История

62. Немного спустя после прибытия Деркилида по суше из Милета в Геллеспонт Абидос перешел на сторону Деркилида и Фарнабаза, а спустя 2 дня восстал также и Лампсак1 (на Геллеспонте). (2) При известии об этом Стромбихид2 немедленно выступил на помощь из Хиоса с афинской эскадрой из 27 кораблей (в том числе несколько транспортов с гоплитами на борту). Разбив в сражении выступивших против него лампсакийцев, Стромбихид взял штурмом город, не защищенный стенами. Затем он захватил движимое имущество и рабов, свободных же граждан вернул в город и потом пошел на Абидос. (3) Так как город не сдавался, а взять его штурмом не удалось, то Стромбихид переправился в Сест3 (город против Абидоса на Херсонесе), которым когда-то владели мидяне. Там он оставил гарнизон для наблюдения за всем Геллеспонтом.

63. Между тем и хиосцы, и пелопоннесцы в Милете получили больше свободы действий на море, и Астиох приободрился, узнав об исходе морской битвы и об отплытии эскадры Стромбихида. (2) С 2 кораблями он направился вдоль побережья на Хиос, чтобы присоединить находившиеся там корабли, и затем объединенными силами направился на Самос. Но так как афиняне, не доверяя друг другу, не вышли ему навстречу в море, то Астиох возвратился в Милет. (3) Ведь около этого времени (или даже раньше) демократия в Афинах была уничтожена. После возвращения Писандра и остальных послов1 от Тиссаферна на Самос они не только еще более прочно заручились поддержкой в войске, но и побудили наиболее влиятельных самосцев2 сделать попытку ввести на Самосе с помощью их, афинян, олигархию (хотя самосцы только недавно подняли восстание и уничтожили олигархию). (4) Одновременно афинские заговорщики3 на Самосе, договорившись между собой, решили оставить Алкивиада в стороне, так как тот не желал присоединиться к ним (да и вообще был не из числа людей, подходящих для олигархии). Теперь, когда они зашли слишком далеко в своей опасной затее, им было важно самостоятельно найти способ довести дело до конца. Вместе с тем они решили энергично продолжать войну и в случае необходимости вносить деньги на общественные нужды из собственных средств, так как теперь они несут тяготы войны для самих себя, а не в интересах других.

64. Итак, ободрив друг друга, заговорщики немедленно отправили в Афины Писандра и половину послов с поручением устанавливать на пути в зависимых городах олигархическое правление. Другую половину послов они направили в разные стороны к остальным зависимым городам. (2) Диитрефа, находившегося тогда на Хиосе, избранного теперь начальником на Фракийском побережье, они отправили во Фракию для принятия должности. Прибыв на Фасос1, Диитреф уничтожил там демократическое правление. (3) Однако уже приблизительно на втором месяце после его отъезда фасосцы начали укреплять свой город2. Они не желали больше аристократического правительства, зависимого от Афин, так как со дня на день ожидали, что их освободят лакедемоняне. (4) Действительно, изгнанные афинянами фасосские аристократы, жившие в Пелопоннесе, прилагали все усилия, чтобы с помощью единомышленников на острове поднять там восстание, добившись посылки кораблей. И вот произошло как раз то, чего они так желали: сами афиняне без всякого риска для них восстановили олигархическое правление на острове, уничтожив демократическую партию, которая могла бы им противодействовать. (5) Таким образом, дела на Фасосе, а также, думается, и во многих других городах, подвластных афинянам, приняли оборот как раз противоположный замыслам афинских заговорщиков. Ведь эти города, установив у себя умеренное правительство и не опасаясь, что у них потребуют отчета за их поступки, стремились к подлинной свободе, предпочитая ее показной свободе по милости афинян.

65. Между тем Писандр и его спутники продолжали плавание и по пути, как было условлено1, уничтожали во всех городах демократические правительства. Из нескольких городов они взяли себе в помощь гоплитов, с которыми и возвратились в Афины. (2) По прибытии они узнали, что их сторонники в тайных обществах почти уже завершили задуманный переворот. Действительно, несколько молодых заговорщиков тайно убили некоего Андрокла2, одного из главарей народной партии, главного виновника изгнания Алкивиада. Они покончили с Андроклом как с влиятельным народным вождем, но особенно потому, что надеялись этим угодить Алкивиаду, который, как они ждали, по возвращении обеспечит им союз с Тиссаферном. Они покончили также тайком и с некоторыми другими опасными для них лицами. (3) После этих злодеяний заговорщики внесли в народное собрание предложение, чтобы впредь получали жалованье из государственной казны3 только граждане, несущие военную службу, и чтобы в государственных делах участвовало не более 5000 граждан, а именно тех, кто лучше всего может служить городу в силу своих личных качеств или своим имуществом.

66. На деле, однако, эти предложения были лишь благовидным предлогом, предназначенным ввести в заблуждение большинство граждан1, не принадлежавших к тайным обществам, так как заговорщики, естественно, желали полностью взять власть в свои руки. Народное собрание и Совет Пятисот, избранный по жребию, тем не менее все еще собирались, но обсуждали лишь предложения, заранее одобренные заговорщиками. Выступавшие ораторы были людьми из их среды и к тому же предварительно наученные тому, что им следует говорить. (2) Никто из прочих граждан не осмеливался им возражать из страха перед многочисленностью заговорщиков. А вздумай кто на самом деле противоречить им, тот мог быть уверен, что при первой возможности заговорщики найдут способ устранить его. Убийц не разыскивали и подозреваемых не привлекали к суду. Народ хранил молчание, и люди были так запуганы, что каждый считал уже за счастье, если избежал насилия (хотя и соблюдал молчание). (3) Сильно преувеличивая действительную численность заговорщиков, афиняне стали падать духом. Точно выяснить истинное положение граждане не могли, потому что жили в большом городе и недостаточно знали друг друга. (4) По этой же причине человек не мог найти ни у кого защиты от заговорщиков, так как не мог поверить свое горе или возмущение другому. Ведь при этом пришлось бы довериться человеку неизвестному или хотя и известному, но ненадежному. (5) Сторонники демократической партии при встрече не доверяли друг другу: всякий подозревал другого в том, что тот участвует в творимых бесчинствах. Действительно, были среди демократов и такие, о ком никто бы и не подумал, что они могут примкнуть к олигархам. Эти-то люди главным образом и возбуждали недоверие и подозрительность народа, что было на руку олигархам.

67. Таково было положение дел в Афинах, когда прибыли Писандр с товарищами и немедленно принялись завершать переворот, начатый их сторонниками. Прежде всего созвали народное собрание и предложили выбрать комиссию из 10 человек с неограниченными полномочиями. Эта комиссия должна была к определенному дню представить собранию писаный проект наилучшего устройства для города. (2) Когда этот день наступил, они созвали народное собрание в Колоне1 (на замкнутом священном участке Посейдона, стадиях в 10 от города). Комиссия поставила на голосование только одно положение — о том, что впредь каждый гражданин может безнаказанно вносить любые предложения. Вместе с тем члены комиссии угрожали суровыми карами всем, кто обвинит автора такого предложения в противозаконном нарушении2 или иным способом повредит ему. (3) Только после этого было открыто внесено предложение: отменить впредь все существующие государственные должности и жалованье за них из государственной казны; выбрать коллегию из 5 человек3, а этим последним избрать еще 100 человек, которые должны выбрать себе еще по 3 человека. Эти «Четыреста» должны заседать в здании совета4 и управлять городом по своему усмотрению с неограниченной властью5, а также собирать (когда найдут это своевременным) 5000 граждан.

68. Автором этого предложения был Писандр, который, по-видимому, и раньше был рьяным и откровенным противником демократии. Однако вдохновителем всего этого переворота, разработавшим план его осуществления уже с давних пор, был афинянин Антифонт1. Это был человек, талантом и нравственными качествами не уступавший никому из своих современников, человек глубокого ума и выдающийся оратор. В народном собрании и в суде он выступал неохотно, ибо в народе его репутация красноречивого оратора возбуждала подозрение. Тем же, кому приходилось вести дело в суде или в народном собрании, прибегая к его советам, он мог лучше всякого другого оказать помощь2. (2) Позднее, после свержения олигархии (когда правительство «Четырехсот» оказалось в опасности и его сторонники подверглись народному мщению), Антифонт должен был защищаться по обвинению в государственной измене как участник заговора, и его защитительная речь на процессе, угрожавшем ему казнью, представляется мне лучшей из всех вплоть до нашего времени3. (3) Величайшее рвение во время олигархического переворота выказал также Фриних. Он опасался Алкивиада, зная, что тому известны его сношения на Самосе с Астиохом4, и полагая, что Алкивиад при олигархическом правлении, вероятно, никогда не вернется на родину. Присоединившись к олигархической партии, Фриних оказался весьма стойким в час опасности. (4) Далее, одним из главных участников олигархического переворота был Ферамен5, сын Гагнона, человек выдающегося ума и ораторского дарования. Именно потому, что среди руководителей этой партии было много разумных и талантливых людей, переворот этот удался, хотя и не без труда. Ведь нелегко было лишить свободы афинский народ, который уже около 100 лет6 после низвержения тирании не только сам был свободен, но и привык свыше половины этого времени7 сам властвовать над другими.

69. Как только народное собрание без возражений утвердило эти предложения1, оно было распущено. Сразу же после этого «Четыреста» были введены в помещение совета следующим образом. В то время всему населению города приходилось постоянно нести либо караульную службу на стене, либо стоять под оружием на сборных пунктах, так как враги находились в Декелее. (2) В день народного собрания граждан, не посвященных в заговор, отпустили, как обычно, по домам; участники же заговора получили приказ тихо ожидать (но не на своих обычных постах)2 с оружием в руках, чтобы воспрепятствовать возможной попытке расстроить предпринимаемые действия. (3) Такой приказ получили также 300 андросцев, тенийцев и каристян3 и некоторое число афинских колонистов с Эгины, заранее вызванные и вооруженные. (4) Расставив своих людей в ключевых местах города, «Четыреста» прибыли каждый с кинжалом под одеждой. С ними было также 120 молодых воинов4 на случай рукопашной схватки с противниками. Заговорщики проникли в помещение совета, когда там заседали избранные по жребию5 советники, и велели им, получив свое жалованье6, убираться: они принесли с собой жалованье советникам за остающееся время их годичной службы и выдавали деньги при выходе советников из помещения совета.

70. Таким образом, Совет Пятисот, уступая силе без всяких возражений, покинул помещение. Остальные граждане также не оказывали сопротивления и хранили полное спокойствие. Затем «Четыреста» разместились в здании совета и тотчас же выбрали из своей среды пританов1 по жребию; потом совершили обычные при вступлении в должность молебствия и жертвоприношения богам. Вскоре они отменили бо́льшую часть мероприятий демократического правительства (только изгнанников они не возвратили2, так как в числе их был Алкивиад) и вообще стали самовластно управлять городом. (2) Некоторых из своих противников они предпочли устранить и казнили, других бросили в темницу, третьих, наконец, отправили в изгнание. «Четыреста» послали также глашатая в Декелею к Агису, царю лакедемонян, с заявлением, что «Четыреста» желают мира, полагая, что и для царя было разумнее всего вступить в переговоры с ними, чем с вероломной демократией.

71. Агис, однако, не верил, что город останется спокойным и что народ афинский так скоро откажется от стародавней свободы. Убежденный, что появление у Афин сильного вражеского войска вызовет гражданские волнения, царь не дал положительного ответа на сделанное предложение, а послал в Пелопоннес за подкреплениями и вскоре за тем во главе вновь прибывшего отряда и гарнизона Декелеи подошел к самым стенам Афин. Царь ожидал, что афиняне, занятые гражданскими смутами, либо согласятся на уступки и окажутся всецело в его власти, либо при общем смятении, вызванном врагами внутри и вне стен города, ему удастся с первого приступа овладеть слабо охраняемыми Длинными стенами1. (2) Однако, подойдя близко к стенам, царь не заметил никаких признаков беспорядков и волнений в городе. Афиняне выслали из города конницу и перебили часть его гоплитов, легковооруженных и лучников, слишком близко подошедших к стенам, причем захватили доспехи и несколько трупов павших воинов. Поэтому Агис, поняв свою ошибку, отвел свое войско назад в Декелею. (3) Там он оставался на своем посту во главе гарнизона, прибывший же на помощь из Пелопоннеса отряд после нескольких дней пребывания в Аттике был отослан домой. Тем не менее и после этого «Четыреста» возобновили переговоры, и Агис теперь был более склонен выслушать их. По его совету они отправили послов в Лакедемон, надеясь заключить мир.

72. «Четыреста» отправили также 10 уполномоченных на Самос, чтобы успокоить войско, объяснив ему, что олигархическое правление установлено вовсе не для угнетения города или граждан, а для того, чтобы спасти Афины от гибели. Участников переворота, которые управляют городом, как они утверждали, было 5000, а не только 400. (Хотя прежде никогда афиняне, занятые войной и торговыми делами вне города, не собирались в народное собрание для решения самого важного дела в числе 5000 человек)1. «Четыреста» отправили уполномоченных сразу после установления олигархии с поручением сообщить войску и о некоторых других мерах, принятых ими в настоящий момент. Ведь они не без основания опасались — как это и случилось, — что масса моряков на Самосе не потерпит олигархического режима и, возмутившись, покончит с их властью.

73. Действительно, именно в то время, когда в Афинах «Четыреста» подготовляли переворот, на Самосе уже началось движение против олигархии. (2) Некоторые самосские демократы, сначала восстававшие против господства знати1, под влиянием Писандра и его сторонников после его возвращения на Самос изменили свой образ действий. Собрав около 300 сторонников, они составили заговор и намеревались напасть на своих сограждан, приверженцев народной партии. (3) Был в Афинах некто Гипербол2, человек недостойный, которого афиняне изгнали остракизмом не из страха перед его могуществом или влиянием3, но из-за его порочности, так как его поведение позорило город. Этого-то человека самосцы убили с помощью одного из стратегов, Хармина4, и нескольких других афинян на Самосе, чтобы дать афинянам залог верности. Вместе с этими афинянами они совершили и другие подобные насилия, стремясь расправиться с самосскими демократами. (4) Узнав об их намерении, демократы предупредили о заговоре стратегов Леонта и Диомедонта5 (которые пользовались большим уважением в народе и неохотно терпели олигархический режим), Фрасибула и Фрасила (один был триерархом6, а другой — гоплитом) и некоторых других, проявлявших враждебность к заговорщикам. Демократы просили их не допускать гибели народной партии на острове и не отдавать врагам Самоса, с помощью которого афинская держава до сих пор только и сохранилась. (5) Тогда они стали обращаться в отдельности к каждому воину с просьбой вступиться за народ (особенно же к экипажу корабля «Парал», состоявшему полностью из свободнорожденных афинян7, которые всегда, даже до переворота, были противниками олигархии). Леонт и Деомедонт всякий раз, когда эскадра выходила в море, оставляли самосцам несколько кораблей для охраны8. (6) Поэтому, когда 300 сторонников олигархии на Самосе действительно напали на демократов, экипажи всех кораблей (особенно же команда «Парала») поспешили на помощь демократам. Таким образом, народная партия на Самосе с помощью афинян одолела своих противников, причем было убито около 30 человек из 300 олигархов. Трех наиболее виновных мятежников демократы отправили в изгнание, остальные получили прощение и впоследствии под властью демократов сохранили гражданские права.

74. Самосцы и афинское войско тотчас же отправили в Афины корабль «Парал» с сообщением о происшедшем перевороте. На корабле находился афинянин Херей, сын Архестрата, ревностный участник свержения олигархии (на Самосе не знали еще, что в Афинах власть уже перешла в руки «Четырехсот»). (2) Едва только «Парал» вошел в Пирейскую гавань, как по приказу «Четырехсот» двое или трое из экипажа были схвачены и брошены в оковы. Затем корабль был захвачен и остальная команда переведена на другой военный транспортный корабль, который должен был нести сторожевую службу в евбейских водах1. (3) Между тем Херей, увидев, что происходит, каким-то образом незаметно скрылся и, возвратившись на Самос, сообщил войску новости из Афин, расписав события в преувеличенно мрачных красках: будто бы там подвергают граждан телесным наказаниям, никто не смеет сказать и слова против правительства; жен и детей граждан насилуют, у властей будто бы есть план схватить и бросить в оковы всех родственников воинов на Самосе, не сочувствующих их партии, и казнить их, если воины откажут в подчинении. Ко всему этому Херей прибавил еще множество других выдумок.

75. При этом известии воины двинулись было на главарей олигархов и их сторонников, чтобы расправиться с ними. Но, однако, успокоились после вмешательства умеренных, которые вразумили их, уговаривая не губить всего дела в то время, когда вражеская эскадра, готовая к бою, стоит на якоре против их кораблей. (2) После этого Фрасибул, сын Лика, и Фрасил (главные вожди движения) открыто провозгласили демократию на Самосе. Они обязали торжественной клятвой все войско и особенно самих сторонников олигархии1 единодушно отстаивать демократию, энергично продолжать войну с пелопоннесцами, быть врагами «Четырехсот» и не вступать с ними ни в какие переговоры через глашатая. (3) Все взрослые самосцы, способные носить оружие, принесли такую же клятву, и афинские воины объединились с самосцами для общего дела, чтобы отныне делить между собой все предстоящие опасности: воины действительно были убеждены, что им нет спасения и они погибнут вместе, если «Четыреста» или враги в Милете возьмут верх2.

76. Так в это время началась борьба двух партий: одна старалась восстановить в городе демократию, другая — подчинить войско и флот господству олигархов. (2) Воины тотчас же устроили сходку и сместили своих прежних стратегов и некоторых подозреваемых в сочувствии противной партии триерархов и выбрали на их место других (среди них Фрасибула и Фрасила). (3) Один за другим воины поднимались на трибуну, ободряя товарищей. Различными доводами они старались успокоить войско, советуя не унывать оттого, что город отпал от них. Ведь лишь меньшинство изменило большинству, и у войска гораздо больше возможностей и средств. (4) Обладая всеми морскими силами на Самосе, они так же успешно заставят подвластные города отсюда платить подати, как если бы требования исходили из Афин. Ведь теперь в их власти могущественный остров Самос, который во время войны едва не лишил афинян морского господства1, оттуда они смогут столь же успешно, как и прежде, давать отпор врагу. Затем, обладая флотом, у них больше возможности снабжать себя продовольствием, чем у афинян. (5) Действительно, еще раньше, только потому, что флот успел занять сильную позицию у Самоса, афиняне могли сохранить господство над входом в Пирей. И теперь если горожане не захотят восстановить прежнюю демократию, то воинам будет легче блокировать город, чем афинянам их. (6) Ведь помощь города войску в борьбе с врагом была незначительной и ничего не стоящей. Войско ничего не потеряло, так как в городе уже не было денег на уплату жалованья и воины должны были сами добывать деньги. Горожане даже не могли помочь войску благоразумными решениями, а ведь только на этом основании государство и управляет войском. Напротив, в этом отношении горожане также не приносят пользы: они совершили жестокую ошибку, поправ отеческие законы. Войско желает восстановить отеческий государственный строй и постарается принудить олигархов уважать его. Поэтому люди здесь, в войске, которые могут подать благой совет, вовсе не уступают государственным деятелям и ораторам в городе. (7) Алкивиад же, если ему дадут возможность безнаказанно вернуться, с радостью устроит им союз с царем. В худшем же случае, даже при полной неудаче, с таким большим флотом (и это самое важное) им открыты широкие возможности к отступлению, чтобы найти себе и земли, и город.

77. Обменявшись на сходке такими речами и одобрив друг друга, воины принялись еще с большей энергией готовиться к войне. Что же касается десяти послов, отправленных на Самос1 от «Четырехсот», то они, узнав на Делосе о положении дел, там и остановились2.

78. Тем временем среди экипажей пелопоннесской эскадры в Милете возникло недовольство1. Матросы громко жаловались на сходках, что Астиох и Тиссаферн губят все дело. Астиох и раньше2, пока пелопоннесский флот был сильнее, а у афинян было мало кораблей, отказывался дать бой врагу, и даже теперь, когда у врагов, по слухам, начались междоусобные распри и их флот не сосредоточен в одном месте3, он не желает сражаться. Вместо этого они ожидают прибытия финикийской эскадры Тиссаферна4, но все это — только пустые слова и ничего больше, и поэтому им угрожает гибель. (2) А Тиссаферн не только не доставляет обещанных кораблей, но даже ослабляет их флот, выплачивая жалованье нерегулярно и не полностью. Поэтому, говорили они, пришло время дать бой врагу. Особенно настаивали на решительных действиях сиракузяне5.

79. Слыша такие толки и ропот войска, союзники и Астиох постановили на военном совете дать решительное сражение. К тому же пришло известие о волнениях на Самосе. Тогда вся пелопоннесская эскадра в составе 112 кораблей вышла в море, держа курс на Микалу1, в то время как милетяне получили приказ идти туда по суше. (2) Афинская эскадра в составе 82 кораблей в это время стояла на якоре у Главки2 на мысе Микала (где Самос напротив Микалы близко подходит к материку). При виде идущей на них пелопоннесской эскадры афиняне отступили к Самосу, считая себя слишком слабыми, чтобы дать бой противнику при таком неравенстве сил. (3) Кроме того (получив уже раньше сведения из Милета о желании врагов дать бой), афиняне хотели подождать подхода прибывшей из Хиоса к Абидосу эскадры Стромбихида3 (к которому заранее послали вестников). (4) При таких обстоятельствах афиняне возвратились на Самос, пелопоннесцы же пристали к Микеле и там расположились лагерем вместе с сухопутным войском из Милета и окрестностей. (5) На следующий день пелопоннесцы намеревались уже напасть на Самос, но, узнав о прибытии эскадры Стромбихида из Геллеспонта, немедленно отплыли в Милет. (6) Тогда афиняне, получив подкрепление кораблями Стромбихида, сами с эскадрой в составе 108 кораблей отплыли в Милет, чтобы дать врагу решительный бой. Однако ни один неприятельский корабль не появился в море, и афиняне возвратились на Самос.

80. После этого пелопоннесцы не вышли в море, считая, что даже с объединенными силами не могут рискнуть дать сражение. Они не знали, откуда достать денег на жалованье экипажам стольких кораблей (тем более что Тиссаферн нерегулярно выплачивал деньги), и поэтому тем же летом послали к Фарнабазу Клеарха, сына Рамфия, с эскадрой из 40 кораблей. (2) Фарнабаз приглашал к себе пелопоннесцев, обещая платить жалованье их матросам. В это время византийцы завели с ними через глашатаев переговоры о восстании против афинян. (3) Чтобы ускользнуть от афинян, пелопоннесская эскадра вышла в открытое море, но там была застигнута бурей. Клеарх с большинством кораблей нашел убежище на Делосе, откуда позднее возвратился в Милет (сам Клеарх потом по суше добрался до Геллеспонта и там принял командование флотом). Остальные 10 кораблей во главе с мегарцем Геликсом1 спаслись в Геллеспонт, где они побудили византийцев отпасть от афинян. Узнав об этом, афиняне на Самосе также послали в Геллеспонт корабли и войско. У Византии произошло небольшое морское сражение 8 кораблей против 82.

81. На Самосе1 вновь избранные военачальники, особенно Фрасибул, всегда придерживавшийся такого мнения, считали необходимым возвратить Алкивиада из изгнания2. Наконец Фрасибулу удалось склонить большинство народного собрания к возвращению Алкивиада, даровав ему специальным постановлением полное прощение. После этого Фрасибул переправился на материк к Тиссаферну и проводил Алкивиада на Самос. Он видел единственный путь спасения в том, чтобы склонить Тиссаферна перейти от пелопоннесцев на сторону афинян. (2) На созванном затем народном собрании выступил Алкивиад. Он сначала горько жаловался на свою жестокую участь изгнанника; затем в пространной речи изложил положение дел, стараясь внушить воинам немалые надежды на будущее. При этом Алкивиад сильно преувеличивал свое влияние на Тиссаферна. Прежде всего он старался внушить страх олигархам в Афинах и добиться скорейшего роспуска тайных обществ3. Затем он хотел возвыситься в глазах войска на Самосе, поднять его дух и внушить доверие к себе и, наконец, насколько возможно, испортить у пелопоннесцев отношения с Тиссаферном и таким образом расстроить вражеские планы. В своей похвальбе Алкивиад уверял, что Тиссаферн обещал ему (если афиняне заслужат доверие) всегда содержать афинское войско, пока у него самого останутся хоть какие-то средства; готов якобы, если до того дойдет, продать ради афинян даже свою собственную постель; приведет финикийскую эскадру (которая стоит у Аспенда)4 на помощь афинянам, а не пелопоннесцам. Однако полностью довериться афинянам Тиссаферн может только тогда, когда Алкивиад, здравым и невредимым вернувшийся на родину, послужит за них порукой.

82. Слушая подобные посулы, афиняне тотчас же избрали Алкивиада стратегом в товарищи к избранным прежде стратегам и поручили ему руководство всеми государственными делами. Теперь никто из них ни за что на свете не отдал бы неожиданно блеснувший им луч надежды на спасение и возможность отомстить «Четыремстам». Под влиянием речи Алкивиада воины были уже готовы, невзирая на близость врагов, тотчас плыть со всем флотом на Пирей. (2) Однако Алкивиад, несмотря на настоятельные требования со всех сторон, наотрез отказался плыть в Пирей, чтобы не оставлять ближайших врагов в тылу. Избранный теперь стратегом, говорил он, он должен прежде всего отправиться к Тиссаферну для переговоров о ведении войны. Сразу же после этого собрания Алкивиад уехал, желая создать у воинов на Самосе впечатление, что он во всем действует заодно с Тиссаферном, а тому дать понять, что теперь как стратег он может оказать ему услугу или причинить вред. Так Алкивиад сумел устрашить Тиссаферна афинянами, а афинян — Тиссаферном.

83. Между тем у пелопоннесцев в Милете, узнавших о возвращении Алкивиада, еще усилилась неприязнь к Тиссаферну, которому они уже давно не доверяли. (2) Ведь со времени нападения афинян на Милет Тиссаферн, видя, что пелопоннесцы не решаются дать бой афинской эскадре1, стал гораздо более скудно платить жалованье экипажам их кораблей. А теперь эта старая вражда превратилась в ненависть. (3) Как и прежде2, воины собирались на сходки и выражали свое недовольство. Причем не только рядовые воины и гребцы, но и некоторые люди более высокого положения жаловались, что никогда не получают содержание полностью, да и платят-то очень мало и нерегулярно. И если не будет решающей битвы или их не переведут в другое место с обеспеченным пропитанием3, то воины дезертируют с кораблей. Виноват же во всем этом, по их словам, Астиох, который из личной корысти угождает Тиссаферну.

84. Между тем, пока воины выражали так свое недовольство, поведение Астиоха подало повод к бурному возмущению. (2) Сиракузские и фурийские матросы, в большинстве люди свободные, более дерзко и настойчиво стали требовать уплаты жалованья. Астиох отвечал им довольно надменно, с угрозами и даже поднял палку на Дориея1, который вступился за своих людей. (3) При виде этого воины, как настоящие моряки, бросились на Астиоха, чтобы избить его. Однако Астиох, вовремя заметив угрожающую опасность, успел бежать к какому-то алтарю, где и нашел защиту. Так ему удалось спастись, а мятежники разошлись. (4) Милетяне, также недовольные Тиссаферном, внезапно напали на укрепление, построенное им в Милете2, захватили его и изгнали оттуда гарнизон. Этот поступок одобрили и остальные союзники, особенно же сиракузцы. Однако Лихас3 был недоволен этим и заявил, что милетянам, как и всем остальным подданным царя, следует безропотно подчиняться умеренным требованиям Тиссаферна и всячески угождать ему, вплоть до благополучного окончания войны. Поведение Лихаса как в этом, так и в других подобных случаях вызвало раздражение милетян, и впоследствии, когда он заболел и умер, они не позволили похоронить его в Милете там, где хотели лакедемоняне.

85. В то время как у пелопоннесцев и милетян начались такие раздоры с Астиохом и Тиссаферном, из Лакедемона прибыл Миндар, назначенный в качестве наварха преемником Астиоху. Астиох сдал командование Миндару и отплыл в Лакедемон. (2) Тиссаферн отправил с ним посланцем одного из своих приближенных, карийца Гавлита, владевшего двумя языками1, с поручением принести жалобу на захват укрепления милетянами, а также защищать его, Тиссаферна, от возможных обвинений: он знал, что послы милетян отправились в Лакедемон вместе с Гермократом, главным образом чтобы обвинить его, Тиссаферна. Гермократ должен был разъяснить лакедемонянам, как Тиссаферн, ведя с помощью Алкивиада двойную игру, вредил пелопоннесцам. (3) С Гермократом Тиссаферн постоянно враждовал из-за уплаты жалованья матросам. Когда же Гермократ был изгнан из Сиракуз2 и другие военачальники — Потамид, Мискон и Демарх — прибыли, чтобы принять командование сиракузской эскадрой у Милета, Тиссаферн напал на него еще более яростно, обвиняя его главным образом в том, что тот просил у него, Тиссаферна, денег, но получил отказ, и в этом и есть якобы причина вражды Гермократа к нему, Тиссаферну. (4) Итак, Астиох, милетяне и Гермократ отплыли в Лакедемон. Алкивиад же тем временем возвратился от Тиссаферна на Самос3.

86. Послы «Четырехсот», отправленные с Делоса, чтобы успокоить самосских афинян и объяснить обстоятельства переворота1, прибыли на Самос уже после возвращения Алкивиада. На острове они пытались выступить в народном собрании. (2) Сначала воины не желали слушать послов и кричали: «Смерть уничтожившим демократию!» Наконец, хотя и с трудом, спокойствие установилось, и их выслушали. (3) Послы подробно объяснили, что переворот совершен не для того, чтобы угнетать граждан, а ради спасения города: новые правители вовсе не хотят предать родину врагам (ведь они могли бы это сделать во время недавнего вторжения врага)2. Послы объявили затем, что новый порядок предусматривает участие всех граждан поочередно в правлении 5000. Родственники воинов и матросов вовсе не подвергаются насилиям (как об этом клеветнически сообщил Херей)3, и им не причиняют никакого вреда: все они спокойно живут у себя дома, владея своим имуществом. (4) Послы стали распространяться и о многом другом, но воины, негодуя, больше не желали слушать. Они выступали с различными предложениями и прежде всего требовали немедленного отплытия в Пирей. Тогда, кажется, впервые Алкивиад оказал выдающуюся услугу городу, склонив афинян на Самосе отказаться от своего решения идти в поход на родной город (ведь тогда враги, без сомнения, тотчас же овладели бы Ионией и Геллеспонтом). (5) В тот момент никто, кроме него, не смог бы сдержать массу воинов. Он сумел, однако, не только отговорить воинов от похода, но и удержать их, с суровыми упреками, от расправы с послами, хотя воины были сильно озлоблены против них. (6) Затем Алкивиад отпустил послов, дав такой ответ: он не против правления «Пяти тысяч», однако «Четыреста» следует устранить, восстановив прежний Совет Пятисот. Если же в городе произведены сокращения расходов для того, чтобы лучше снабжать воинов продовольствием4, то эту меру можно только одобрить. (7) Вообще Алкивиад призывал стойко держаться, ни в чем не уступая врагу: если город счастливо избегнет опасности от внешнего врага, то надо надеяться на примирение партий, но в случае неудачи — здесь, на Самосе, или в Афинах — уже больше не останется никого, с кем можно будет мириться. (8) В это время прибыли послы из Аргоса с предложением помочь афинским демократам на Самосе. Алкивиад учтиво благодарил послов за добрые намерения, просил прибыть, когда понадобится их помощь, и с тем отпустил. (9) Аргосцы прибыли вместе с экипажем «Парала», который (как сказано выше)5 был по приказу «Четырехсот» пересажен на военный корабль, направляемый в евбейские воды. Затем этот корабль должен был переправить в Лакедемон афинских послов от «Четырехсот» — Лесподия, Аристофонта и Мелесия6. В пути у берегов Аргоса экипаж схватил послов и передал их (как главных виновников свержения демократии) аргосцам. Сами же матросы не вернулись в Афины, но из Аргоса вместе с упомянутыми аргосскими послами прибыли на Самос на своей триере.

87. Тем же летом пелопоннесцы стали особенно враждебно относиться к Тиссаферну, раздраженные его поведением по разным причинам, и прежде всего — по поводу возвращения Алкивиада (в чем они усматривали явное доказательство склонности Тиссаферна к Афинам). Желая, как он рассчитывал, очиститься от этих подозрений, Тиссаферн начал приготовления к отплытию в Аспенд, чтобы вызвать оттуда финикийскую эскадру, и просил Лихаса сопровождать его. На время своего отсутствия он обещал поручить заботу о выплате жалованья войску Тамосу1, одному из подчиненных ему правителей. (2) Не совсем понятно, впрочем, и по-разному объясняют, почему Тиссаферн, отправившись в Аспенд, все же не привел с собой финикийские корабли. (3) Несомненно, что финикийская эскадра в составе 147 кораблей дошла до Аспенда2, но почему она не пошла дальше — об этом высказывалось много различных догадок. Одни думают, что Тиссаферн, отправившись в Аспенд, продолжал свою политику ослабления пелопоннесцев3. Во всяком случае, Тамос, которому он приказал выдавать содержание войску, платил пелопоннесцам не лучше, а скорее еще хуже, чем раньше. По мнению других, Тиссаферн привел финикийскую эскадру в Аспенд только ради того, чтобы вымогать у экипажей деньги за отпуск домой (так как он, конечно, не собирался пускать эскадру в дело). Третьи, наконец, полагают, что он отправился туда из-за дошедших до Лакедемона жалоб на него4, желая доказать свою честность: то есть теперь он отправился, чтобы привести эскадру, и она действительно укомплектована экипажами. (4) По-моему, впрочем, вернее всего, Тиссаферн не привел финикийскую эскадру, чтобы затяжками и помехами обессилить эллинов. Его цель была — нанести вред обеим сторонам, отправившись в Аспенд и тратя время там, чтобы привести к бездействию, а вовсе не усиливать одного из противников, вступив с ним в союз. Действительно, Тиссаферн мог бы при желании окончить войну, если бы он решительно пришел на помощь одной из сторон. Ведь, приведя лакедемонянам финикийскую эскадру, Тиссаферн, конечно, обеспечил бы им победу, так как в тот момент лакедемоняне, во всяком случае, и не уступали, но, по крайней мере, были равны по силам афинянам5. (5) Впрочем, выставленный Тиссаферном в свое оправдание повод, по которому он не привел финикийскую эскадру, служит самой убедительной уликой против него. Тиссаферн уверял, будто там было собрано меньше кораблей, чем приказал царь. Но если бы это было так, то царь, конечно, был бы еще более доволен, что Тиссаферн с меньшими затратами достиг того же результата. (6) Итак, Тиссаферн с какой бы то ни было целью прибыл в Аспенд и встретился там с финикийцами. Пелопоннесцы же по его предложению послали за этой финикийской эскадрой лакедемонянина Филиппа6 с 2 триерами.

88. Между тем Алкивиад, узнав, что Тиссаферн уже на пути в Аспенд, отплыл туда сам с 13 кораблями. Войску на Самосе Алкивиад обещал непременно оказать великую услугу: либо он сам приведет на помощь афинянам финикийские корабли, либо по крайней мере помешает им присоединиться к пелопоннесцам. По всей вероятности, Алкивиаду уже с самого начала было известно намерение Тиссаферна не приводить с собой финикийскую эскадру, и он старался, насколько возможно, сеять взаимное недоверие между Тиссаферном и пелопоннесцами, показывая, как дружественно Тиссаферн относится к нему и к афинянам, чтобы этим побудить Тиссаферна перейти на сторону афинян. Итак, Алкивиад снялся с якоря и отплыл на восток, прямо к Кавну1 и Фаселиде2.

89. Возвратившись с Самоса в Афины, послы «Четырехсот» сообщили слова Алкивиада и его совет стойко держаться и ни в чем не уступать врагу. Они рассказали также, что Алкивиад весьма надеется на примирение войска с гражданами и на окончательную победу над врагом1. Вследствие этого большинство граждан воспрянуло духом; ведь эти люди против воли примкнули к олигархам и с радостью воспользовались бы возможностью отделаться от них, не подвергая себя опасности. (2) Поэтому недовольные начали собираться на сходки и резко критиковать правительство. Вождями недовольных были даже некоторые стратеги и лица, занимавшие высокие посты в правительстве олигархов, такие как Ферамен, сын Гагнона, Аристократ2, сын Скеллия, и другие. Несмотря на важную роль, которую они играли в олигархическом перевороте, теперь, по их словам, они, с одной стороны, весьма опасались самосского войска и Алкивиада, а с другой — их тревожило и то, как бы отправленное за спиной большинства граждан посольство в Лакедемон не предало интересов города. Правда, они не возражали против господства олигархов, но настаивали на том, что следует на деле, а не только на словах установить правление «Пяти тысяч» и более соблюдать исономию. (3) Это были, однако, лишь пустые слова, когда они так ревностно хлопотали о правах граждан, на деле же большинство этих людей руководствовались личным честолюбием и корыстными побуждениями, отчего обычно и гибнет олигархический режим, вышедший из демократии. Все подобные люди с первого же дня установления олигархии не только не желают равенства с прочими, но каждый сам хочет безусловно первенствовать. Напротив, при демократическом строе человек легче переносит неудачу на выборах, потому что не испытывает умаления от равных себе. (4) Решающим мотивом их действий, однако, было могущественное положение Алкивиада на Самосе и уверенность, что олигархия не будет прочной. Таким образом, каждый из них стремился после восстановления демократии стать первым представителем3 народа в городе.

90. C другой стороны, из вождей «Четырехсот» особенно ярыми противниками восстановления демократии были: Фриних1 (ранее бывший стратегом на Самосе и там поссорившийся с Алкивиадом), Аристарх2 — с давних пор самый отъявленный враг демократии; затем Писандр и Антифонт. Эти и другие наиболее влиятельные лица сразу же после захвата власти (и позднее, когда войско на Самосе перешло на сторону демократии) отправили от себя послов в Лакедемон и стремились заключить мир. Тем временем они продолжали возводить укрепление на так называемой Эетионии3. После возвращения послов с Самоса они стали действовать еще более энергично. Олигархи видели теперь, что не только народ, но и те, которые раньше считались наиболее преданными их партии, изменили свои убеждения. (2) В страхе перед грозной опасностью из Афин и с Самоса олигархи поспешно отправили в Лакедемон Антифонта и Фриниха с десятью другими уполномоченными для заключения мира с лакедемонянами на любых сколько-нибудь приемлемых условиях. (3) В то же время они приказали еще усерднее строить укрепление на Эетионии. Оно было предназначено, по словам Ферамена4 и его сторонников, не для того, чтобы преграждать вход в Пирей в случае нападения самосской эскадры, но скорее для того, чтобы во всякое время можно было впустить вражеские корабли и войско. (4) Эетиония — это выступающий в море мол Пирея, образующий одну сторону входа в гавань (вдоль этого мола идет фарватер). Новое укрепление должно было соединяться с уже имеющейся стеной так, чтобы незначительное количество воинов, занимающих позицию между двумя стенами, могло господствовать над входом в гавань. Ведь старая стена, обращенная к материку, и вновь сооружаемая внутренняя стена, выходившая к морю, смыкались у одной из двух башен5, защищавших узкое устье гавани. (5) Олигархи велели оградить также поперечной стеной портик6, где помещался самый большой продовольственный склад в Пирее (непосредственно примыкавший к новой стене). Склад находился в их ведении, и правители заставляли всех граждан хранить там не только наличные запасы зерна, но и все, доставляемые морем, и оттуда брать зерно для продажи.

91. Уже давно Ферамен распускал слухи об этих планах олигархов. И после возвращения послов из Лакедемона (когда те не добились никакого приемлемого для народа соглашения) Ферамен объявил, что это укрепление на Эетионии таит в себе опасность когда-нибудь погубить город. (2) Случилось так, что согласно обращению евбейцев, которые просили пелопоннесцев о посылке на помощь кораблей, как раз в это время эскадра из 42 кораблей (в том числе италийские из Таранта1 и Локров2 и несколько сицилийских) бросили якорь у Ласа3 в Лаконике, готовясь отплыть на Евбею под командой спартиата Агесандрида4, сына Агесандра. Ферамен настойчиво утверждал, что эти корабли предназначались вовсе не для похода на Евбею, а скорее для поддержки тех олигархов, которые укрепляли Эетионию. Если народ, по его словам, заранее не примет мер предосторожности, то афиняне не успеют и опомниться, как их город погибнет. (3) Действительно, подобное обвинение не было только злословием, а имело некоторые основания в намерениях и характере поведения правящей партии «Четырехсот». Ведь «Четыреста» желали во что бы то ни стало утвердить свое господство также и над союзниками; в худшем же случае по крайней мере сохранить свою независимость, держа в руках флот и укрепления города. Если даже и это окажется невозможным, то они во всяком случае не желали пасть первыми жертвами в результате восстановления демократии, а скорее принять врагов (отдав даже флот и укрепления города) и заключить с ними соглашение, лишь бы только самим остаться в живых и так или иначе сохранить власть над городом.

92. Поэтому олигархи велели энергично строить это укрепление (с калитками, входами и лазейками, по которым можно было провести врагов), для того чтобы своевременно его окончить. (2) Разговоры об этом сначала велись втайне и в узком кругу недовольных. В это время на рынке в Афинах, при полном скоплении народа1, в нескольких шагах от здания совета внезапно был убит Фриних (вернувшийся из посольства в Лакедемон). Человек, нанесший удар, неизвестный перипол2, успел скрыться. Его сообщник, аргосец, был схвачен и по приказу «Четырехсот» подвергнут пытке. Однако имени подстрекателя он не открыл, но сказал только, что знает многих людей, которые собираются в доме начальника периполов и в других домах. Никаких последствий, однако, это дело не вызвало. Между тем Ферамен, Аристократ и другие их единомышленники стали действовать более решительно. (3) Тем временем корабли из Ласа, обогнув вдоль побережья мыс Малея, бросили якорь в Эпидавре3 и оттуда по пути совершили набег на Эгину. Ферамен утверждал, что эти корабли, вероятно, никогда по пути на Евбею не зашли бы на Эгину и затем по возвращении оттуда не бросили бы якорь в Эпидавре, если бы их не вызвали с той целью, на которую он всегда указывал. Поэтому, повторял он, бездействовать далее невозможно. (4) Всеобщее недовольство и подозрительность выразились во множестве мятежных речей, и наконец народ перешел к действиям. Гоплиты, строившие укрепление Эетионии в Пирее (среди них был и таксиарх Аристократ4 со своим отрядом), схватили Алексикла (стратега, назначенного олигархами, который был особенно связан с тайными обществами) и заперли его в одном из домов. (5) Гоплитам помогали в этом и другие, между прочим, Гермон, начальник периполов, стоявших в Мунихии5. Важнее всего, однако, было то, что поступок этот одобряла вся масса гоплитов. (6) «Четыреста», когда им во время заседания совета сообщили о происшествии, хотели тотчас же идти на сборные пункты и призвать граждан к оружию. Они стали угрожать Ферамену и его сторонникам. Ферамен же начал оправдываться и заявил, что готов идти вместе с ними освободить Алексикла. Затем, взяв с собой одного из военачальников из своей партии, Ферамен спустился в Пирей. С ним вместе отправились Аристарх и несколько молодых всадников6. (7) В городе началось страшное смятение; граждане уже думали, что Пирей в руках мятежников и что пленник Алексикл убит, а жители Пирея ожидали, что горожане вот-вот нападут на них. (8) Старшие граждане с трудом удерживали молодых людей, хватавшихся за оружие и метавшихся в разные стороны. Присутствовавший при этом Фукидид, афинский проксен из Фарсала7, смело старался преградить дорогу толпе и громко призывал не губить отечества, когда враг у ворот. Наконец граждане успокоились и прекратили свалку. (9) Когда Ферамен прибыл в Пирей (сам он был также стратегом), то только для вида стал бранить гоплитов. (10) Аристарх же и сторонники противной партии действительно распалились гневом на них. Однако эта брань не вызвала у гоплитов никакого раскаяния, и большинство из них направились разрушать укрепление. Гоплиты спрашивали Ферамена, считает ли он, что укрепление строится на благо государства и не лучше ли его разрушить. Ферамен отвечал: если они хотят разрушить укрепление, то он, со своей стороны, также не против этого. Тогда гоплиты и множество жителей Пирея взошли на укрепление и принялись срывать его. (11) Гоплиты обратились к толпе с призывом: «Всякий желающий правления „Пяти тысяч“ вместо „Четырехсот“ пусть идет и помогает нам разрушать укрепление». Ибо они всё еще скрывали свои истинные взгляды под именем «Пяти тысяч» и не рисковали открыто заявить, что всякий из них желает демократического правления. Они опасались также, что «Пять тысяч» действительно могут избрать и как бы кто-нибудь, сказав соседу что-либо по неведению о демократии, не попал в беду. Поэтому и «Четыреста» вообще не желали выбирать «Пять тысяч» и вместе с тем показывать, что выборов не будет. Ведь участие столь многочисленного собрания в управлении государством в их глазах было бы, конечно, не чем иным, как настоящей демократией, тогда как неопределенность и тайна заставляли людей опасаться друг друга.

93. На следующий день «Четыреста», хотя и сильно встревоженные, собрались в здании совета. Гоплиты же в Пирее отпустили схваченного ими Алексикла и, разрушив укрепление, отправились в театр Диониса1 близ Мунихии. Там они с оружием в руках устроили народное собрание. Затем, приняв решение, немедленно выступили в город, где выстроились у храма Диоскуров2, готовые к бою. (2) Здесь к ним явилось несколько уполномоченных от «Четырехсот». Они стали заговаривать с каждым гоплитом в отдельности, пытаясь убеждать казавшихся более благоразумными сохранять спокойствие и сдерживать остальных. Они уверяли также, что «Пять тысяч» в скором времени будут непременно назначены и имена их обнародованы, и затем из их среды будут по очереди избираться (по усмотрению самих «Пяти тысяч») «Четыреста». До этих пор уполномоченные призывали их не губить города и не предавать его врагам. (3) Между тем вся масса гоплитов3, когда многие граждане начали их уговаривать, стала спокойнее, чем раньше, и обратила свои мысли главным образом на опасное положение города. Сошлись наконец на том, чтобы созвать народное собрание в театре Диониса в определенный срок и уладить споры.

94. Когда наступил день созыва народного собрания и уже все собрались, пришло известие, что 42 корабля под командой Агесандрида плывут из Meгap вдоль побережья Саламина1. Каждый думал теперь, что это и есть именно та опасность, о чем их так часто предупреждал Ферамен и его сторонники, а именно, что корабли плывут к укреплению (которое теперь разрушено). (2) Возможно, что Агесандрид действительно крейсировал у Эпидавра и в тамошних водах по предварительному уговору2. Впрочем, возможно, что он задержался здесь по собственному почину ввиду междоусобных волнений в Афинах, надеясь в нужный момент оказаться на месте3. Тотчас же при этой вести весь город устремился вниз в Пирей: граждане полагали, что угрожающие им теперь военные действия непосредственно у самого входа в Пирейскую гавань гораздо опаснее войны с внешним врагом вдали от города. Одни садились на стоявшие в гавани корабли, другие спускали на воду корабли, остававшиеся на суше, третьи, наконец, охраняли стены и вход в Пирей.

95. Однако пелопоннесские корабли проплыли дальше и, обогнув мыс Суний, бросили якорь между Фориком и Прасиями1, а затем подошли к Opoпy2. (2) Афиняне тотчас же послали в Эретрию3 эскадру под начальством стратега Фимохара4. Они были вынуждены пустить в дело не обученные еще экипажи, так как стремились как можно быстрее подать любой ценой помощь самой важной части своих владений (ведь для них при блокаде Аттики Евбея была всем). (3) По прибытии туда афинская эскадра, вместе с бывшими уже на Евбее кораблями насчитывавшая 36 судов, сразу же была вынуждена принять бой. Агесандрид в полуденное время после завтрака вышел с эскадрой из Opoпa в море (Ороп находится от города Эретрии на расстоянии приблизительно 60 стадий)5. Когда Агесандрид подошел со своей эскадрой, афинские военачальники стали также сажать команду на свои корабли, думая, что их люди находятся поблизости. Но афинские воины запасались съестным не на рынке, а в домах на окраине города, так как эретрийцы нарочно ничего им на рынке не продавали, чтобы посадка афинян на корабли замедлилась и неприятель успел напасть на них и вынудить выйти в море неподготовленными. При этом кто-то даже дал сигнал из Эретрии в Ороп, извещая, когда следует выйти в море и начинать атаку. (5) При столь недостаточных приготовлениях афиняне вышли в море и приняли битву перед гаванью Эретрии. Некоторое время афиняне держались, но затем обратились в бегство, и враги преследовали их до берега. (6) Всех афинян, кто, рассчитывая на дружбу, искал убежища в городе эретрийцев, постигла самая жестокая участь: они были перебиты жителями. Те же, кому удалось добраться до занятого афинянами укрепления в Эретрии6, спаслись, а также и экипажи кораблей, пришедших в Халкиду7. (7) Пелопоннесцы захватили 22 афинских корабля, экипажи которых были частью перебиты, частью взяты в плен, и затем поставили трофей. Немного спустя пелопоннесцы подняли восстание против афинян на всей Евбее, кроме Орея8 (которым еще владели афиняне). Вслед за этим пелопоннесцы установили угодные им порядки на острове.

96. Когда известие о неудачной битве и восстании на Евбее пришло в Афины, там началось сильнейшее смятение, какого никогда прежде не бывало. Ни сицилийская катастрофа (сколь ужасной она ни казалась), ни другое несчастье так не устрашило афинян. (2) Ведь войско на Самосе открыто восстало; других кораблей и экипажей для них у афинян больше не было; сам город был охвачен волнениями, причем никто не знал, когда вспыхнет мятеж. К тому же новое страшное несчастье повлекло за собой не только потерю флота, но (что было страшнее всего) также и Евбеи, от которой зависело снабжение Афин в большей степени, чем от Аттики. Как же афинянам было не прийти в отчаяние? (3) Однако самой важной и ближайшей заботой афинян стало наблюдение за тем, как бы победоносные враги сразу не атаковали Пирей, где кораблей уже не было. И действительно, афиняне ждали с минуты на минуту нападения врага. (4) Будь пелопоннесцы смелее, им легко было бы это сделать. Если бы неприятель оставался поблизости от Пирея на якоре, то, несомненно, усилилась бы междоусобная борьба в городе. Или же, оставаясь в афинских водах и продолжая блокаду, пелопоннесцы могли бы заставить афинскую эскадру в Ионии (хотя и враждебную олигархии) прийти на помощь своим близким и родному городу. Тогда Геллеспонт, Иония и все острова между Ионией и Евбеей — одним словом, вся афинская держава — попали бы в руки пелопоннесцев. (5) Однако не только в одном этом случае, но также и во многих других лакедемоняне оказались для афинян наиболее удобными противниками из всех возможных. Ведь эти два народа весьма различны по характеру: одни быстры в принятии решений и предприимчивы, другие медлительны и нерешительны1 (что было особенно на руку афинянам при их господстве на море). Этот взгляд подтверждается на примере сиракузян2, которые, будучи по характеру наиболее похожи на афинян, лучше всего сражались против них.

97. Итак, получив это печальное известие, афиняне все же укомплектовали экипажами 20 кораблей. Затем они тотчас же созвали народное собрание — впервые тогда на прежнем месте1, на так называемом Пниксе2. На этом собрании они отстранили «Четырехста» от власти и решили передать управление государством «Пяти тысячам» граждан. К числу последних, однако, должны были принадлежать только те граждане, кто мог на свои средства доставать себе тяжелое вооружение3. Никто не должен был получать жалованье за исполнение каких-либо государственных должностей под страхом проклятия. (2) Впоследствии на многих других народных собраниях афиняне учредили законодательные комиссии4 и выносили дальнейшие постановления о будущем государственном устройстве. Этот государственный строй (по крайней мере, в ранний период) представляется самым лучшим у афинян (во всяком случае, на моей памяти). Действительно, это было благоразумное смешение олигархии и демократии. Таким образом, это государственное устройство впервые вывело афинское государство из того тяжелого состояния, в котором оно находилось. (3) Затем было решено возвратить из изгнания Алкивиада и некоторых других изгнанников. Отправили послов к Алкивиаду, а также к войску на Самосе, которому было приказано приняться за дело продолжения войны.

98. Когда дело в собрании приняло такой оборот, Писандр, Алексикл и все остальные главари олигархов1 тотчас же бежали в Декелею. Только один Аристарх, бывший тогда стратегом, быстро собрал некоторое число стрелков2 (самых диких варваров) и отправился в Эною5. (2) Это было афинское укрепление на границе с Беотией, которое в это время по собственному почину4 осаждали коринфяне, призвав на помощь беотийцев (коринфяне желали отомстить за то, что некоторое число их людей при возвращении из Декелей5 было атаковано и перебито гарнизоном Энои). (3) По уговору с коринфянами Аристарх обманул защитников Энои, объявив, будто в Афинах заключен мир с лакедемонянами, поэтому нужно передать укрепление беотийцам. Защитники поверили ему как стратегу, так как, находясь в осаде, они ничего не знали о положении в городе, и, заключив соглашение о свободном выходе, покинули Эною. (4) Таким образом беотийцы захватили покинутую Эною, а в Афинах окончилось олигархическое правление и гражданская смута.

99. Этим летом приблизительно в ту же пору Миндар перевел пелопоннесскую эскадру из Милета в Геллеспонт при следующих обстоятельствах. Ни один из уполномоченных Тиссаферна после его отъезда в Аспенд не доставлял жалованья эскадре, а также ни финикийский флот, ни сам Тиссаферн не появлялись. Филипп1, отправившийся вместе с Тиссаферном, и бывший тогда в Фаселиде2 спартиат Гиппократ3 сообщили наварху Миндару, что финикийская эскадра едва ли придет и что Тиссаферн коварно обманывает их. В это время Фарнабаз пригласил пелопоннесцев к себе, надеясь с помощью их эскадры призвать к восстанию еще верные афинянам города своей сатрапии и, подобно Тиссаферну, извлечь из этого выгоду. (2) Итак, Миндар в строгом боевом порядке вышел из Милета с эскадрой в 73 корабля и взял курс на Геллеспонт по неожиданно поданному сигналу, чтобы афиняне на Самосе ничего не знали. Еще ранее, тем же летом, в Геллеспонт отплыли 16 кораблей и опустошили часть Херсонеса. Между тем застигнутый бурей Миндар был отнесен к Икару4 (где и задержался на 5 или 6 дней из-за непогоды) и оттуда прибыл на Хиос.

100. При известии об уходе эскадры Миндара из Милета Фрасил тотчас же отплыл из Самоса1 со своими 55 кораблями, спеша преградить неприятелю путь к Геллеспонту. (2) Услышав, что Миндар на Хиосе, и полагая, что неприятель может там задержаться, Фрасил поставил сторожевые посты на Лесбосе и на материке2 против острова, чтобы наблюдать за движением вражеской эскадры, куда бы она ни направилась. Сам же Фрасил взял курс вдоль побережья острова на Мефимну, приказав жителям заготовить муку и прочие съестные припасы3, чтобы делать с Лесбоса набеги на Хиос, на случай если Миндар задержится там дольше. (3) Вместе с тем Фрасил хотел напасть на Эрес на Лесбосе (так как этот город восстал) и, если возможно, захватить его. Несколько весьма влиятельных изгнанников из Мефимны переправились из Кимы по суше приблизительно с 50 гоплитами-добровольцами4 и набранными на материке наемниками (всего около 300 человек). Во главе с фиванцем Анаксандром5 (избранным из-за его племенного родства с лесбосцами)6 они сначала атаковали Мефимну. Нападение, однако, было отбито подоспевшим афинским гарнизоном из Митилены. После того как афиняне отбросили их, они перешли гору7 и подняли восстание в Эресе. (4) Итак, Фрасил взял курс на Эрес, решив всеми своими силами атаковать город. У Эреса он застал Фрасибула с 5 кораблями с Самоса, прибывшего к городу при известии о высадке там изгнанников из Мефимны. Однако Фрасибул прибыл слишком поздно и не мог уже предупредить восстание; поэтому он бросил якорь у Эреса с целью блокировать город. (5) Здесь к Фрасилу присоединились еще 2 корабля, возвращавшихся из Геллеспонта, и отряд кораблей из Мефимны. Вся афинская эскадра насчитывала теперь 67 кораблей, из экипажа которых военачальники сформировали войско и с помощью осадных машин и другими всевозможными средствами намеревались взять Эрес.

101. Между тем Миндар и пелопоннесская эскадра у Хиоса приняла на борт запас продовольствия на 2 дня и, получив от хиосцев по 3 хиосских сороковины1 на каждого воина, на третий день поспешно вышла с Хиоса, держа курс, однако, не в открытое море (во избежание встречи с неприятелем у Эреса), а вдоль материкового побережья, вправо от Лесбоса. (2) В гавани острова Картерии2, в Фокейской области, пелопоннесцы бросили якорь и в полдень позавтракали, а на пути вдоль кимейского побережья — пообедали у материковых Аргинусских островов3, против Митилены. (3) Оттуда глубокой ночью они продолжали путь вдоль побережья и прибыли к Гарматунту (на материке, против Мефимны), где вновь в полдень позавтракали. Затем быстро двинулись дальше вдоль побережья, держа курс на Лект4, Ларису, Гамаксит5 и соседние места, и незадолго до полуночи прибыли в Ретий6, находящийся уже в Геллеспонте. Некоторые корабли, впрочем, бросили якорь у Сигея7 и других соседних пунктов.

102. Между тем афинская эскадра из 16 кораблей, стоявшая на якоре у Сеста1, получила сообщение от сигнальщиков, заметивших множество огней у неприятеля на берегу, о том, что пелопоннесцы входят в пролив. В ту же ночь афиняне со всей поспешностью приблизились к Херсонесу, держа курс на Элеунт2 с намерением выйти в открытое море до подхода неприятеля. (2) Афинянам удалось незаметно пройти мимо неприятельской эскадры из 16 кораблей у Абидоса, хотя подплывающие корабли Миндара заранее предупреждали о том, что следует бдительно следить за намеревающимися ускользнуть афинянами. На рассвете афиняне увидели эскадру Миндара, который тотчас же бросился их преследовать. Большинство афинских кораблей, хотя и не все, успели все же спастись бегством к Имбросу и Лемносу, но 4 корабля в арьергарде попали в руки врагов у Элеунта. (3) 1 корабль, севший на мель у святилища Протесилая3, был захвачен вместе с экипажем, 2 других — без экипажа, а 1 — порожний — сожжен у Имброса.

103. После этого в тот же день пелопоннесцы присоединили к своим корабли1 из Абидоса и остальные (всего у них было теперь 86 кораблей) и начали блокаду Элеунта; но так как город не сдавался, то они отплыли назад к Абидосу. (2) Между тем афиняне у Эреса, обманувшись в своих расчетах на разведчиков2 и полагая, что неприятель не сможет незаметно пройти мимо, продолжали спокойно осаждать город. Затем, поняв свою ошибку, афиняне, тотчас же снявшись с якоря, взяли курс на Геллеспонт. Встретив на пути 2 пелопоннесских корабля (которые, увлекшись преследованием3, слишком смело зашли в открытое море), афиняне захватили их. На следующий день афиняне прибыли в Элеунт и бросили там якорь; здесь корабли, нашедшие убежище на Имбросе, соединились с ними. В течение следующих 5 дней афиняне готовились к предстоящему морскому сражению.

104. После этого началась морская битва, и ход ее был следующим: афиняне выстроились в одну линию и поплыли вдоль побережья к Сесту. Пелопоннесцы же, заметив движение неприятеля, также вышли из Абидоса. (2) Как только противники увидели, что пора начинать бой, афиняне со своими 76 кораблями растянули боевую линию на обоих флангах вдоль Херсонеса от Идака до Арриан1. Пелопоннесцы же (у них было 86 кораблей) растянулись от Абидоса до Дардана2. (3) На правом фланге у пелопоннесцев стояли сиракузские корабли, а на левом — сам Миндар со своими самыми быстроходными судами. У афинян на левом фланге командовал Фрасил, а на правом — Фрасибул (другие военачальники стояли каждый в определенном месте). (4) Пелопоннесцы спешили первыми начать битву. Их план был таков: охватить левым крылом правое крыло афинян и таким образом отрезать неприятелю выход из пролива; одновременно же в центре оттеснить врагов к ближайшему берегу. Афиняне, разгадав план противника, вытянули линию своих кораблей на той стороне, где он хотел преградить им путь (здесь афинские корабли превосходили неприятельские скоростью хода). Левое крыло афинян между тем уже миновало мыс под названием Киноссема3. При этом центр афинской боевой линии поредел и ослабел, корабли стояли далеко друг от друга (тем более что и число их было меньше, чем у противника), и из-за острого выступа берега около Киноссемы нельзя было видеть того, что происходило по ту его сторону.

105. Итак, пелопоннесцы атаковали центр афинян, оттеснили их к берегу и, одержав решительную победу, преследовали неприятеля на суше. (2) Помочь центру не могли ни Фрасибул с правого фланга (из-за множества теснивших его вражеских кораблей), ни Фрасил с левого фланга, так как здесь из-за выступа мыса Киноссема нельзя было видеть, что происходит в центре1. К тому же афинянам приходилось иметь дело с равной им по числу кораблей эскадрой сиракузян2 и прочих неприятелей, и это препятствовало их свободному маневрированию. Но когда победоносные пелопоннесцы уже безбоязненно пустились преследовать отдельные вражеские корабли, часть их, потеряв боевой порядок, пришла в расстройство. (3) Фрасибул и его корабли, заметив это, прекратили вытягивание своего фланга и затем повернули на корабли противника, отбили их натиск и обратили в бегство. Потом они обратились против победоносной части кораблей пелопоннесской эскадры в центре, шедших вразброд, и ударили по ним так, что те без боя обратились в бегство. Сиракузяне также не устояли под натиском кораблей Фрасибула и бежали тем скорее, что увидели бегство остальных.

106. После разгрома большинство пелопоннесцев бежало сначала к реке Мидий1, а потом в Абидос. Афиняне захватили лишь небольшое количество кораблей противника, так как при узости Геллеспонта у врагов всегда была возможность найти где-нибудь поблизости убежище для своих кораблей. Тем не менее эта морская победа пришла к афинянам в самый нужный момент. (2) Действительно, до этой своей победы афиняне из-за множества мелких неудач2 и катастрофы в Сицилии страшились пелопоннесского флота. Теперь же они перестали упрекать себя и уже больше не считали пелопоннесцев равными себе соперниками на море. (3) Все же афиняне захватили некоторое число неприятельских кораблей: 8 хиосских, 5 коринфских, 2 ампракийских, 2 беотийских и по 1 левкадскому, лакедемонскому, сиракузскому и пелленскому. Сами афиняне потеряли 15 кораблей. (4) На мысе Киноссема они поставили трофей, собрали обломки своих кораблей и выдали неприятелям по договору о перемирии тела их погибших. Затем они отправили в Афины триеру с известием о победе. По прибытии триеры в Афины граждане едва верили своему счастью после недавних бедствий на Евбее и во время смуты в городе: теперь положение не казалось им безнадежным, и они надеялись, что, действуя энергично, еще смогут выиграть войну.

107. На четвертый день после битвы афиняне, спешно починив свои корабли, вышли из Сеста, держа курс на восставший Кизик1. У Гарпагия и Приапа2 они заметили стоявшие на якоре 8 пелопоннесских кораблей из Византии3 и немедленно атаковали их. После схватки на суше они разбили сухопутный отряд пелопоннесцев и захватили корабли. Затем афиняне подошли к Кизику, не имевшему стен, и, подчинив своей власти город, заставили уплатить контрибуцию. (2) Тем временем пелопоннесцы вышли из Абидоса в Элеунт и увели оттуда захваченные у них афинянами корабли (которые еще держались на плаву; остальные сожгли жители Элеунта). Затем они отправили Гиппократа4 и Эпикла на Евбею за находившимися там кораблями5.

108. Приблизительно в это время прибыл на Самос Алкивиад с 13 кораблями из Кавна и Фаселиды с известием, что ему удалось помешать соединению финикийского флота с пелопоннесцами и что Тиссаферн относится более благосклонно к афинянам, чем раньше1. (2) Вдобавок к своим прежним кораблям Алкивиад укомплектовал экипажем 9 кораблей, взыскал большую контрибуцию с галикарнасцев и укрепил Кос. После этого он поставил правителя на Косе и под осень возвратился на Самос. (3) Между тем Тиссаферн2, услышав, что пелопоннесская эскадра отплыла из Милета в Геллеспонт, выступил из Аспенда и отправился в Ионию. (4) Во время пребывания пелопоннесцев в Геллеспонте жители Антандра3 (по происхождению эолийцы) получили от них из Абидоса отряд гоплитов (который они провели через гору Ида и приняли в свой город), потому что перс Арсак, подчиненный Тиссаферну правитель, коварно поступил с ними. Этот Арсак, после того как афиняне из-за очищения Делоса изгнали его жителей4 (и те поселились в Атрамиттии), скрывал свою вражду к ним, призвал их в поход якобы против какого-то тайного врага. Он вывел затем из города самых лучших из воинов как друзей и союзников и, в то время как они, ничего не подозревая, завтракали, велел окружить своими воинами и перебить дротиками. (5) Этот гнусный поступок внушил остальным жителям Атрамиттия5 опасение, как бы Арсак и им не причинил теперь чего-либо подобного. И так как он возложил на них еще и другие тяготы, уже совершенно невыносимые, то атрамиттяне изгнали его гарнизон из своего акрополя.

109. После происшествий в Милете1 и Книде (где гарнизоны Тиссаферна также были изгнаны) Тиссаферн, получив сообщение о новом поступке пелопоннесцев, решил, что теперь у него отношения с ними совершенно испорчены, и опасался дальнейших неприятностей с их стороны. К тому же он был сильно раздражен, обнаружив, что Фарнабазу удалось гораздо скорее с меньшими издержками привлечь на свою сторону2 пелопоннесцев и тот удачнее действовал, воюя с афинянами, чем он, Тиссаферн. Поэтому Тиссаферн решил отправиться к ним в Геллеспонт, чтобы пожаловаться на их поступок у Антандра и под самым благовидным предлогом отвести от себя упреки по поводу задержки финикийской эскадры и прочего. Прибыв сначала в Эфес, Тиссаферн принес жертву Артемиде. С окончанием следующей за этим летом зимы завершился двадцать первый год войны.

Приложения

От переводчика

Текст «Истории» Фукидида дошел до нас в рукописях византийского времени (древнейшая флорентийская рукопись относится к X в. н. э., остальные — к XI–XII вв.) и в скудных папирусных отрывках.

Первое печатное издание труда Фукидида появилось у Альда в Венеции в 1502 г. В 1452 г. по приказу папы Николая V был сделан латинский перевод знаменитым гуманистом Лоренцо Валлой (не утративший значения и до сих пор).

Наш перевод с греческого языка сделан в основном по изданию H. S. Jones’a. Thucydidis. Historiae. Oxford. 1908–1912. 2 V.

Переводчик использовал следующие переводы: 1) Фукидид. История. Перевод С. А. Жебелева — Ф. Мищенко. M., 1915. 2 т. 2) Thukydides Geschichte des Peloponnessischen Krieges, übertragen v. Th. Braun (Insel — Verlag, 1961). 3) The Greek Historians. Thucydides. Translated by B. Jowett. N. Y., 1942. 4) Jacqueline de Bomilly. Thucidide. Histoire (Paris, 1961. 6 v.).

Нами использованы следующие комментарии: 1) Thukydides, erklärt v. Klassen — J. Steup (Berlin, 1892–1912, 8 v.). 2) Thucydidis de bello Pelloponnensiaco libri octo. Explanavit E. F. Poppo — J. M. Stahl (Lpz., 1883–1886). 3) Θουκιδίδου συγγραφή mit erklärenden Anmerkungen v. K. W. Krüger (Berlin, 1860–1865). 4) A Historical commentary on Thucydides, v. I–IV, by A. W. Gomme, A. Andrews and K. Y. Dover (Oxford, 1956–1966).

Фукидид — основоположник научно-исторического метода в античности. Однако у него нет еще (как и у других античных авторов) аппарата подстрочных примечаний, указаний на источники и перекрестных ссылок типа «см. выше», «как мы сказали ранее». В связи с принятым им способом изложения событий войны по летним кампаниям Фукидид часто прерывает связную последовательность изложения и затем вновь возвращается к начатому рассказу.

В своем труде Фукидид употребляет необычную лексику и свободный синтаксис. Зачастую у него встречаются так называемые анаколуфы (внезапные изменения синтаксической конструкции предложения) и длинные фразы. Все это делает Фукидида одним из самых трудных для понимания античных авторов. Поэтому в нашем издании, кроме реального комментария, даются перекрестные ссылки, помогающие следить за нитью изложения.

Произведения античных авторов писались на папирусе или коже (папирусные отрывки труда Фукидида найдены в песках Египта). Куски папируса или кожи склеивались или сшивались в свитки или книги βιβλία приблизительно одинакового объема. Позднейшие переписчики и ученые разделили каждую книгу Фукидида (для удобства цитации) на главы, а главы — на параграфы.

В тексте нашего перевода арабские цифры перед абзацем означают главы, а арабские цифры в скобках — параграфы.

В примечаниях к переводу и к статье ссылки на труд Фукидида имеют такой вид: например, II 7, 1, что означает: Фукидид. История, книга II, глава 7, § 1.

Годы новой эры обозначаются так: например, 645 г. н. э. (новой эры); годы до новой эры так: например, 431 г. до н. э. или просто 431 г.

Афинский (лунный) год начинался после летнего солнцестояния (22 июня). Поэтому, например, обозначение 424/23 г. (через косую черту) показывает, что какое-нибудь событие имело место после 22 июня 424 г. и продолжалось после 1 января 423 г. Цифры же годов «от такого-то до такого-то года» даются через тире, например: 424–422 гг. = от 424 г. до 422 г. до н. э.

Г. А. Стратановский

Фукидид и его «История»

I. Жизнь Фукидида

О жизни Фукидида мы знаем очень мало. Сохранившиеся сведения в позднем жизнеописании некоего Маркеллина[1], словаре Суды и других античных источниках комбинированы из высказываний самого Фукидида в его труде и составлены по риторической схеме. Даже годы рождения и смерти историка точно неизвестны[2]. Отец Фукидида Олор (из знатного рода Филаидов) был прямым потомком фракийского царя Олора и происходил из афинского округа (дема) Галимунта. По отцу Фукидид был родственником Фукидида из Алопеки, зятя Кимона и знаменитого противника Перикла. Мать Фукидида Гегесипила и его бабка принадлежали к знатному фракийскому роду[3]. Как можно заключить из труда Фукидида, он получил модное тогда риторическое философское и софистическое образование; на него оказали влияние знаменитые современники — оратор Антифонт, философ Анаксагор и софисты Протагор и Горгий из Леонтин[4].

Принадлежа по рождению к «кимоновскому клану», стоявшему в резкой оппозиции к вождю радикальной демократии Периклу, юный Фукидид сознательно перешел на сторону Перикла, подпав под обаяние личности этого знаменитого государственного деятеля[5].

В 430/29 г., как он сам сообщает[6], Фукидид перенес так называемую «чуму» (или моровую язву). Следовательно, он находился в это время в Афинах, а не в лагере под Потидеей.

Семья Фукидида была издавна по своему происхождению связана с Фракией, а сам он вместе с вождями фракийцев арендовал там золотые прииски[7] и пользовался большим влиянием на фракийском побережье.

Об обстоятельствах жизни Фукидида до 424 г. нам ничего не известно. В этом году Фукидид был избран в коллегию десяти стратегов (т. е. членом афинского правительства) и получил под свое командование афинские силы во Фракии, в центре афинских владений — Амфиполе. Выбор Фукидида в стратеги и посылка во Фракию, конечно, объяснялись его связями в этой стране[8].

Спартанцы в это время под предводительством талантливого полководца Брасида совершили смелый поход через среднюю и северную Элладу в Халкидику и побудили ряд союзных с Афинами городов — Аканф, Стагиру и другие — восстать против афинян. Фракийский царь Севф и македонский Пердикка также перешли на сторону Спарты[9].

Фукидид с эскадрой афинских кораблей по неизвестной причине находился у острова Фасос в 25 км от Амфиполя (вместо того чтобы ожидать врага). Товарищ Фукидида по стратегии Евкл командовал афинским гарнизоном в Амфиполе и мог опираться на большинство граждан, сохранявших верность Афинам. Евкл послал Фукидиду просьбу о помощи, но Фукидид опоздал. В начале зимы, ночью, Брасид подошел к Амфиполю, и заговорщики предали ему город[10]. Фукидиду удалось спасти лишь Эйон (соседний город на фракийском побережье)[11]. В Афинах Фукидид был осужден за измену и приговорен к пожизненному изгнанию (январь 423 г.). Даже амнистия 403 г. не коснулась Фукидида, и он получил разрешение вернуться на родину лишь по особому предложению некоего Энобия около 400 г. (после 20-летнего изгнания)[12].

Фукидид, в соответствии со своей тенденцией воздерживаться от всего личного, и не оправдывает себя. Он лишь превозносит талант Брасида как полководца, удачу его в сношениях с изменниками и психологическую проницательность. Все это должно служить оправданием его и Евкла неудачи[13].

Во время изгнания Фукидид, быть может, посетил Спарту, Италию, Сиракузы и Македонию[14]. Скорее всего, он жил все это время во Фракии и посвятил весь свой досуг написанию своего труда[15].

Обстоятельства смерти Фукидида неизвестны. Останки его, по сообщению Плутарха, «перевезены в Аттику и покоятся у Мелитидских ворот, в Кимоновой усыпальнице рядом с могилой сестры Кимона Эльпиники»[16].

II. Главнейшие историки — предшественники Фукидида

Историческая наука в Греции зародилась в VI в. до н. э. в малоазийской Ионии.

Великие ионийские натурфилософы изучали природу «такой, как она есть»[17], рассматривая мир природы (космос) как единое целое[18], а человеческое общество как часть космоса. Свои труды, продолжая эпическую традицию, они писали первоначально в поэтической форме (создавая «поэмы о природе»).

Это умение видеть природу «такой, как она есть», было величайшим достижением философской мысли ионийцев. Для своего выражения оно вскоре потребовало и новой литературной формы: ионийцы создали новый литературный жанр — научную прозу[19].

Одним из создателей научной прозы был философ Анаксимандр (около 611–545 гг. до н. э.). Он старался объяснить космос из единообразных естественных и геометрических принципов и создал первую географическую карту обитаемой земли[20].

Гекатей, сын Гегесандра из Милета (около 540 г. до н. э.), первым перенес исследование природы (φύσις)[21] как целого на область обитаемой земли (οἰκουμένη), рассматриваемой как часть космоса. В своих прозаических сочинениях «Описание земли» и «Родословные» (генеалогии) Гекатей, опираясь на теоретические воззрения Анаксимандра и опыт ионийских путешественников, стремился уточнить карту Анаксимандра и дополнить его теорию возникновения космоса и живых существ сведениями из географии, истории и этнологии[22]. Природу и человеческое общество Гекатей рассматривал, исходя из общефилософских предпосылок.

Гекатей привлек в своих трудах обширный материал народного эпоса, преданий, бытовой новеллы, генеалогических и мифологических рассказов, описаний путешествий и местных хроник. Пользуясь методом рационалистической научной критики, он старался всюду, по возможности, устранить элемент сверхъестественного и сделать мифы и сказания «правдоподобными». Однако при отсутствии каких бы то ни было данных для контроля истинности преданий и мифов критика Гекатея сводилась к рационалистической и психологической интерпретации мифов и к исправлению и сокращению их[23].

Труды Гекатея — удивительная смесь теоретических построений и эмпирики — послужили существенной предпосылкой для возникновения историографии, которая, исходя из тех же принципов ионийской научной критики (что и Гекатей), собирала предания о народах известной грекам части земли.

Гекатей был одним из древнейших представителей ионийской историографии, так называемых логографов, т. e. писателей логоса[24]. Это название утвердилось за ними лишь в Новое время: сами они называли себя «составителями письменных сочинений» (συγγραφεῖς)[25].

Наряду с Гекатеем наиболее выдающимися логографами являлись Харон из Лампсака и Гелланик Митиленский.

Харон из Лампсака — автор древнейшей местной хроники, так называемой «Лампсакской хроники» (Ὦροι Λαμψακηνῶν). Судя по дошедшим до нас отрывкам, в ней излагались события из истории Лампсака с древних времен вплоть до эпохи греко-персидских войн. Значительное место в хронике занимало изложение мифов и легенд фольклорного характера[26].

Гелланик из Митилены был старшим современником Геродота и Фукидида[27]. Он написал много поэтических и прозаических произведений мифологического, этнографического содержания и в жанре хроник. Его мифографические сочинения считались впоследствии основным источником для истории героической эпохи[28]. Критический метод Гелланика заключался в том, что с помощью плоской рационализации он «очищал» мифы и вытравлял из них всю поэзию, превращая в скучное подобие исторического рассказа[29].

Главной заслугой Гелланика было перенесение на почву материковой Греции малоазийских исторических жанров (например, городских хроник). К описаниям нравов «варварских» племен своих предшественников Гелланик присоединил географические и этнографические рассказы и исторические сведения о европейских греческих племенах (фессалийцах, беотийцах, аркадцах, аргосцах и др.). Так, в своем труде «История Аттики» («Атфида») Гелланик излагал историю, предания и обычаи Аттики. Он первым, по-видимому, ввел новый метод хронологии, пользуясь списками жриц Геры в Аргосе и победителей на Карнейских играх в Спарте. В своей «Атфиде» Гелланик применял также счет по афинским архонтам[30].

Стиль Гелланика — сухой; сжатый «научный стиль», лишенный всяких риторических украшений — прямая противоположность «наивному» эпическому стилю Геродота[31].

Следующий шаг в ионийской историографии был сделан Геродотом из Галикарнасса (род. около 484 г. до н. э.): Геродот выдвинул в центр своих исследований человека, и в этом его главная заслуга[32]. Труд Геродота представляет уже решительный переход от «Описания земель» (περιήγησις) к истории в собственном смысле.

Геродот посетил все страны тогдашнего культурного мира, всюду изучал путем расспросов образ жизни, быт, нравы, историю и религиозные обычаи древних народов.

В Афинах (где Геродот нашел свою вторую родину) он сблизился с кружком знаменитого афинского государственного деятеля Перикла (в который входили жена Перикла Аспасия, философ Анаксагор, художник Фидий, трагик Софокл и др.). Под влиянием личного обаяния Перикла и его окружения Геродот проникся симпатией к Афинам. Отсюда афинофильская тенденция его труда: прославление афинян — «спасителей Эллады» (VII 139) и умаление заслуг противников афинян коринфян и беотийцев.

Собранные им в результате исследований (ἱστορίη) сведения Геродот изложил в дошедшем до нас труде, впоследствии получившем название «Музы».

В отличие от логографов (которые обычно давали разрозненное описание отдельных местностей и народностей), пестрый, архаически разнородный материал труда Геродота объединен великой темой борьбы Востока и Запада.

Не зная местных языков, Геродот был вынужден пользоваться рассказами посредников-переводчиков, проводников, жрецов и др.[33]. Поэтому его сообщения часто относятся к области фольклора и иногда передают исторические факты в искаженном виде[34]. В основном, однако, эти факты подтверждаются археологическими раскопками и сведениями из других источников[35].

Геродот был прямым продолжателем Гекатея Милетского и многое заимствовал у него[36]. Так, он взял у Гекатея его универсальную картину мира, его рационализм и этнографические экскурсы (в географических частях своего труда Геродот следует даже стилю Гекатея)[37]. В подражание своим ионийским предшественникам Геродот сам, будучи дорийцем, пишет на ионийском диалекте.

Наряду с законченным рассказом (ионийский логос) Геродот ввел в свое повествование целый ряд фольклорных рассказов (новелл), персонажами которых являются бытовые или исторические лица[38].

Так, первая половина труда Геродота (кн. I–IV) представляет обрамляющий рассказ (логос), в который вставлены отдельные эпизоды-новеллы[39].

Во второй части своей «Истории» (кн. V–IX) Геродот дал описание греко-персидских войн, в которое вставлены ряд новелл и несколько больших отступлений (история Спарты, Писистратидов, Клисфена, Алкмеонидов и пр.). Борьба эллинов с персами для Геродота — это борьба свободы против рабства, эллинской скромности и простоты против варварской роскоши, сознательной индивидуальной доблести против безличной массы рабов, гонимых бичами надсмотрщиков.

Своим рассказом о деяниях эллинов и варваров Геродот (следуя эпической традиции) стремится доставить слушателям и читателям наслаждение. Однако его главная цель в том, «чтобы прошедшие события с течением времени не пришли в забвение и великие и удивления достойные деяния как эллинов, так и варваров не остались в безвестности» (1, 1).

Под влиянием рационализма «эпохи эллинского просвещения» Геродот иногда высказывает сомнение в некоторых чудесных рассказах (например, V, 86), но факт божественного вмешательства в человеческую жизнь для него очевиден.