенства нам почти ничего неведомо. Будучи профессиональными экзорцистами, члены религиозных орденов поддерживали Миньона, Барре и прочих. А вот как насчет священников, служивших в миру? Неужто они поверили (или озвучили данное мнение с кафедры), будто их собрат продал душу дьяволу и наложил чары сразу на семнадцать урсулинок?

По крайней мере, мы располагаем информацией о взглядах высших духовных особ. Архиепископ Бордоский считал Грандье невиновным, относительно монахинь полагая, что терзают их разом и каноник Миньон, и бешенство матки. Епископ Пуатевинский, напротив, был убежден в одержимости святых сестер бесами и в чарах Грандье. Ладно; а что думал главный священник Франции – герцог-кардинал? Скоро мы увидим, что в одних случаях Ришелье занимал позицию скептика, а в других – свято верил в Углежога. Определенно, вся эта история – сплошная мистификация; а все-таки, в пиквикианском смысле, а порой даже и не в пиквикианском – чистая правда.

Магия, как белая, так и черная, была искусством достигать вполне естественных результатов посредством сверхъестественных (но не божественных) сил. Всякой ведьме помогают духи – более или менее злые; однако, помимо духов, некоторые ведьмы обращаются к тому, что в Италии носит название «la vecchia religione», то есть «древняя религия».

«С целью сразу расставить все точки над i, – пишет мисс Маргарет Мюррей в предисловии к своему весьма ценному труду «Культ ведьм в Западной Европе» (1921 год), – замечу, что четко разграничиваю Оперативное ведьмовство и ведьмовство Ритуальное. Под Оперативным ведьмовством я понимаю любые чары, используемые как ведьмой, которая считает себя таковой, так и христианкой. Причем эти чары могут быть направлены и на добро, и на зло, и на убийство, и на исцеление. Они характерны для всех народов и всех стран, их практикуют жрецы и обычные люди любого вероисповедания. Эти чары, в числе прочих знаний, достались человечеству в наследство от предков… А вот Ритуальное ведьмовство – лучше назовем его культом Дианы – включает религиозные представления и ритуалы лиц, в позднем Средневековье известных как ведьмы. Имеется достаточно доказательств, что христианство – лишь прикрытие для древнего культа, практикуемого представителями разных сословий и особенно распространенного среди людей необразованных, проживающих в отдаленных и малонаселенных регионах. Истоки этой религии следует искать в дохристианских временах; судя по всему, она является самой древней в Западной Европе».

К описываемому нами периоду – 1632 году – минуло уже более тысячи лет с обращения Западной Европы в христианство. И, однако, древний культ плодородия, даром что немало пострадал по той причине, что всегда «был правительству словно кость в горле», все-таки сохранился, все-таки имел достаточно адептов и мучеников, и даже свою церковную организацию, идентичную, если верить Коттону Мэзеру, структуре официальной церкви. Факт выживания древней религии не будет столь шокирующим, если вспомнить о гватемальских индейцах: четыреста лет с ними бились миссионеры-католики, а разве больше в них веры христианской ныне, нежели у их предков в тот год, когда на землю Гватемалы ступил Педро де Альварадо?[59] Вполне возможно, что лет через семьсот-восемьсот религиозная ситуация в Центральной Америке станет напоминать ту, что наблюдалась в Европе семнадцатого века, с христианским большинством, жестоко преследовавшим меньшинство, приверженное более древнему культу.

(В отдельных регионах адепты культа Дианы и сочувствующие им могут сойти даже и за большинство. Судьи Николя Реми, Анри Боге и Пьер де Ланкр оставили отчеты о положении дел в Лорране, Юре и Стране Басков, соответственно. Так вот, на рубеже семнадцатого века в этих регионах большинство жителей исповедовали старую религию – по крайней мере, до некоторой степени. Верные обетам, они днем поклонялись христианскому Богу, а ночью – дьяволу. В Стране Басков многие священники даже служили два вида месс – черную заодно с белой. Де Ланкр отправил на костер троих таких эксцентричных священников; еще пятеро сбежали из тюрьмы, куда он их заточил; а уж скольких де Ланкр подозревал – и не счесть.)

Главной церемонией Ритуального ведьмовства был так называемый шабаш. Происхождение слова неизвестно, однако к еврейскому омониму оно не имеет никакого отношения. Шабаши устраивались четыре раза в год: 2 февраля (Сретенье), 1 мая (т. к. 3 мая считается датой Обретения Креста Господня), 1 августа (Праздник Великого Хлеба) и 31 октября (Ночь Всех Святых). Ради этих событий люди собирались во множестве, подчас прибывали издалека. Вдобавок между «шабашами» отмечались еженедельные «эсбаты» – уже при меньшем скоплении народа, в пределах одной деревни. На «шабашах» обязательно присутствовал сам дьявол – его изображал человек, унаследовавший или получивший иным способом честь воплощать двуликое божество культа Дианы. Почтение ему выражали весьма оригинально – прикладываясь губами к перевернутому лицу – то есть маске, закрепленной под звериным хвостом. Затем происходило ритуальное спаривание как минимум нескольких женщин с дьяволом – для этой цели он имел искусственный фаллос из рога или металла. После церемонии все собравшиеся угощались, сидя возле костра (ибо «шабаши» проводили всегда на открытом воздухе, в особых местах, где были священные деревья или валуны). За «пикником» следовали танцы, а в финале – сексуальная оргия (вне всяких сомнений, изначально оргиям приписывалась магическая сила – увеличение плодовитости животных, от которых зависела самая жизнь первобытных охотников и скотоводов). Добавим, что на «шабашах» царила атмосфера дружелюбия, беззаботности, резвости. Схваченные инквизицией и преданные суду, участники «шабашей» обычно даже под пытками, даже на костре отказывались отречься от веры, которая приносила им столько счастья.

Для священников и судей участие в дьявольском празднике являлось отягчающим обстоятельством. Ведьма, посещавшая «шабаши», была куда хуже той, которая потихоньку колдовала у себя дома. Отправиться на «шабаш» значило открыто признать, что христианству предпочитаешь культ Дианы. Мало того: сообщества ведьм, эти тайные организации, могли использоваться честолюбивыми политиками для своих целей. Взять Ботвелла: этот почти наверняка посещал шабаши в Шотландии. Еще вернее, что Елизавета и ее Тайный совет не сомневались: католики, как иностранные, так и отечественные, наняли ведьм и колдунов с целью извести Ее величество. Во Франции, по Бодену, колдуны создали нечто вроде мафии; в организации числились представители всех сословий, и она простирала руки весьма широко – в каждом городе, в каждой деревне были «свои люди».

Чтобы преступление Грандье выглядело как можно ужаснее, священника обвиняли не просто в колдовстве, но в посещении шабашей и в принадлежности к дьявольской вере.

Получалось, что воспитанник иезуитов отрекся от крещения, что кюре бежал от алтаря ради поклонения дьяволу, что степенный, солидный ученый муж регулярно отплясывает джигу в компании чародеев и практикует свальный грех с ведьмами, козами и инкубами. Рисуя эту картину, враги Грандье учли все – перепугали набожных, разожгли любопытство досужих и порадовали протестантов.

Глава шестая

Предварительное расследование, проведенное де Серизе, укрепило его во мнении, что никакой одержимости нет; есть недуг, усугубляемый враньем монахинь, жестокостью каноника Миньона, а также предрассудками, фанатизмом и профессиональной заинтересованностью прочих святых отцов, вовлеченных в действо. Стало очевидно: пока продолжается бесогонство, монахиням не исцелиться. Де Серизе попытался прекратить опыты, в результате которых святые сестры теряли рассудок; но Миньон с Барре победоносно помахали перед ним бумагой от епископа, предписывавшей изгонять бесов до дальнейшего распоряжения Его высокопреосвященства. Боясь скандала, де Серизе отступил – только потребовал пускать его на сеансы. Мы имеем отчет об одном из них. Сказано, что в разгар процедуры послышался страшный шум в печной трубе, а в следующую минуту из камина выскочило существо кошачьей породы. За ним погнались; несчастное животное было поймано, окроплено святой водой и осенено крестным знамением. На латыни ему повелели «Изыди!». После чего в исчадии Преисподней был опознан монастырский кот, любимец святых сестер, который прогуливался по крыше и вздумал вернуться домой кратчайшим путем. Реакцией на открытие стал раблезианский хохот.

Назавтра Миньон и Барре имели дерзость захлопнуть дверь монастыря прямо перед носом де Серизе. Вместе с помощниками де Серизе немало времени проторчал на улице (напомним: был уже ноябрь), покуда бесогоны пользовали святых сестер без свидетелей. Вернувшись в кабинет, взбешенный судья надиктовал послание наглым экзорцистам. Их поступок, говорилось в послании, наводит на «подозрения в самом злостном мошенничестве». Вдобавок, «поскольку мать-настоятельница публично обвинила и ославила Грандье, заявив о его сговоре с бесами, ничто касающееся процесса не должно пребывать в тайне, а напротив, процесс следует вести открыто, пред лицом и в присутствии юристов». Отцы-экзорцисты всполошились, принесли де Серизе извинения и отрапортовали, что монахини теперь ведут себя куда спокойнее, а значит, действия по изгнанию бесов можно приостановить.

Тем временем Грандье успел добраться до Пуатье: он привез прошение епископу. Однако де ла Рош-Позе его не принял, а послал записку с капелланом. Вот что в ней было: «Месье Грандье следует обратиться в королевский суд, а он, епископ, со своей стороны будет весьма доволен, если в сем суде месье Грандье отыщет справедливость».

Сразу по возвращении в Луден наш кюре воззвал к бейлифу: пусть окоротит Миньона со товарищи. Де Серизе живо издал запрет кому бы то ни было, вне зависимости от статуса и сословия, вредить пастору прихода Святого Петра или клеветать на оного. Заодно де Серизе велел Миньону завязывать с бесогонством в обители урсулинок. Каноник парировал: он-де подотчетен только вышестоящему духовенству, а власти бейлифа над собой не признает, ибо дело касается дьявольских козней, следовательно, не входит в сферу влияния светской организации.

Барре на тот момент уже возвратился в Шинон. Публичных сеансов экзорцизма больше не было. Зато каноник Миньон каждый день по нескольку часов сряду читал монахиням труд отца Михаэлиса – тогдашний бестселлер о процессе над Жоффриди; попутно Миньон внушал слушательницам мысль, что Грандье – колдун не менее могущественный, чем его коллега из Прованса, и что все они, святые сестры, находятся под воздействием его чар. К тому времени поведение святых сестер сделалось столь эксцентричным, что родители девочек, обучавшихся в обители, сильно озаботились. Вскоре у монахинь не осталось ни одной пансионерки, а немногие приходящие ученицы, возвращаясь домой, рассказывали о своих наставницах странное. Например, на уроке арифметики сестра Клара от святого Иоанна вдруг начала хихикать, словно ее кто щекотал; затем, в трапезной, сестра Марта подралась с сестрой Луизой от Иисуса. Как они обе вопили! А как сквернословили!

В конце ноября отец Барре был вызван из Шинона; под его влиянием симптомы болезни святых сестер жестоко усугубились. Теперь обитель сделалась сущим сумасшедшим домом. Врач Маннори и аптекарь Адам подняли тревогу, собрали на совет ведущих медиков Лудена. Те явились, и вот какое заключение направили бейлифу: «монахини определенно не в себе, однако мы не можем выяснить, под чьим влиянием они находятся – бесов или святых… Впрочем, одержимость представляется нам скорее иллюзорной, нежели истинной». Отчет убедил всех, за исключением экзорцистов и врагов Урбена Грандье. Сам Грандье вновь воззвал к де Серизе, тот опять попытался положить конец бесогонству в обители урсулинок. Все повторилось. Миньон и Барре проигнорировали распоряжение светских властей, а де Серизе не рискнул применять против них силу, дабы не нарваться на скандал. Вместо решительных действий он написал епископу, умоляя Его преосвященство положить конец «делу, которое является наиприскорбнейшим в истории случаем мошенничества». Грандье, продолжал де Серизе, никогда не имел с урсулинками никаких сношений и даже не видел ни одной из святых сестер, «а будь в его распоряжении бесы, он бы давно уже использовал их, чтобы отомстить своим обидчикам за клевету и оскорбления».

На это письмо де ла Рош-Позе ответить не соизволил. Грандье нанес ему великую обиду, дерзнув оспорить его решение. Следовательно, все, что бы ни делалось против Грандье, априори было правильно и законно.

Де Серизе отправил другое послание в вышестоящую инстанцию. Во всех деталях (гораздо подробнее, чем для де ла Рош-Позе) он описал луденский чудовищный фарс. «Миньон доходит до того, что величает отца Барре святым; оба они взаимно канонизируют друг друга, не дожидаясь мнения на сей счет тех, кому должны подчиняться». Барре поправляет самого дьявола, когда тому случается заплутать в лабиринтах грамматики, и вдобавок побуждает неверующих зрителей «следовать своему примеру, то есть совать пальцы в рот одержимым. Отец Руссо (из францисканцев-кордельеров) так и поступил. Челюсти сомкнулись на его пальце, да так крепко, что он вынужден был схватить одержимую за нос, дабы она его отпустила. Отец Руссо при этом выкрикнул „Черт! Черт!” куда громче, нежели кухарки вопят „Держи вора!“, когда кошка стащит что-нибудь со стола. После сего случая возникла дискуссия, почему Враг кусался, ведь палец святого отца был умащен миром. И знает ли Ваше преосвященство, к какому выводу пришли спорившие? Они решили, что епископ скупится на благовонные масла, коих достало лишь на то, чтобы смазать палец до определенных пределов». Затем еще несколько малоопытных священников в прямом смысле попытались понять, по руке ли им бесогонство; среди оных был брат Филиппы Тренкан. Но сей молодой человек так коверкал латынь, по созвучию слов называя Врага – гостем, и перевирая гимн «Слава в вышних Богу» – что образованные свидетели не стерпели и удалили отца Тренкана из залы. Более того, добавляет де Серизе, «даже когда конвульсии одной из сестер достигли пика, одержимая не давала отцу Тренкану сунуть ей палец в рот (ибо отец Тренкан весьма неряшлив) и просила, чтобы ей предоставили другого экзорциста». Несмотря на эти факты, «добрый отец капеллан из капуцинов потрясен жестокосердием жителей Лудена и их неверием. У себя в Туре, заверяет сей святой отец, он бы живо убедил паству, что при ней совершается чудо. Он и некоторые другие объявили неверующих в одержимость урсулинок безбожниками, коим уготовано вечное проклятие».

Это письмо также осталось без ответа, а вопиющий фарс продолжался день за днем до середины декабря, когда совершенно случайно в свое аббатство Сен-Жуэн-де-Марн прибыл де Сюрди. Архиепископа проинформировали о происходящем и попросили вмешаться (Грандье информировал в частном порядке, де Серизе – официально). Де Сюрди немедленно отрядил к урсулинкам своего личного врача. Зная, что врач этот – человек ученый и опытный, и на мякине его не проведешь, зная, что сам де Сюрди весьма недоверчив, урсулинки, объятые страхом, во время обследования были что твои овечки. Никаких признаков одержимости врач не обнаружил, о чем написал отчет, а де Сюрди в последних числах декабря 1632 года издал указ. Миньону отныне вообще запрещалось заниматься экзорцизмом, а Барре мог его практиковать лишь при участии двоих экзорцистов – представителей архиепископа (одним из них был иезуит из Пуатье, вторым – ораторианец из Тура). Более никто не допускался к изгнанию бесов.

Запрет можно считать почти излишним – ведь в последующие месяцы изгонять было просто некого. Бесы испарились. Кривлянья монахинь, более не стимулируемые экзорцистами, сошли на нет, уступив место синдрому, схожему с похмельным. Отныне святыми сестрами, заодно с помутнением рассудка, владели стыд, раскаяние и осознание того, что они совершили великий грех. А ну как архиепископ прав, и никаких бесов не было? Получается, всем им, урсулинкам, можно вменить в вину чудовищные вещи, которые исторгали их уста и вытворяли их тела. Одержимость служила оправданием; без оной сестрам придется отвечать за свое поведение на Страшном суде; а повинны они в богохульстве и непотребстве, во лжи и клевете. У ног несчастных словно бы уже разверзлась геенна. В довершение несчастий сестры обнищали. Все отвернулись от них – родители учениц, луденские дамы-благотворительницы, толпы праздных любопытствующих и даже собственные семьи. Да, и они тоже – ведь, признанные свободными от бесов, урсулинки, указом архиепископа, считались теперь мошенницами либо жертвами меланхолии и последствий навязанного им целомудрия – следовательно, опозорили свои семьи и были отвергнуты ими (иначе говоря, семьи прекратили помогать им материально). Мясо и масло исчезли со стола в трапезной, прислугу пришлось рассчитать. Урсулинки снова сами выполняли всю работу по хозяйству, в том числе самую черную; когда же с таковой бывало покончено, добывали себе пропитание шитьем и прядением шерсти. Они работали на алчных купцов, которые не брезговали пользоваться плачевным положением сестер и платили им за изнурительный труд цену ниже установленной. Хронически недоедающие, вымотанные тяжелой работой, преследуемые страхами метафизического характера и чувством вины, бедные женщины почти ностальгически вспоминали времена, когда их считали одержимыми. Миновала зима, за ней весна, за весной – лето; положение урсулинок ничуть не улучшилось. Наконец, осенью 1633 года, для несчастных забрезжила надежда. Король изменил мнение относительно луденского замка; на постоялом дворе «Лебедь и крест» вновь обосновался господин Лобардемон. Месмен де Силли и другие кардиналисты ликовали. Д’Арманьяк проиграл; его замок обречен. Оставалось избавиться от несносного кюре. При первой же встрече со специальным королевским посланцем, Лобардемоном, Месмен заговорил об одержимости урсулинок. Лобардемон выслушал его со вниманием. Как человек, сам в прошлом осудивший и пославший на костер несколько дюжин ведьм, он полагал себя весьма сведущим в вопросах сверхъестественного.

Назавтра он отправился в урсулинскую обитель, на улицу Паквен. Каноник Миньон подтвердил слова Месмена; подтвердили их и настоятельница, и сестра Клара де Сазилье (родственница кардинала), и две барышни Дампьерр (юные свояченицы Лобардемона). Действительно, бренная плоть святых сестер заражена бесами, злыми духами; произошло это посредством магии, а маг, разумеется, Урбен Грандье. Устами монахинь это озвучили и сами бесы – следовательно, надо отбросить сомнения. В то же время архиепископ заявил, будто нет и не было никакой одержимости – чем опозорил святых сестер перед всем светом. Чудовищная несправедливость, повторяли сестры, умоляя Лобардемона использовать свое влияние на Его высокопреосвященство и Его величество и помочь оклеветанной обители. Лобардемон проникся к несчастным сестрам, однако обещать ничего не стал. Сам-то он находил, что нет забавы лучше процесса над ведьмами; но вот каково мнение кардинала? Никогда заранее не скажешь. Порой Его высокопреосвященство всерьез негодует на ведьм; а в другой раз отзывается о самом факте их существования с сарказмом, который больше пристал ученику Пьера Шаррона или Мишеля Монтеня. Приближенным кардинала следовало помнить, что в Его высокопреосвященстве обитают божество, капризное дитя и дикий зверь. Божество требовало поклонения, дитя – беспрестанных забав и потакания, ну а зверя приближенные гладили по шерстке, когда же ему случалось разъяриться – прятались от него. Всякий, кто неуместным предположением нарушал равновесие в этой далеко не святой троице (включавшей сверхчеловеческое самомнение, жестокость, недостойную человека, и детскую капризность) – определенно нарывался на неприятности. Пускай монахини умоляют и хнычут – Лобардемон пальцем не пошевельнет, покуда не выяснит, куда ветер дует.

Через несколько дней город Луден был почтен визитом знатной особы – самого Генриха де Конде. Принц крови, он слыл содомитом и сочетал в себе чудовищную жадность с образцовой набожностью. В политике Генрих одно время примыкал к антикардиналистам, но, когда положение Ришелье стало незыблемым, принц заделался одним из главных кардинальских подхалимов. Едва узнав об одержимости урсулинок, он выразил желание убедиться в таковой лично. Каноник Миньон и святые сестры были рады стараться. В сопровождении Лобардемона и многочисленной свиты Конде прибыл в обитель. Миньон перед ним расшаркался и препроводил его в часовню, где как раз служили весьма мрачную мессу. Поначалу монахини вели себя пристойно; но, когда дошло до причастия, настоятельница, сестра Клара и сестра Агнеса задергались в конвульсиях и принялись кататься по полу, оглашая своды непристойными ругательствами и богохульствами. Примеру этих троих последовали и остальные сестры: вскоре часовня уже больше походила на медвежий садок и на бордель. Глубоко впечатленный, принц объявил: сомнений в одержимости быть не может, и велел Лобардемону немедленно писать к Ришелье, изложить в письме, каково истинное положение дел. «Однако королевский специальный посланник, – читаем у одного из очевидцев, – ничем не выдал своего мнения о непристойном действе. Впрочем, вернувшись на постоялый двор, он ощутил глубокое сострадание к прискорбному состоянию монахинь. Желая скрыть свои истинные чувства, Лобардемон пригласил на ужин друзей Грандье вместе с ним самим». От себя предположим, что пирушка удалась на славу.

С целью несколько «пришпорить» сверхосторожного Лобардемона, враги кюре выдвинули новое, весьма серьезное обвинение. Грандье, оказывается, не только колдун, предавший веру, выступивший против Господа и наложивший чары на целую урсулинскую обитель; он еще и автор памфлета под названием «Письмо луденской обувщицы» – произведения предерзостного, содержащего выпады против кардинала. Почти наверняка Грандье этот памфлет не писал; но зато являлся другом и корреспондентом дамы, упомянутой в заглавии, поскольку с большой долей вероятности был ее любовником. Так почему не предположить, что и памфлет сочинил тоже он?

Еще в 1616 году, когда Мария де Медичи останавливалась в Лудене, ей на глаза попалась юная Катрин Хаммон, бойкая и премиленькая простолюдинка. Она так понравилась королеве-матери, что та взяла девушку с собой. Вскоре Катрин дослужилась до звания королевской обувщицы; а неофициально она была королевской конфиденткой и доверенным лицом. Грандье знавал Катрин (причем весьма близко) еще во время ссылки королевы-матери в Блуа – период опалы своей госпожи Катрин пересиживала в родном Лудене. Позднее, вновь приступив к обязанностям обувщицы, Катрин, знавшая грамоте, регулярно информировала Грандье обо всех придворных событиях. Ее письма были столь остроумны, что Грандье с удовольствием зачитывал друзьям вслух особо яркие пассажи. А среди друзей находился месье Тренкан – прокурор и отец аппетитной Филиппы. Тот самый Тренкан, который, числясь уже среди злейших врагов кюре, обвинил его в сочинении памфлета. На сей раз Лобардемон даже не пытался скрывать свои чувства. Пусть кардинальский настрой относительно ведьм непредсказуем – зато всегда известно, что́ Ришелье думает о критикующих его политику, его родных и его самого. Несогласие с политической линией кардинала значило крах карьеры, полное разорение и ссылку; а уж выпады против его особы – как минимум виселицу (а то и костер или колесование – такой закон был принят в 1626 году, когда пасквили приравняли к оскорблению короля). За одно только печатание подобного памфлета работник типографии был бы неминуемо отправлен на каторгу. А какая участь ждала бы сочинителя? То-то. Уверенный, что Ришелье разделит его возмущение, Лобардемон скрупулезно записал все, что Тренкан имел сообщить. Месмен также не сидел сложа руки. Как мы видели, Грандье был заклятым врагом монахов, а луденские монахи, за редким исключением, на дух не выносили Грандье. Более всего причин для ненависти имели кармелиты; но им недоставало полномочий, чтобы излить эту ненависть. Капуцины не так сильно пострадали от Грандье, зато их орден был куда влиятельнее, ибо к капуцинам принадлежал отец Жозеф, он же – Серое преосвященство, конфидент, главный советник и правая рука Ришелье. С ним капуцины вели переписку, и потому именно капуцинам Месмен открыл новые обвинения против Грандье; капуцинам, а не кармелитам. Отреагировали капуцины так, как Месмен и ожидал. Было составлено письмо к отцу Жозефу, а передать его лично в руки попросили Лобардемона – все равно он собирался обратно в Париж. Лобардемон согласился – и в тот же день позвал Грандье с друзьями на прощальный ужин. Он пил за здоровье кюре, заверял того в вечной дружбе и обещал сделать все от него зависящее для победы кюре над нечистоплотными врагами. Сколько доброты, да еще излитой с такой искренностью, без заминок! Грандье растрогался до слез.

Назавтра Лобардемон отбыл в Шинон, где провел вечер в компании фанатиков, уверенных в виновности Грандье. Отец Барре принимал королевского посланника со всеми подобающими почестями; по первому же требованию предъявил протоколы всех сеансов луденского бесогонства. На следующее утро, позавтракав, Лобардемон насладился бесогонством шинонским, а затем откланялся и выехал на дорогу, что вела в Париж.

Тотчас по прибытии он имел беседу с отцом Жозефом, а несколько дней спустя состоялась встреча более важная – разом с обоими Преосвященствами, алым и серым. Лобардемон зачитал протоколы Барре, отец Жозеф зачитал письмо братьев-капуцинов, обвинявшее Грандье в сочинении памфлета. Ришелье счел, что дело серьезное, и не мешает обсудить его в Государственном совете. Да-да, на ближайшем заседании. Таковое состоялось 13 ноября 1633 года. Король, кардинал, отец Жозеф, статс-секретарь, канцлер и Лобардемон собрались в Рюэле. Первым пунктом повестки значилась одержимость луденских урсулинок. Кратко, но зловещим тоном Лобардемон изложил их историю, и Людовик XIII, искренне веривший в бесов, незамедлительно постановил принять меры. Тут же составили документ с подписями короля и статс-секретаря; скрепили его Большой печатью желтого воска. Лобардемону надлежало отправляться в Луден, провести расследование относительно одержимости монахинь и тщательно проверить обвинения против Грандье; буде таковые окажутся обоснованными – предать колдуна суду.

В двадцатые-тридцатые годы семнадцатого века процессы над ведьмами были нередки; но из многих десятков осужденных за колдовство Грандье оказался единственным обвиняемым, персоной и делом которого интересовался сам Ришелье. Отец Транквиль, капуцин-экзорцист, в 1634 году сочинивший памфлет о Лобардемоне и бесах, заявляет: «одна лишь ярость преосвященнейшего кардинала есть причина того, что дело попало в суд»; также отец Транквиль пишет: «письма кардинала к де Лобардемону вполне сие подтверждают». Что касается самого Лобардемона, «он никогда не возбуждал судебных процессов об одержимости бесами, не известив о том Его величество и моего господина кардинала». Свидетельство отца Транквиля подтверждают и его современники: мол, Ришелье и его луденский агент вели ежедневную переписку.

Каковы же причины экстраординарного внимания к делу, казалось бы, столь незначительному? Подобно современникам Его высокопреосвященства, мы могли бы удовлетвориться догадками. Например, версией о жажде личной мести; а что, чем не мотив? В 1618 году, когда Ришелье был всего-навсего епископом Люсонским и аббатом Куссе, этот самонадеянный молокосос Грандье обошелся с ним весьма неучтиво. И вот случай поквитаться: есть гнусный памфлет, и Грандье приписывают авторство; остается только поверить обвинению, и Ришелье отмщен. Правда, улик маловато; но уже за одно только подозрение подобного рода следует избавиться от подозреваемого. И это не всё. По совпадению, подозрительный кюре несет службу в подозрительном приходе. Луден остается оплотом протестантизма. Луденские гугеноты проявили осмотрительность – не поддержали восставших единоверцев, с коими было покончено в 1628 году, когда Ришелье взял Ла-Рошель. Да, эти еретики из Пуату пока не сделали ничего достойного систематических гонений. Нантский эдикт до сих пор в силе; значит, надо терпеть несносных кальвинистов. Но если устами святых сестер будет доказано, что адепты так называемой реформированной религии заключили союз с врагом много худшим, чем англичане – с самим дьяволом? В этом случае Ришелье получает достаточно оснований для действия давным-давно запланированного – для лишения Лудена всех прав и привилегий и передачи оных своему собственному городу (который совсем недавно построен). Но и это не предел. Бесы пригодятся еще не раз. Если убедить общество, будто Луден стал плацдармом нашествия из ада – пожалуй, получится возродить во Франции инквизицию. Ох, как бы это было кстати! Как бы поспособствовало кардиналу в деле всей его жизни, в задаче, которую он сам перед собой поставил – централизовать власть, построить абсолютную монархию! Как показывает весь опыт двадцатого века – опыт борьбы с мирскими бесами, сиречь евреями, коммунистами и буржуазными империалистами – лучший способ создать полицейское государство – упирать на наличие пятой колонны. Ришелье ошибся только в одном: переоценил веру своих современников в сверхъестественное. Действуя в условиях Тридцатилетней войны, он мог бы с бо́льшим успехом объявить пятой колонной испанцев или австрийцев, нежели духов бесплотных, явись они хоть из самых глубин Ада.

Лобардемон времени не терял. К 6 декабря он уже снова был в Лудене, точнее, под Луденом. Из загородного дома Лобардемон послал за прокурором и за шефом полиции, Гийомом Обеном. Оба примчались на зов. Лобардемон явил им документ и монаршее «добро» на арест Грандье.

Обен всегда симпатизировал пастору. В ту же ночь он отправил Грандье записку, сообщил о возвращении Лобардемона и посоветовал бежать. Грандье поблагодарил, однако, полагая, что невиновному бояться нечего, дружеским советом пренебрег. Наутро, по дороге в церковь, его арестовали. Месмен и Тренкан, Миньон и Мeно, аптекарь и доктор – все, несмотря на ранний час, наслаждались сценой ареста. Под злорадный смех Грандье был препровожден к закрытой карете, которая и умчала его к месту заключения – в Анжерский замок.

В приходском доме произвели обыск, конфисковали все бумаги и книги Грандье. Увы, в библиотеке не обнаружилось ни единого учебника черной магии, зато нашелся экземпляр памфлета «Письмо луденской обувщицы» (улика почти столь же компрометирующая, почти в той же мере грозящая казнью), да еще и «Трактат о целомудрии священников», написанный Грандье с целью успокоить совесть мадемуазель де Брю.

В минуты веселья Лобардемон хвастал, будто ему довольно трех строчек, начертанных рукой подозреваемого, чтобы выудить причину для казни через повешение. Имея «Трактат» и памфлет против кардинала, Лобардемон мог не только вздернуть Грандье, но и отправить его на дыбу, приговорить к сожжению или колесованию – на выбор. Вдобавок при обыске обнаружились и другие сокровища. Например, письма Жана д’Арманьяка к кюре – если д’Арманьяк вздумает чудить, эти письма гарантируют ему ссылку, а то и эшафот. Да, и еще оправдательный приговор за подписью архиепископа Бордоского. Правда, пока де Сюрди прочно окопался в Адмиралтействе, но, стоит ему пошатнуться, очень кстати будут вещественные доказательства, что в свое время он оправдал опасного колдуна. Пока же письма следует изъять, не то, окажись они у Грандье, тот, чего доброго, козырнет архиепископским мнением. Без оправдания вышестоящего духовного лица в силе будет обвинительный приговор епископа Пуатевинского. А по оному выходит, что святой отец Урбен Грандье занимался прелюбодеянием, причем прямо под церковными сводами. Раз он способен на такое, значит, определенно, мог и околдовать семнадцать урсулинок.

Следующие недели стали затяжной оргией узаконенной злобы, лжесвидетельства, освященного Церковью, а также ненависти и зависти, не только не осуждаемых официально, но и официально поощряемых. Епископ Пуатевинский объявил Грандье опасным преступником и предложил всем верующим давать против него показания. Верующие охотно повиновались. Лобардемон и его писцы знай успевали фиксировать так называемые свидетельства, которых набралось несколько томов. Был возобновлен процесс 1630 года; теперь все сознавшиеся в даче ложных показаний уверяли, будто тогда, в 1630-м, из их уст лилась святая правда. На предварительных слушаниях не присутствовали ни сам Грандье, ни его представители. Лобардемон не допустил к делу адвокатов, а когда мадам Грандье взялась жаловаться на возмутительные и даже беззаконные методы расследования, Лобардемон просто рвал петиции несчастной матери. В январе 1634 года мадам Грандье дала понять, что от имени сына обратится с ходатайством в Парижский парламент. Лобардемон был тогда в Анжерском замке, где с пристрастием допрашивал обвиняемого. Его усилия оказались тщетны. Грандье известили о скором ходатайстве; Грандье уверился, что вот-вот его делом займется другой, менее предубежденный судья, – и отказывался сотрудничать со следствием. После целой недели угроз, перемежаемых посулами, Лобардемон сдался и, презирая себя, поспешил в Париж, к кардиналу. Запущенная старой мадам Грандье, тяжеловесная машина правосудия медленно и неохотно, но все же заворочалась; казалось, ходатайство рассмотрят. Однако в планах Ришелье, да и Лобардемона тоже, никакое рассмотрение ходатайств не фигурировало. Если бы какой-нибудь комиссии позволили пересмотреть дело, репутация Лобардемона как юриста была бы загублена, а кардиналу пришлось бы отказаться от планов, которыми он, по причинам, ему одному известным, весьма дорожил. В марте Ришелье вынес дело Грандье на заседание Государственного совета. Бесы, как он объяснил королю, пошли в контратаку, и подавить ее возможно лишь самыми энергичными действиями. Как всегда, Людовик XIII позволил себя убедить. Статс-секретарь сочинил необходимые документы. Королевские подпись и печать подтверждали следующее: «ходатайство, предъявленное Парламенту на рассмотрение, Его величество объявляет недействительным, а своему посланнику господину Лобардемону повелевает продолжать дело против Грандье… продляет полномочия сказанного Лобардемона на весь период следствия и запрещает Парламенту Парижа, равно как и всем прочим судам, вмешиваться в процесс под страхом штрафа в сумме пятьсот ливров».

Поставленный выше закона и вооруженный безграничными полномочиями, кардинальский агент возвратился в Луден в начале апреля и сразу приступил к оформлению сцены, на которой предполагал разыгрывать свою зловещую комедию. Прежде всего Лобардемон счел, что в городе нет подходящей тюрьмы для могущественного колдуна: замок, где содержали Грандье, казался Лобардемону недостаточно надежным и недостаточно неудобным. По счастью, у каноника Миньона имелся собственный дом с чердаком; этот-то чердак и предоставили в распоряжение Лобардемона. Чтобы сделать его непроницаемым для бесов, Лобардемон заложил окна кирпичами, на дверь навесил новый замок и тяжеленные засовы, а дымоход (сей тайный путь, коим обычно пользуются ведьмы) закрыл прочной железной решеткой. Под конвоем Урбена Грандье доставили обратно в Луден и заперли в темной, лишенной кислорода камере. Кровати колдуну не полагалось – он спал на соломе, как животное. Тюремщиками были месье Бонтемпс (тот самый, что в 1630 году лжесвидетельствовал против Грандье) и его сварливая жена. За длительное время процесса Грандье натерпелся от обоих.

Надежно заперев узника, Лобардемон все внимание переключил на главных, даром что единственных, свидетельниц – сестру Жанну и шестнадцать остальных одержимых урсулинок. Каноник Миньон и его приспешники уже активно пользовали монахинь (вопреки распоряжению архиепископа), дабы полностью снивелировать эффект полугодового покоя, навязанного святым сестрам. После ряда публичных процедур экзорцизма к сестрам вернулось прежнее буйство. Передышки Лобардемон им не давал. День за днем, по утрам и вечерам, несчастных женщин группами развозили по городским церквям и заставляли проделывать весь набор трюков. Изменений этот набор не претерпевал. Как и современные медиумы, усвоившие приемчики спириток сестер Фокс[60] и в течение ста лет не допускающие никакой «самодеятельности», одержимые монахини и их бесогоны не могли измыслить ничего нового. Раз за разом повторялись все те же конвульсии, исторгались все те же непристойные ругательства и богохульства, да еще посулы показать свою ведьмовскую силу (которые так и оставались посулами). Впрочем, профессионализм актрис был налицо, грязи хватало – вот шоу и пользовалось успехом. Весть об одержимости передавали из уст в уста, о ней сообщали посредством памфлетов и афиш, а также на проповедях. Изо всех французских провинций и даже из-за границы валом повалили любопытные. С закатом моды на чудотворную святыню (Мадонну-Покровительницу), Луден лишился прибылей от туристического бизнеса. Теперь, благодаря бесам, все убытки были возмещены, причем с лихвой. Постоялые дворы и пансионы набиты под завязку, а добрые отцы-кармелиты, имеющие монополию на экзорцизм (учтем, что зараза истерии распространилась далеко за монастырские стены) разбогатели, как в старые добрые времена, когда к Мадонне-Покровительнице текли целые реки паломников. Заодно поправилось и материальное положение урсулинок. Их финансировали прямо из королевской казны, да еще они получали милостыню от верующих и внушительные пожертвования от сановитых паломников (правда, для этих последних приходилось давать дополнительные спектакли).

Весной и летом 1634 года экзорцисты не ставили себе целью избавление монахинь; нет, все их усилия были направлены на сбор улик против Грандье. Требовалось доказать, устами самого дьявола, что кюре является колдуном, что он наложил чары на урсулинскую обитель. Однако ведь известно, кто есть Сатана – Отец лжи. Стало быть, его свидетельства изначально лживы. А как парировали на эту аксиому Лобардемон с экзорцистами, да и сам епископ Пуатевинский? У них имелся следующий аргумент: ежели дьявола хорошенько прищучит священник-католик, дьяволу только и останется, что изречь правду. Иными словами, все, что бы ни выдала истеричная монахиня в руках экзорциста, считалось божественным откровением; практично, не правда ли? И очень удобно для инквизиторов. За одним серьезным «но»: вся конструкция резко противоречит христианской традиции. Еще в 1610 году комиссия ученых теологов обсуждала вероятность дьявольских свидетельств и пришла к следующему авторитетному заключению: «Мы, нижеподписавшиеся доктора парижского факультета, рассмотревши отдельные вопросы, нам предложенные, считаем, что совершенно недопустимо верить обвинениям из диавольских уст, а хуже того – свершать экзорцизмы с целью обнаружить за человеком вину или доказательства, будто он – колдун; мы настаиваем на недопустимости таковых действий, буде даже экзорцизм вершится поблизости от Святых Даров, буде даже диавола вынуждают поклясться (подобные церемонии мы отнюдь не одобряем) – ибо нет и не может быть веры диавольским речам, поелику диавол суть лжец и Отец лжи». Мало того: дьявол является заклятым врагом человека, а значит, готов терпеть муки экзорцизма – лишь бы от них произошла пагуба для человеческой души, пусть даже и одной-единственной. Если считаться с дьявольскими показаниями, то многие добродетельные люди окажутся в великой опасности, ибо именно на добродетельных пуще всего ярится Сатана. «Святой Фома (том 22, вопрос 9, статья 22) доказывает с опорой на авторитет святого Иоанна Златоуста: Daemoni, Etiam Vera Dicenti, Non Est Credendum [Нельзя верить диаволу, даже когда он говорит правду]». Напротив, надобно следовать примеру Христа, который запретил бесу вещать, хотя тот не лгал, называя Христа Сыном Божиим[61]. «Отсюда следует, что даже при отсутствии прочих доказательств нельзя искать доказательства у бесноватых. Сие наблюдается во Франции, где судьи не учитывают сказанное бесноватыми». Спустя двадцать четыре года Лобардемон и его приспешники учитывали только сказанное бесноватыми, и ничего более. Гуманность и здравый смысл ортодоксальных взглядов экзорцисты заменили ересью одновременно чудовищно глупой и крайне опасной; а кардинальские агенты с готовностью эту замену приняли. Исмаэль Буйо, священник-астроном, служивший под началом Грандье викарием прихода Святого Петра, назвал новую доктрину «безбожной, ошибочной, омерзительной и гнусной – ибо она превращает христиан в идолопоклонников, подрывает самые основы христианской веры, распахивает дверь перед клеветою и дозволяет приносить человеческие жертвы, только не Молоху, а догме – адской, исходящей от дьявола». Правда, эта адская догма была полностью одобрена кардиналом. Факт зафиксировал сам Лобардемон, а еще – Пилле де ла Меснардье, кардинальский личный врач, автор «Луденской демономании».

Лицензированные, подчас даже желательные и неизменно выслушиваемые с большим вниманием, дьявольские разоблачения посыпались как из рога изобилия, и каждое приходилось весьма кстати и появлялось в самый нужный момент. Так, Лобардемон решил не просто обвинить Грандье в колдовстве, но и назначить его высокопоставленным жрецом Старой религии. Пожелание долетело до слуха экзорцистов, и результат не заставил себя ждать: одна из послушниц созналась (устами беса, над которым потрудился экзорцист), что предложила себя пастору, а тот остался очень доволен, что выразилось в обещании взять послушницу на шабаш и сделать принцессой при дьявольском дворе. Грандье упрямо твердил, что в глаза не видел эту девицу. Однако о прелюбодеянии поведал сам Сатана – сомневаться в его словах было бы святотатством.

Как известно, у одних ведьм бывают лишние соски; другие же имеют на теле нечувствительные места (их коснулся дьявольский палец). Если кольнуть такое место иголкой, ведьме не больно и кровь не выступает. У Грандье лишних сосков не обнаружилось; стало быть, он из тех, кого своим прикосновением застолбил дьявол. Вот только где конкретно находятся нечувствительные к боли участки? Уже 26 апреля ответ дала мать-настоятельница. Всего, изрекла она во время сеанса, таких мест у Грандье пять: на плече, где обычно преступнику ставят клеймо; затем – на седалище (дьявольским пальцем отмечена каждая ягодица); наконец, дьявол коснулся обеих тестикул. («Á Quoi Rêvent les Jeunes Filles?»[62]) С целью удостовериться в правдивости заявления, хирург Маннори получил приказ произвести небольшую вивисекцию. При двух аптекарях и группе врачей Грандье раздели донага, гладко побрили во всех местах, завязали ему глаза, после чего Маннори принялся колоть несчастного длиннющей иглой, причем норовил добраться до кости. За десять лет до этого, в Тренкановой гостиной, пастор едко вышучивал этого самого Маннори, невежественного и надутого осла. Осел дождался искупления, да еще какого! Боль была невыносимой, стоны и крики узника легко просачивались сквозь заложенные кирпичами окна и потешали толпу зевак, которая все прибывала. Из официального отчета известно: по причине великих трудностей в обнаружении столь малых участков, найдены были всего два из пяти названных матерью-настоятельницей. Впрочем, Лобардемону хватило и двух. Добавим, что методы хирурга Маннори отличались простотой и эффективностью. Потыкав Грандье острым концом иглы, он вдруг начинал прикасаться концом тупым. И – о чудо! – ни боли, ни крови! Стало быть, вот оно, дьявольское клеймо! Будь у Маннори распоряжение продолжать опыты, он, уж конечно, отыскал бы все пять отметин. Увы, один из аптекарей (весьма неблагонадежный субъект из Тура) оказался вовсе не так услужлив, как остальные свидетели. Поймав Маннори на подлоге, этот нечестивец имел наглость прямо заявить: тут подлог! Зря старался. Его кляузу проигнорировали. Второй аптекарь, а также врачи проявили куда больше солидарности с Маннори, в результате чего Лобардемон провозгласил, что свидетельства из Ада теперь подтверждены Наукой.

По большей части, конечно, Науке вовсе не было нужды что-либо подтверждать – бесовские откровения и так принимались за истину. Вскоре Грандье устроили очную ставку с его жертвами – и одержимые монахини набросились на него, как толпа менад. Каждая «менада» устами сидящего в ней беса вопила, что Грандье околдовал всех сестер, что четыре месяца кряду он еженощно являлся в обитель и наводил чары, льстивыми нашептываниями склоняя их к прелюбодеянию. Лобардемон и его писцы скрупулезно фиксировали на бумаге каждое такое «свидетельство». Протокол изготовили в лучшем виде (все, кто надо, приложили к нему руку); изготовили и копию. Фактически и теологически вину Грандье уже удалось доказать; отныне она была подтверждена и юридически.

Однако, чтобы закрепить результат, экзорцисты явили еще и несколько «вещественных доказательств». Частично таковые обнаружились в кельях, но самые ценные и неоспоримые были исторгнуты с рвотой в непереваренном виде во время припадков. Не вызывало сомнения, что именно этими предметами Грандье и налагал чары на святых сестер. Например, обнаружился клочок бумаги с тремя пятнышками крови – в него были завернуты восемь апельсиновых косточек; далее, пучок из пяти соломин; затем, мешочек с золой, червями, остриженными волосами и ногтями. Впрочем, как обычно, больше других отличилась сестра Жанна – 17 июня, будучи одержимой Левиафаном, она выблевала такой вещдок, перед которым померкли все остальные. А именно: кусочек детского сердца (бесы поведали, что дитя было принесено в жертву на шабаше возле Орлеана в 1631 году); пепел сожженной облатки и кровь Грандье вместе с его же семенем.

При следовании новой доктрине случались, увы, и проколы. Однажды утром, к примеру, бес (над коим обряд экзорцизма свершался по всем правилам и в непосредственной близости от Святых Даров) заявил, будто месье де Лобардемон – рогоносец. Показания были зафиксированы прилежным писцом, Лобардемон же, на сеансе не присутствовавший, их привычно подмахнул, не прочитав, да еще добавил обычную приписку: мол, по его разумению, все сказанное в протоколе является чистой правдой. Случай получил огласку, над ним вдоволь посмеялись. Неприятно, однако не фатально. Компрометирующий документ всегда можно уничтожить, безмозглого писца вышвырнуть с должности, а нахальных бесов призвать к исполнению обязанностей посредством хорошей выволочки, а то и порки. Словом, как ни поверни, а преимущества новой доктрины сильно перевешивали ее недостатки.

Очень скоро Лобардемон сообразил, в чем заключается главное преимущество. Отныне стало возможно (заметим: устами дьявола, который в близости от Святых Даров глаголет одну только правду) льстить Ришелье принципиально новым, сверхъестественным способом. В протоколе сеанса от 20 мая 1634 года (протокол написан целиком и полностью Лобардемоновой рукой) читаем: «Вопрос: „Что скажешь ты, нечистый дух, о великом кардинале, защитнике Франции?” Бес отвечал, клянясь Божиим именем: „Кардинал – это бич всех моих друзей”. Вопрос: „Кто твои друзья?” Ответ: „Еретики”. Вопрос: „Чем еще славен великий кардинал?” Ответ: „Тем, что трудится на благо народа, что Бог наградил его талантом к управлению, что он желает сохранить согласие в христианском мире и питает бескорыстную любовь к королю”». Согласитесь – великолепная характеристика; вдобавок исторгнутая прямо из Ада, она не вызывает сомнений в правдивости. Что касается монахинь, как бы далеко ни заходили они в своей истерии – а границ дозволенного из виду всё же не теряли. Крепко помнили, кто их кормит. По свидетельству доктора Леже[63], монахини могли поносить Господа Бога, Христа и Святую Деву, но ни разу с их уст не сорвалось ни одной непристойности в адрес Людовика XIII и тем паче Его высокопреосвященства. Добрые сестры отлично понимали: исторгать ругательства в Небеса можно безнаказанно, а вот проявлять неуважение к кардиналу… Грандье вон попробовал, и что вышло?

Глава седьмая

I

В каждый исторический период в каждой стране есть место представлениям, так сказать, непредставимым. Однако эта радикальная непредставимость представлений вовсе не запараллелена с радикальной же невозможностью ощущать некоторые эмоции, равно как и с радикальной невыполнимостью неких действий, спровоцированных такими эмоциями. Во все времена реально чувствовать и делать все, что угодно – правда, порой для этого надо сначала преодолеть определенные трудности и смириться с общественным осуждением. Но, хотя индивидуумы всегда могут чувствовать и действовать в пределах, намеченных их темпераментом и состоянием телесного здоровья – думать об ощущениях и действиях им дозволено лишь в тех пределах, которые в данный исторический период и в конкретной стране считаются самоочевидными. Интерпретация действий и ощущений происходит в терминах, принятых в конкретной среде; они же до известной степени выражают порывы и эмоции – но никогда в полной мере их не подавляют. Например, есть устойчивое представление о вечном проклятии; так вот, в разуме верующего оно прекрасно уживается с осознанием, что он, верующий, совершает смертный грех. В данном контексте позвольте мне процитировать полные здравомыслия замечания, которые Пьер Бейль весьма ловко спрятал в записке Фоме Санчесу, этому образованному иезуиту, в 1592 году издавшему трактат о супружестве – произведение, которое современники и представители следующего поколения считали самой непристойной книгой из когда-либо написанных. Так вот, цитата: «О повседневной жизни древних язычников нам известно куда меньше, нежели о повседневной жизни граждан тех стран, где практикуют таинство исповеди; следовательно, мы не можем и судить, были ли идеалы брака столь же грубо втоптаны в грязь язычниками, как они втаптываются в грязь христианами. Но, по крайней мере, мы вправе предположить, что в данном аспекте язычники не превзошли тех, кто свято верует в Господа Бога. Этим ведомо из Священного Писания, что есть Рай и Ад, а также чистилище, да мало ли что еще; однако вера ничуть не мешает им предаваться наслаждениям столь греховным, что я даже не стану их здесь перечислять, ибо, перечисленные другими авторами, самые названия обрушили на их головы массу упреков. Мое наблюдение: порочность, вопреки убеждениям многих, происходит вовсе не от сомнений в том, существует ли жизнь после смерти; вовсе не от незнания, что она есть». В 1592 году сексуальное поведение ничем не отличалось от нынешнего. Разница была только в ментальном восприятии. Тогда представления Хэвлока Эллиса или Крафт-Эбинга сочли бы непредставимыми. А вот эмоции и действия, описанные этими двумя сексологами, были вполне возможны и широко практикуемы даже в интеллектуальном контексте страха перед адским пламенем – ровно так же, как они возможны и практикуемы в атеистических обществах современности.

Ниже я кратко опишу систему координат, в пределах которой люди семнадцатого века рассуждали о человеческой натуре. Эта система координат возникла в такой глубокой древности и так прочно ассоциировалась с традиционной христианской доктриной, что повсеместно считалась чем-то вроде комплекса самоочевидных истин. Сегодня, будучи прискорбно невежественны, мы все-таки знаем достаточно, чтобы понимать, хотя бы на подсознательном уровне: во многих аспектах старые представления напрямую противоречили даже и тогдашнему опыту.

Как же, спросим мы, эти противоречия, эта негодная теория влияла на поведение мужчин и женщин в повседневной жизни? Ответ: в некоторых случаях эффект был малозаметный, а в некоторых – колоссальный.

Можно быть великолепным психологом-практиком – и аховым психологом-теоретиком. Еще интереснее: можно быть докой по части никуда не годных теорий, и в то же время, благодаря природной интуиции, оставаться успешным психологом-практиком.

С другой стороны, ложная теория о человеческой натуре (например, теория, согласно которой истерия суть одержимость бесами) способна пробудить худшие из страстей и оправдать чудовищнейшие жестокости. Теория одновременно не слишком важна – и крайне важна.

Что же это была за теория о человеческой природе, в терминах которой современники Грандье интерпретировали обычное поведение и странные луденские события? Ответить можно словами Роберта Бёртона, чьи главы об анатомии Души[64] содержат на редкость внятную выжимку из философских воззрений, в додекартовы времена считавшихся аксиомами.

«Душа бессмертна, сотворяется из ничего и влагается в дитя, то бишь в зародыш в материнском чреве, через шесть месяцев после зачатия – не так, как у животных, в случае с коими она передается от родителей к потомству и после смерти исчезает». Душа – проста, в том смысле, что ее нельзя ни разделить, ни уничтожить. В этимологическом смысле она является атомом – атом тоже неделим. Однако эта простая и цельная душа человеческая имеет три ипостаси. В некотором роде она представляет собой троицу, ибо состоит из трех душ – растительной, чувственной и рациональной. Растительная душа суть «воля органического тела, благодаря ей тело питается, растет и воспроизводит себе подобных». Далее в определении растительной души выделены три операции – altrix, auctrix, procreatrix. Altrix значит «кормилица», ее объекты – продукты питания, мясо, напитки и т. п.; ее орган – печень у человека и животных, корни и соки у растений. Ее задача – превращать продукты питания в субстанцию, усваиваемую организмом, а делает она это посредством природного тепла. …Подобно тому, как altrix обеспечивает выживание плоти, так вторая операция – auctrix, обеспечивает «взращивание» – растит организм до нужных размеров и форм. Третья операция, procreatrix, или «родительница», отвечает за размножение.

Далее следует душа чувственная, «возвышающаяся над растительной душой столь же, сколь животное возвышается над растением, располагая всеми качествами растения». Чувственную душу мыслители определяли как «действие органического тела, благодаря которому тело живет, имеет чувства, стремления, способно судить, дышать и двигаться». …Главный орган – мозг, от коего исходят приказы для осмысленных действий. Чувственная душа делится на две части – постижение и движение… Постижение бывает внутреннее и внешнее. К внешнему относятся пять чувств – осязание, слух, зрение, обоняние, вкус… К внутреннему – здравый смысл, фантазия, память. Здравый смысл судит, сравнивает, сортирует информацию, получаемую посредством органов чувств, таких как глаза и уши. Фантазия дополнительно проверяет результаты деятельности здравого смысла и «хранит их заодно с теми сведениями, что извлекла самостоятельно». Память собирает вместе сведения от фантазии и здравого смысла и «содержит их в порядке на будущее».

В человеке воображение «подчиняется здравому смыслу и управляется им, или, по крайней мере, так должно быть; а вот у животных воображения нет, есть лишь ratio brutorum». Второе преимущество чувственной души – способность к движению; в свою очередь, эта способность включает стремления и перемещения в пространстве.

Наконец, есть душа рациональная; «философы определяют ее как „главную волю естественного органического человеческого тела, благодаря которой человек живет, проницает и понимает, действует свободно и по обстоятельствам”». Можно сделать вывод, что рациональная душа включает способности и выполняет обязанности двух остальных душ, в ней пребывающих, а вместе все три души составляют единую душу, неорганическую, но присутствующую во всех частях тела, имеющую все телесные органы у себя на службе. Она состоит из двух частей, различных лишь по задачам, но не по сути: разумение, которое является рациональной силой постижения, и воля, которая является рациональной силой движения; разумению и воле подчинены все остальные рациональные силы.

Такова теория, в терминах которой наши предки мыслили о себе и пытались объяснить факты, полученные опытным путем, и человеческое поведение. Благодаря собственной древности, а также благодаря тому, что многие постулаты этой теории совпадают с теологическими догмами или выводами из оных, теория в семнадцатом веке казалась аксиомой. Но, если она была истинна, тогда определенные представления, ныне легко объяснимые, как раз и были непредставимы. Приведем парочку примеров.

Есть некая мисс Бошамп[65], безобидная и весьма болезненная молодая особа с высокими принципами, подавленным «я» и кучей страхов. Время от времени она словно берет отпуск от себя самой и начинает вести себя как бойкая и пышущая здоровьем десятилетняя девочка. Под гипнозом этот «enfant terrible» упорно называет себя Салли. Проходит несколько дней, озорница Салли исчезает, а мисс Бошамп возвращается в свое сознание (подчеркнем это слово – «свое», ибо о сознании Салли, равно как и о самой Салли, бедняжка мисс Бошамп – ни сном ни духом). Неведомо ей и о действиях Салли, каковые действия совершало ее, мисс Бошамп, тело, будучи под контролем Салли, которая, напротив, знает обо всем происходящем в голове мисс Бошамп и ловко пользуется этой информацией, чтобы смущать и мучить прочих обитателей «общего» тела. Доктор Мортон Принс, умея рассуждать об этих странных явлениях в терминах прочно обоснованной теории о подсознательной деятельности мозга, а также владея техниками гипноза, сумел решить проблему мисс Бошамп и вернул ей физическое и психическое здоровье, пошатнувшееся много лет назад.

У нас достаточно оснований предположить, что случай сестры Жанны весьма схож со случаем мисс Бошамп. Сестра Жанна тоже периодически «брала отпуск» и из благочестивой монахини, дочери знатных и уважаемых родителей, становилась, на несколько часов или несколько дней, бесстыжей, буйной весталкой, называвшей себя то Асмодеем, то Балаамом, то Левиафаном. Вернувшись в сознание, сестра Жанна не помнила, чем занимались и что говорили эти сущности, пока ее не было. Таковы факты. Но где объяснение? Отдельные наблюдатели считали все непристойное действо намеренным обманом. Другие приписывали его «меланхолии» – нарушению баланса телесных гуморов, результатом которого является расстройство ума. Для тех, кто не мог или не желал принять одну из двух гипотез, оставалась единственная альтернатива – «пришить» сестре Жанне бесноватость. Принимая во внимание теорию, в терминах которой наблюдателям приходилось размышлять, согласимся: к иному выводу они прийти просто не могли. По определению, неоспоримому в христианстве, «душа» – то есть сознательная и личная часть разума – это атом простой и неделимый. Современное представление о множественной личности в семнадцатом веке относилось к разряду непредставимых. Два или более «я», разом или по очереди занимающих одно и то же тело, означали не разбалансировку психических элементов, называемых личностью (эти элементы с самого начала связаны не слишком крепко); нет, причиной определенно было временное удаление неделимой души из тела. Разумеется, ее место сейчас же занимают одна, две и так далее сущности, коими вселенная буквально кишит (да-да, таково было общепринятое мнение).

Я обещал парочку примеров; так вот же второй. Возьму для него человека, находящегося под гипнозом. Допустим, гипнотизер ввел некое лицо в состояние каталепсии. Природа гипноза, пути, которыми приказ гипнотизера воздействует на автономную нервную систему, пока недостаточно изучены. Но, по крайней мере, мы знаем, что отдельные люди легко поддаются гипнозу и что в состоянии транса некая часть их подсознания заставляет тело слушаться приказов оператора (а может, и не оператора, а собственного сверхъестественного «я»). В Лудене каталепсическое оцепенение, которое всякий опытный оператор способен сообщить податливому объекту, сочли работой Сатаны. А как же иначе? Согласно тогдашним теориям о душе, объяснений данному феномену было только два – намеренный обман или действие сверхъестественных сил. Читатель может проштудировать сочинения Аристотеля и Августина, Галена и арабских мыслителей – и нигде не найдет ни намека на феномен, называемый ныне подсознанием. Для наших предков существовала, с одной стороны, душа, она же – сознательное «я»; а с другой стороны – Господь Бог, святые и целый сонм добрых и злых духов. По нашим представлениям, подсознательная умственная деятельность куда обширнее, разнообразнее и порой гораздо эффективнее, чем деятельность сознательная; но в семнадцатом веке такие представления были… правильно, непредставимы. Они не вписывались в господствовавшую теорию о человеческой природе, и для наших предков подсознательного просто не существовало. Феномены, которые мы объясняем в терминах активности подсознания, либо отрицались целиком и полностью, либо сваливались на сверхъестественные силы. Следовательно, каталепсия могла быть или обманом, или признаком бесноватости. Осенью 1635 года молодому Томасу Киллигрю предложили на сеансе экзорцизма потрогать окаменевшие конечности одержимой монахини с целью признать, что над нею властвует дьявол, однако Воинствующая Церковь гораздо сильнее – так не отвратиться ли Томасу от ереси, по примеру его доброго друга Уолтера Монтегю, принявшего католичество годом ранее? Вот что пишет Киллигрю в частном письме: «Должен сказать правду – я ощутил всего-навсего упругую, напрягшуюся плоть сильных рук и ног». (Отметим, в сколь глубокую яму низвели монахинь отцы-экзорцисты. Более не воспринимаемые как человеческие существа, эти женщины лишились всех человеческих прав, в частности права на стыдливость. Экзорцист, руководивший процессом, действовал как ярмарочный зазывала: «Попрошу в наш балаган, леди и джентльмены! Увидеть – значит поверить, так что не робейте! Ущипните эту толстуху за ляжку – и сами во всем убедитесь». Невесты Христовы во время изгнания бесов превращались в нечто среднее между танцовщицами варьете и ярмарочными уродами.) «Впрочем, остальные очевидцы, – продолжает Томас Киллигрю, – признали, что одержимая действительно будто окаменела и сделалась тяжелой, как чугунная статуя; полагаю, они были крепче в вере, поэтому-то чудо явилось им более очевидным, нежели мне». Здесь важно слово «чудо». Если монахиня не притворяется, значит, за трупную оцепенелость конечностей в ответе сверхъестественные силы. Других объяснений нет и быть не может.

Ситуация отнюдь не изменилась с выходом на сцену Декарта и принятием теории о человеческой природе, каковая теория на тот момент казалась более «научной». Напротив, в некоторых аспектах Декартова теория заставила людей отдавать предпочтение менее реалистичным взглядам, нежели те, которых они придерживались раньше. Бесы вроде исчезли, но заодно с ними исчезло и серьезное восприятие феноменов, бывших «в ведении» сверхъестественных сил. Экзорцисты, по крайней мере, признавали, что есть транс, каталепсия, раздвоение личности и экстрасенсорика. Психологи, появившиеся после Декарта, либо вовсе отмахивались от этих фактов, или, на всякий случай, считали их плодами некоего «воображения». Для ученых мужей «воображение» было почти синонимично «иллюзии». Соответствующие феномены (вроде исцелений, которых Франц Месмер добивался, погружая больных в магнетический сон) можно было спокойно игнорировать. Декартовы попытки объяснить человеческую природу сухими средствами геометрии привели, несомненно, к формированию неких удивительных «чистых идей». Увы, эти чистые идеи принимались только теми, кто игнорировал целый пласт крайне важных фактов. Прекартезианские философы их во внимание принимали и в своих теориях давали им сверхъестественные толкования. Сегодня мы можем объяснить эти факты, не замешивая бесов. Мы представляем разум (в противоположность «духу», или «чистому эго», или «Атману») как нечто кардинально отличное от картезианской и прекартезианской души. Более ранние философы считали душу простой, неделимой и бессмертной. Для нас это субстанция сложная; идентификация ее, по Теодюлю Рибо, является «вопросом количества». Этот набор элементов может разрушиться и, даже пережив телесную смерть, сохраниться как нечто изменяемое и в конце концов разлагающееся. Бессмертие – привилегия не души, но духа; впрочем, душа при желании может с духом совпасть. По Декарту, в основе разума лежит сознание; разум и сознание контактируют с человеческим организмом, однако не могут контактировать с чужим сознанием и разумом – только с «хозяйским». Прекартезианские мыслители, вероятно, согласились бы со всеми положениями, кроме первого. Для них сознание лежало в основе разумной души; зато многие действия чувственной и растительной душ являлись бессознательными. Декарт считал тело этаким автоматом, который сам себя настраивает и регулирует, а значит, не имеет нужды в дополнительных душах. Между сознательным «я» и феноменом, который можно назвать Физиологическим Бессознательным, находится зона деятельности подсознательного (нам-то это известно!); и зона эта весьма велика. Вдобавок, если уж доказательства экстрасенсорного восприятия и психокинеза признавать за таковые – надо согласиться, что на подсознательном уровне разум может находиться под контролем чужого разума и чужого сознания и действовать по их приказам. Странные происшествия, которые Декарт и его последователи упорно игнорировали (а предшественники считали фактами, вот только истолковывали в терминах одержимости), ныне объясняются естественной деятельностью разума, чьи возможности, мощь и слабость не постичь, если учитывать только сознательный аспект.

Мы видим: исключив предположение о мошенничестве в Лудене, остается держаться объяснения чисто психологического, то есть рассуждать в терминах ведьмовства и бесноватости. Однако хватало людей, делать этого не желавших. Им казалось очевидным, что феномен сестры Жанны имеет чисто физиологическую природу, и лечить его надо соответственно. Самые суровые рекомендовали приложение к обнаженной плоти проверенного временем «пластыря» – розги. Таллеман пишет, что маркиз де Колдрей-Монтпенсье вырвал из лап экзорцистов двух своих дочерей, «стал их хорошо кормить и от души пороть – и бес не замедлил убраться». В Лудене на последних стадиях процесса к монахиням тоже регулярно применяли плеть; Жан-Жозеф Сюрен свидетельствует, что бесы, глумившиеся над молитвами, почуяв, чем пахнет дело, живо ретировались.

Во многих случаях старая добрая порка оказывалась практически столь же эффективной, как современная шоковая терапия, и вот по каким причинам: в подсознательном разуме глубоко засел страх перед физическими страданиями, и с целью избегнуть их разум прекращает дурить[66]. Вплоть до начала двадцатого века шоковая терапия, сиречь порка, широко применялась во всех случаях явного безумия.

Двадцати годков в Бедламе Дни влачил я в горьком сраме, В тяжких сиживал цепях, Порот был, да так, что страх, Горько слезы лил ручьями. Хлебца мне подай немножко, Брось мне ветошку в окошко! Тих для дам я и невест, — Бедный Том людей не ест. Ты не бойся Тома, крошка![67]

Бедный Том был подданным Елизаветы. Но даже и при Георге III, через двести лет, обе палаты Парламента выпустили указ, коим дозволили придворным медикам пороть безумного короля.

Обычный невроз или истерию лечили не только розгами. Считалось, что эти расстройства вызывает избыток черной желчи – особенно если она скопилась не в том органе. «Гален, – пишет Роберт Бёртон, – винит во всем холод, который черен, и полагает, что при помрачении духа помрачается и разум, вследствие чего все вокруг видится человеку отвратительным, и сам разум наполняется мраком, страхами и тоской, ибо на него влияют испарения черной желчи». Аверроэс (он же Ибн Рушд) смеется над Галеном; критикует Галена и Эркюль Саксонский. Впрочем, этих двоих «осуждают Клавдий Элиан, Луис де Меркадо, Донато Антонио д’Алтомари, Гварнери, Брайт, Лоренцо Валла. Переохлаждение, говорят сии ученые мужи, вызывается разлитием черной желчи, чернота помрачает дух, а тот, помраченный, скор на всяческие страхи и склонен впадать в тоску. Лоренцо Валла предполагает вдобавок, что черные испарения скапливаются в диафрагме – грудобрюшной преграде, а значит, являются чем-то вроде облака, которое застит разум (Солнце, если продолжать выражаться метафорично). Под этим мнением Галена, кажется, подписались бы все греческие и арабские мыслители, а также мыслители римские – как нового времени, так и древние. Действительно: любого ребенка в темноте жуть берет – и точно так же человеку взрослому в состоянии меланхолии всюду мерещатся ужасы. Черные испарения, будь они хоть из черной крови сердца (как заявляет иезуит Томас Райт в своем трактате о страстях разума), будь они хоть из желудка, хоть из селезенки, хоть из диафрагмы, хоть из всех перечисленных частей тела одновременно – удерживают разум в этакой тюрьме, терзают его постоянными страхами, тревогами и тоской».

Вот какую картину мы имеем: дым, либо туман, поднимается из дурной крови недужного, или из его гнилого нутра, и либо напрямую отравляет мозг и помрачает разум, либо неким образом закупоривает тубы (сиречь нервы, которые считались полыми трубочками, пропускавшими через себя природные живые соки).

Всякий читающий научные труды периода, о котором у нас идет речь, бывает шокирован дикими предрассудками в сочетании с самой примитивной разновидностью материализма. Этот материализм имеет два серьезных отличия от материализма современного. Во-первых, «материя», на которую постоянно ссылаются теоретики семнадцатого века, является неподдающейся измерению; по крайней мере, такой вывод можно сделать по терминологии. Мы читаем о жаре и холоде, о сухости и влажности, о легкости и тяжести. Ни единой попытки прояснить смысл этих квалитативных выражений в количественных терминах. «Материя» для наших предков была неизмеримой, и ничего с этим поделать они не могли. А с чем ничего не поделаешь – того и не постигнешь.

Второе отличие не менее важно, чем первое. Нам «материя» открывается в вечном движении – как нечто, чья суть и есть движение. Всякая материя постоянно чем-то занята, и из всех форм материи коллоиды, составляющие живые организмы, являются самыми активными – но их движения отмечены чудесной гармонией, поэтому активность одной части организма регулирует активность других частей и сама регулируется ею же. В результате получается дивный танец энергий. Для всех наших предков материя была просто веществом – совершенно инертным, даже в составе живого организма, в котором ее движение, если таковое имело место, приписывалось работе растительной души – у растений, растительной и чувственной душ – у животных и, наконец, у человека – работе «троицы», то есть разом растительной, чувственной и рациональной душ. Физиологические процессы объяснялись не в химических терминах, ибо химии как науки еще не существовало; и не в терминах электрических импульсов, ибо никакого понятия об электричестве не было. Не использовались и термины, относящиеся к клеточной активности (микроскоп еще не изобрели, никто никаких клеток в глаза не видел). Нет, все физиологические процессы легко и просто списывались на инертную материю, которую запустила в движение деятельность души. Есть же у души функция роста, функция питания, функция выделений и всякие другие функции. Большое удобство для философов; зато, когда человек пытался от слов перейти к реальным фактам, он живо понимал: от теории особых функций толку – ноль.

Непродуманность более позднего материализма сразу видна в выборе слов. Физиологические проблемы выражаются метафорами, взятыми из кухни, из кузницы и из отхожего места. Тексты трактатов пестрят терминами вроде «кипение», «бурление», «натяжение»; есть также «очищение» и «вытяжка», а еще – «гнилостное брожение», «миазматические испарения из выгребных ям и пагубное их скопление в бельэтаже». Согласитесь, при подобной метафоричности трудно прийти к вменяемым выводам о деятельности человеческого организма. Хороший врач, во-первых, обладал природным чутьем, а во-вторых, гнал кухонную, кузнечную и сортирную терминологию, чтоб не мешала ему – ставить диагноз, а природе – творить чудеса исцеления. Однако в бёртоновском труде, заодно с опасным бредом, есть и толика смысла. Что касается бреда, он главным образом исходит из тогдашних научных теорий, в то время как смысл – из эмпирических наблюдений, сделанных проницательными людьми, отбросившими предрассудки; людьми, любившими ближних своих; людьми, отмеченными особым даром врачевания и доверяющими матери-природе.

Любопытного читателя, который интересуется методами жестокого «лечения» меланхолии, вызванной как естественными, так и сверхъестественными причинами, отсылаю к бёртоновскому абсурдному и занимательному трактату. Для нашей книги будет достаточно заметить, что во все время бесноватости сестра Жанна и остальные монахини постоянно находились под наблюдением медиков. Увы, ни единый разумный метод из описанных Бёртоном не был применен к несчастным женщинам. Их не выводили на свежий воздух, не кормили здоровой пищей, не давали им никакого полезного занятия. Нет, святых сестер мучили кровопусканиями и клистирами да пичкали всевозможными пилюлями и порошками. «Терапия» была настолько интенсивной, что независимые врачи, осматривавшие одержимых, сходились во мнении: недуг усугубляется (подобно слишком многим другим недугам) от слишком яростных попыток отыскать правильное лекарство. Монахиням вдобавок регулярно давали сурьму (это также засвидетельствовано независимыми врачами). Возможно, не будь такого «лечения», одержимые исцелились бы сами собой.

(Чтобы в полной мере оценить историческую важность заключения насчет сурьмы, учтем: ко времени луденских событий вот уже три поколения врачей вели так называемую Битву за Сурьму; страсти еще и не думали утихать. По мнению еретиков-антигаленистов, этот металлоид и его производные были этакой панацеей, т. е. годились практически от всех болезней. Под давлением медиков-традиционалистов Парижский парламент издал запрет на использование сурьмы во Франции – но запрет активно нарушали. Полвека спустя после выхода запрета добрый друг Грандье и самый выдающийся из луденских врачей по имени Теофраст Ренодо искренне расхваливал пользу сурьмы. Его младший современник, Ги Патен, автор знаменитых «Писем», с жаром отстаивал прямо противоположное мнение. Мы, вооруженные светочем современной науки, видим: Патен был почти прав, а Ренодо и прочие антигаленисты заблуждались. Некоторые производные сурьмы неплохо справляются с тропической болезнью кала-азар. В большинстве остальных случаев риски от применения сурьмы едва ли стоят полученных положительных результатов. Выражаясь в медицинских терминах, нет никаких оснований для столь широкого использования этого металлоида, какое наблюдалось в шестнадцатом и семнадцатом веках. Зато с экономической точки зрения оснований хватало. Мэтр Адам и его коллеги-аптекари успешно торговали так называемыми сурьмяными вечными пилюлями. Проглоченные, эти пилюли раздражали слизистую оболочку желудочно-кишечного тракта и действовали как слабительное; что особенно интересно, в ночной горшок они попадали практически в первозданном виде, могли быть отмыты и использованы вновь, и вновь, и вновь. Стоили они недешево, но считались надежным вложением средств. Доктор Патен мог сколько угодно метать громы и молнии, Парламент мог до бесконечности издавать запреты – а для страдающего запором французского буржуа польза вечных пилюль оставалась неоспоримой. Их даже относили к разряду фамильных драгоценностей и передавали из поколения в поколение.)

Стоит заодно отметить, что Парацельс, этот величайший из ранних антигаленистов, свою веру в чудодейственность сурьмы обосновывал на ложной аналогии. «Сурьма очищает золото, освобождая его от примесей; точно таким же образом очищает она и человеческое тело»[68]. Такая же ложная аналогия существует между искусством кузнеца и алхимика, с одной стороны, и искусством врача и диетолога, с другой. В результате имеем мнение, будто ценность продуктов питания тем выше, чем дольше обработка. Так, белый хлеб считался полезнее черного, а суп, в котором мясо и овощи истомились до состояния пюре – полезнее этих же мяса и овощей, просто отваренных до готовности. Бытовала уверенность, что «грубая» пища огрубляет и людей, которые ее употребляют. «Сыр, молоко и овсяные лепешки, – говорит Парацельс, – не годятся для людей утонченных». Ложные аналогии перестали применять к диетологии лишь с открытием витаминов.

Существование проверенных методов лечения «меланхолии» ничуть не противоречило мнению, широко распространенному даже среди врачей, насчет одержимости бесами. Отдельные люди, пишет Бёртон, «потешаются над историями о бесах». Им противостоят «большинство юристов, священников, врачей и философов». Бен Джонсон в комедии «Черт выставлен дураком» живо описывает, в каком хаосе пребывал разум человека семнадцатого столетия, как он разрывался между доверчивостью и скептицизмом, между склонностью полагаться на сверхъестественные силы (особенно в тех аспектах, в которых делать этого никак нельзя) и необоснованной убежденностью в могуществе прикладной науки. Герой комедии, помещик Фицдоттрель, представлен как маг-дилетант, который мечтает о встрече с дьяволом, дабы тот навел его на какой-нибудь тайный клад. Однако к вере в магию и силу Сатаны примешивается не менее стойкая вера в квазирационализм и псевдонаучные методы лживых изобретателей и промоутеров (наши предки называли их прожектёрами). Когда Фицдоттрель объявляет жене, что его прожектёр разработал план, благодаря которому он, Фицдоттрель, получит восемнадцать миллионов фунтов стерлингов и герцогский титул, жена только качает головой и говорит супругу: «Не много ль веры духам лжи даете? За вас мне страшно», на что Фицдоттрель восклицает:

Духи? Что за духи? Жена, нет духов, – трезвый есть расчет. Сей мудрый муж, что дьявола отринул, Изобретеньям верен лишь научным! Он выдумал ведь плуг под парусами, Что сорок акров вспашет вмиг! Насос, Что за десяток миль качает воду![69]

Сколь ни смешна фигура Фицдоттреля, он – типичный представитель своей эпохи, интеллектуальная жизнь которой как бы зависла между двух миров. И даже тот факт, что Фицдоттрель берет из обоих самое худшее, вместо того чтобы взять лучшее, тоже, увы, весьма показателен. Ибо для законченного дурака оккультизм и «прожекты» определенно гораздо привлекательнее, чем чистая наука и искренняя вера в Бога.

В бёртоновском трактате, как и в истории луденских монахинь, упомянутые два мира тоже наличествуют – и это нормально. Есть меланхолия, и есть одобренное средство от меланхолии. В то же время хорошо известно, что магия и бесноватость являются симптомами болезни телесной и душевной. И что с того? Ведь «не сыщется в небесах, на земле и в воде пустоты даже в волос шириною, где не было бы бесов. Как летний воздух кишит мухами, так всякий воздух в любое время кишит бесами невидимыми; сие утверждает Парацельс, да еще надобно учитывать, что за каждым бесом стоит хаос, а то и не один». Количество бесов, разумеется, бесконечно; «истинно говорят наши математики, что ежели мог бы камень упасть с небосклона звездного, с восьмой сферы, и пролетал бы за каждый час по сотне миль, то заняло бы его падение 65 лет или более, ибо настолько далека земля от небес, и составляет расстояние, как уверяют некоторые, 170 миллионов 803 мили… так сколько же бесов может обитать на таком пространстве?» В заданных обстоятельствах удивляют не отдельные случаи бесноватости, а совсем другое – как, при такой плотности бесов на кубометр воздуха, некоторые люди умудрялись всю жизнь прожить и счастливо избегнуть бесноватости?

II

Как мы убедились, распространенность гипотезы об одержимости прямо пропорциональна несовершенству учения о человеческой физиологии (мы помним, что люди не ведали о структуре клеток, химии как науки вовсе не существовало, не говоря уже о психологии с ее исследованиями умственной активности на подсознательных уровнях). Некогда повсеместная, ныне вера в одержимость жива только благодаря римско-католической церкви да спиритам. Спириты объясняют феномены, происходящие на сеансах, тем, что некая бессмертная душа, покинув умершее тело, временно вселилась в тело медиума. Что касается католиков, они отрицают возможность одержимости человека чьей-то «бездомной» душой. Случаи ментальных и физических расстройств они сваливают на бесов, а отдельные психофизические симптомы, которые сопровождают некие мистические состояния, приписывают влиянию на человека божественных сил.

Насколько я понимаю, сама теория бесноватости не содержит противоречий. От нее так вот просто не отмахнешься, не скажешь «это пережиток прошлого, остаток древних предрассудков». Нет, теорию бесноватости следует считать рабочей гипотезой, которая, глядишь, и пригодится, когда других объяснений не останется. Современные экзорцисты, кажется, согласны, что в большинстве подозрительных случаев имеет место не одержимость бесами, а истерия, отлично поддающаяся лечению стандартными методами психиатрии. Но встречаются и случаи, когда, по мнению современных экзорцистов, речь не об одной истерии, и излечение наступит только после изгнания бесов.

Феномены автоматического письма и произнесения фраз на языке, неизвестном медиуму, объясняются именно вселением в его тело некоей души, без тела оставшейся (она же – «психический фактор»); действительно, чем еще их объяснить? Любопытного читателя отсылаю к книге «Человеческая личность и ее жизнь после смерти тела» (автор – Фредерик Майерс), а также к более современному труду «Личность человека» (автор – Дж. Т. М. Тайрелл).

Профессор Т. К. Остеррайх в своей книге «Одержимые»[70], щедро сдобренной задокументированными результатами исследований, подчеркивает, что в девятнадцатом веке вера в одержимость бесами была резко отвергнута, зато оформилась и окрепла вера в блуждающие души. После шума, которого наделали сестры Фокс, всякий невротик, прежде списывавший свое недомогание на бесноватость, склонен ставить его в вину блуждающим душам злодеев и злодеек. Технический прогресс, даже прорыв, придал идее одержимости новую форму. Пациенты с психическими расстройствами часто жалуются, что враги сделали их (без их согласия) проводниками разных сообщений. Опасный животный магнетизм, столько лет не дававший покоя бедной миссис Эдди[71], в наше время трансформировался в Зловредную Электронику.

В семнадцатом веке радио не было, а в блуждающие души верили единицы. Бёртон приводит мнение, будто бесы – не более чем души умерших грешников; но приводит с пометкой «полный абсурд». Для Бёртона одержимость была фактом, и вызывали ее исключительно бесы. (Для Майерса, через два с половиной столетия одержимость также была фактом, только вызывали ее уже блуждающие души.)

Существуют ли бесы? И, если да, вселялись ли они в тела сестры Жанны и других урсулинок? Принимая во внимание саму идею одержимости, не нахожу ничего абсурдного в предположении, что духи, как добрые, так и злые, и безразличные к человеку, могут существовать. Ничто не заставит нас поверить, что разум во Вселенной должен непременно иметь тело человека или животного. Располагая доказательствами фактов ясновидения, телепатии и точных прогнозов на будущее (попробуйте-ка отрицать, что они и впрямь – доказательства!), нам только и остается, что допустить: разум, не привязанный ни к пространству, ни ко времени, ни к материи, – есть. А раз так – значит, нет причин отмахиваться и от иных форм разума – либо совершенно бестелесных, либо ассоциирующихся с космической энергией способами, о которых нам пока ничего не известно. (Если уж на то пошло, нам неизвестно даже, каким образом человеческий разум связан с этим высокоорганизованным сгустком космической энергии, который зовется «тело». Что связи имеют место быть – ясно; только вот как энергия трансформируется в мыслительные процессы и как мыслительные процессы влияют на энергию, мы по сей день понятия не имеем[72].)

В христианстве до недавнего времени бесам отводилась крайне важная роль; причем отводилась она с самого зарождения христианской религии. Отец Лефевр отмечает: «В Ветхом Завете дьявол почти не упоминается, ибо масштабы его власти пока не открыты. Зато в Новом Завете он уже – предводитель всех сил Зла»[73]. В современных переводах молитвы «Отче наш» на английский язык содержится просьба об избавлении. Но точно ли «apo tou ponerou» следует воспринимать как средний род, как указание на «зло»? Разве весь текст не говорит прямо, что речь идет не об абстрактном зле, а о зле персонифицированном, которому подходит мужской род? Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. То есть от искусителя.

Теоретически между христианством и манихейством нельзя ставить знак равенства. Для христиан зло не является субстанцией, неким реальным и элементарным принципом. Зло – это отсутствие добра, его утрата; это уничижение существ, которые произошли от Бога. Сатана – не то же, что Ариман под новым именем; он – не вечный властелин Тьмы, противостоящей божественному властелину Света. Сатана – просто самый внушительный среди бесчисленных ангелов, которые в определенный момент времени решили отделиться от Бога. По-английски он зовется «the Evil One» (буквально – Вершащий зло, в единственном числе) исключительно из пиетета. Вершащих зло – мириады, а Сатана – просто их начальник. Бесы – как люди, каждый со своим характером, со своим темпераментом, нравом, со своими особенностями и предпочтениями. Есть бесы, обожающие власть, есть похотливые, есть скупцы, гордецы и себялюбцы. Мало того: не все бесы равны между собой. Даже в аду сохраняется иерархия, соответствующая той, что была в раю, пока просто ангелы не стали ангелами падшими. Ангелы и архангелы преобразились в бесов низшей категории. Господства, престолы и начала составляют высшее общество преисподней. Херувимы с серафимами – аристократия; их сила очень велика, а физическое присутствие (если верить информации, записанной за Асмодеем отцом Сюреном) ощутимо в радиусе пятнадцати лиг от бесноватого. Как минимум один теолог семнадцатого века, отец Лудовико Синистрари, определил, что в человека могут вселяться не только бесы; гораздо чаще бесов плоть или разум оккупируют сущности бесплотные, но безвредные – фавны, нимфы и сатиры античности, эльфы и феи, в которых верили крестьяне Западной Европы, а также шумные домашние духи[74] (сейчас их называют полтергейстом). По Синистрари, большинство инкубов и суккубов – феномены чисто природные, вреда от них не больше, чем от лютиков или, скажем, кузнечиков. К сожалению, в Лудене эту теорию во внимание не приняли. Фантазии монахинь, вызванные неудовлетворенным либидо, приписали Сатане и его присным.

Повторю: теологи очень четко отграничивают христианство от манихейства. Но во все времена слишком многие христиане действовали так, словно дьявол – Первый властелин, наравне с Богом. Эти люди зацикливались на зле и проблеме его уничтожения, вместо того чтобы подумать о добре и методах его укоренения в душах – иными словами, о приращении добра. Последствия подобных перегибов поистине катастрофичны. Всякий, кто не пытается найти Бога в себе, а норовит обнаружить дьявола в ближнем своем, никогда не усовершенствует мир даже на йоту. В лучшем случае в мире все останется по-прежнему; но, как правило, подобные поиски только портят ситуацию. Направляя мысль на зло, мы сами даем злу шанс лишний раз проявиться. При этом наши намерения могут быть самыми благими.

Манихействуя на практике, в догмах христианство к манихейству никогда не приближалось. В этом отношении оно отличается от идолопоклонства, свойственного национализму и коммунизму, которые являются манихейством не только по сути, но и в теории. Сегодня очевидно, что наши – всегда на стороне Света, а чужие – на стороне Тьмы. А раз они на стороне Тьмы, значит, заслуживают наказания вплоть до уничтожения (ибо наша святость оправдывает абсолютно любые действия), причем самыми жестокими способами, которые только имеются у нас под рукой. Воображая себя Ахурамаздой, поклоняясь в себе этому зороастрийскому идолу, а ближнего считая Ариманом (Владыкой Зла), люди двадцатого века изо всех сил стараются гарантировать победу дьявольщине, в чем и преуспевают. Если спроецировать эту схему на луденский процесс, получим то же самое: отцы-экзорцисты идентифицировали Бога с политическими интересами своей секты, все свои усилия и мысли концентрировали на зле, и в итоге (к счастью, лишь в одном отдельно взятом городе и на короткое время) гарантировали триумф Сатане, против которого им следовало бороться.

В настоящей книге не стоит задача подтверждать или отрицать наличие сущностей, способных оккупировать человеческие тела. Единственный вопрос, которым задается автор: если такие сущности все-таки есть в природе, можно ли списать на них происходившее с луденскими урсулинками? Современные историки католицизма молча соглашаются, что Урбен Грандье в преступлениях, вменявшихся ему, повинен не был; что его напрасно судили и напрасно сожгли. Но отдельные святые отцы (их имена перечислены в «Истории французской сентиментальной религиозной литературы» А. Бремона) до сих пор уверены, что монахини были жертвами бесов. Как человек, знакомый с соответствующими документами и имеющий хотя бы минимум представлений о психопатологиях, может придерживаться подобного мнения – лично я понимать отказываюсь. В поведении монахинь не было ничего отличного от описаний течения истерии, которую современные психиатры успешно излечивают. Притом ни одна из «бесноватых» урсулинок никак не проявила свои сверхъестественные способности (в глазах католической церкви – неоспоримое доказательство одержимости).

Как вообще различать истинную одержимость, мошенничество и психическое расстройство? Церковь предписывает четыре теста – лингвистический, затем – на неестественную физическую силу, далее – на способность к левитации и на умение предвидеть будущее. Если персона, предположительно одержимая бесами, в определенном состоянии понимает язык (а тем более – говорит на нем), который в обычном состоянии этой персоне совершенно незнаком – значит, налицо бесноватость. Если персона способна явить чудо левитации или показать огромную и нехарактерную для оной персоны физическую силу – опять же, мы имеем дело с бесами. Если, наконец, персона провидит будущее (причем провидит его правильно) или повествует о событиях, происходящих на большом расстоянии – увы, в оной персоне обретаются бесы. (Кстати, могут и божественные силы обретаться – таковая персона может быть отмечена божией благодатью, ибо слишком часто чудеса божественные и чудеса бесовские, к несчастью, проявляются одинаково. Возьмем ту же левитацию: вызванную священным экстазом от вызванной бесовскими кознями можно отличить, только если знать о моральных качествах человека, отрывающегося от земли, они же, моральные качества – вопрос спорный. Вот почему даже праведников, случалось, подозревали в бесноватости из-за их дара предвидения или прочих экстрасенсорных способностей.)

Итак, мы привели четыре официальных критерия одержимости бесами. С нашей точки зрения, экстрасенсорные способности доказывают лишь одно: что старое, не допускающее других толкований понятие о душе никуда не годится. Выше и ниже сознательного «я» расположена обширная сфера подсознательного – порой оно хуже, чем эго, порой лучше, порой глупее, порой умнее. На границах подсознания происходит процесс слияния «я» с «не-я», с прочими бесчисленными «я»; начинается коммуникация между ними и космическим Разумом. И там же, на подсознательных уровнях, индивидуальный разум контактирует с энергией, причем не только телесно, но также (если верить соответствующей статистике и «рассказам очевидцев») и за пределами собственного тела. Догматичная психологическая наука прежних времен, как мы уже видели, игнорировала подсознательную умственную активность, но не могла игнорировать факты ее проявления; поэтому пришлось ей задействовать дьявола.

Давайте на миг представим себя экзорцистами или современниками экзорцистов – то есть отрешимся от науки XX века, примем как данность религиозные критерии бесноватости и займемся проверкой доказательств одержимости святых сестер и колдовских способностей Урбена Грандье. Для начала проведем лингвистический тест – это легче всего.

Все христиане прежних времен считали «говорение на языках» особой Господней милостью, удивительной благодатью, результатом крещения Святым Духом. В то же время (сколь странна дуалистичность Вселенной!) «говорение на языках» было неоспоримым признаком бесноватости. В подавляющем большинстве случаев под этим действом подразумевается вовсе не связная речь на одном из существующих, но неизвестных одержимому языков. Нет, это более или менее артикулированная, более или менее систематизированная тарабарщина, имеющая некоторое сходство с некоторой формой родного языка. Слушатели, буде на то их желание, могут счесть тарабарщину вариантом некоего другого языка, известного им. Добавим: почти во всех случаях, когда введенные в транс испытуемые говорят на незнакомом языке, выясняется, что язык им все-таки знаком (например, они говорили на нем в детстве, а потом, из-за отсутствия практики, позабыли его; или они слышали речи на этом языке, и речи отложились в тайниках разума, даром что испытуемый их не понял). Для оставшихся случаев имеем пассаж Ф. Майерса: «практически нет данных, подтверждающих, что человек способен получать некую информацию, будь то иностранные языки или математика, иначе как если он специально занимается этими науками (телепатия – не в счет)». В свете современных познаний в психологии, в том числе в свете изучения таких феноменов, как медиумизм и автоматическое письмо, сомнительным представляется, чтобы хоть кто-то из подозреваемых в бесноватости мог пройти лингвистический тест. Зато имеются задокументированные случаи (весьма многочисленные) о полных провалах тестируемых. Случаев успешного прохождения – раз-два и обчелся, притом их протоколы выглядят неубедительно. Отдельные экзорцисты, правда, проявляли при лингвистическом тестировании похвальную изобретательность. Так, в 1598 году некая Марта Броссье наделала шуму, начав демонстрировать симптомы одержимости бесами. Один из таковых (традиционный и проверенный) – состоит в том, чтобы биться в конвульсиях всякий раз, когда над тобой читают молитву. (Оно и понятно: бесы ненавидят Господа Бога и Церковь, впадают в раж, едва заслышав звучную латынь, которой писаны Библия и молитвенники.) С целью узнать, действительно ли Марта Броссье столь сильна в латыни, епископ Орлеанский раскрыл томик Петрония и замогильным голосом стал читать нечто скабрезное, вроде истории об эфесской матроне[75]. Эффект был поистине чудесный. Прежде чем экзорцист завершил первую гулкую латинскую фразу, Марта уже каталась по полу, кляня епископа за то, что пытает ее Словом Божиим. Стоит добавить, что, не давши Марте прославиться как одержимой бесами, данный инцидент привел ее к новым неожиданным триумфам. Марта сбежала от епископа и попросила убежища у капуцинов, кои провозгласили ее подвергшейся неправедным гонениям и не без выгоды использовали для собственных (весьма популярных и многолюдных) сеансов экзорцизма.

Насколько мне известно, луденских урсулинок Петронием не тестировали. Некоторое сходство с этим тестом имеет визит дворянина, который вручил экзорцисту ларец и шепнул, что в нем находятся священные реликвии. Ларец приложили к голове одержимой. Она немедленно явила все признаки сильной боли и впала в неистовство. Весьма довольный экзорцист вернул ларец владельцу, а тот поднял крышку и продемонстрировал содержимое ларца. Внутри оказалась горстка золы, и ничего более. «Боже Всемогущий, что за шутку вы с нами сыграли, сын мой!» – вскричал экзорцист. «Отче, что за шутки играете с нами вы, притом уже который день!» – отвечал дворянин.