Под маской

Если таким образом он хотел вызвать какую-либо реакцию, то был обречен на провал. Девушка спокойно перевернула пару страниц, затем перевернула одну страничку обратно, не глядя поднесла лимон ко рту и еле слышно, но совершенно отчетливо — зевнула.

— Ардита! — сурово произнес седой человек.

Ардита издала краткий неопределенный звук.

— Ардита! — повторил он. — Ардита!!

Ардита лениво поднесла лимон ко рту, откуда выскользнуло одно лишь слово перед тем, как лимон коснулся языка.

— Отстань.

— Ардита!

— Что?

— Ты будешь меня слушать — или я должен позвать слугу, чтобы он тебя держал, пока я буду говорить?

Лимон нарочито медленно опустился.

— Изложи все на бумаге.

— Хватит у тебя совести закрыть эту отвратительную книгу и отбросить этот проклятый лимон, хотя бы на две минуты?

— А ты хоть на секунду можешь оставить меня в покое?

— Ардита, только что мне телефонировали с берега…

— Тут есть телефон? — она впервые проявила слабый интерес.

— Да, так вот…

— Ты хочешь сказать, — изумленно перебила она, — что тебе позволили протянуть сюда кабель?

— Да, и только что…

— А другие лодки не натолкнутся на него?

— Нет, он проходит по дну. Пять мин…

— Вот это да! Будь я проклята! Черт побери! Золотые плоды прогресса, или как там это… Вот это да!

— Позволишь ты мне наконец досказать то, что я начал?

— Валяй!

— Ну, так вот… Похоже… — он сделал паузу и несколько раз в смятении сглотнул. — Да. Юная дева, мне кажется, что полковник Морлэнд позвонил только затем, чтобы напомнить о том, что сегодня мы оба обедаем у него. Его сын Тоби приехал из Нью-Йорка специально, чтобы с тобой познакомиться; кроме того, на обед приглашена и другая молодежь. Последний раз я спрашиваю…

— Нет, — коротко ответила Ардита. — Я не поеду. Я присоединилась к этому чертову круизу с единственной целью — попасть в Палм-Бич, и ты прекрасно это знаешь, и я наотрез отказываюсь знакомиться со всякими чертовыми старыми полковниками, с любыми чертовыми молодыми Тоби, со всей этой чертовой молодежью, и ноги моей не будет на этой чертовой земле этого идиотского штата. Поэтому ты либо везешь меня в Палм-Бич, либо закрываешь рот и проваливаешь отсюда!

— Очень хорошо. Мое терпение лопнуло. В своем страстном увлечении этим человеком — человеком, печально известным своими дебошами, человеком, которому твой отец не позволил бы даже произнести твое имя, — ты скорее походишь на даму полусвета, нежели на леди из тех кругов общества, в которых ты — предположительно — воспитывалась. Отныне…

— Я знаю, — иронично перебила его Ардита. — Отныне ты идешь своей дорогой, а я шагаю своей! Это я уже слышала. Ты знаешь, что мне ничего другого и не надо.

— Отныне, — высокопарно объявил он, — ты мне больше не племянница! Я…

— О-о-о!!! — Ардита издала крик, похожий на агонию грешной души. — Когда ты прекратишь мне надоедать! Когда же ты, наконец, пойдешь своей дорогой? Когда же ты прыгнешь за борт и утонешь? Ты хочешь, чтобы я запустила в тебя этой книгой?

— Если ты осмелишься сделать что-либо…

Шмяк! «Восстание Ангелов» поднялось в воздух, лишь на дюйм отклонилось от цели и громко бухнулось на трап.

Седой мужчина инстинктивно сделал шаг назад и затем два осторожных шажка вперед. Ардита вскочила на ноги и дерзко уставилась на него; ее серые глаза горели бешенством.

— Не подходи!

— Да как ты могла! — воскликнул он.

— Да так и смогла!

— Ты стала невыносимой! Твой характер…

— Это ты заставил меня стать такой! Ни у одного ребенка никогда не было плохого характера с рождения, виноваты только воспитатели! Чем бы я ни стала — во всем виноват ты!

Пробормотав что-то неразборчивое, дядя развернулся и, войдя в рубку, крикнул, чтобы подавали обед. Затем он вернулся к навесу, под которым, снова всецело поглощенная лимоном, устроилась Ардита.

— Я собираюсь на берег, — медленно произнес он. — В девять вечера. Когда я вернусь, мы пойдем обратно в Нью-Йорк, где я верну тебя твоей тетке до конца твоей естественной — или, скорее, неестественной, — жизни.

Он замолчал и взглянул на нее; ему сразу же бросилась в глаза ее неуловимая детскость, которая проколола его раздражение, как раздутую шину, и он почувствовал свою беспомощность, неуверенность и всю глупость ситуации.

— Ардита, — сказал он, уже забыв обиду. — Я не дурак. Я знаю жизнь. Я знаю людей. Дитя мое, люди с репутацией распутников не меняются до тех пор, пока не устанут от самих себя, — а затем они уже не они — они всего лишь жалкое подобие самих себя, — он взглянул на нее, ища одобрения, но не услышал в ответ ни звука, и продолжил:

— Возможно, этот человек тебя любит — может быть. Он любил многих женщин, и он будет любить еще многих. Месяца еще не прошло, Ардита, с тех пор, как он попал в печально известную историю с рыженькой Мими Мерил; посулил ей золотой браслет, который русский царь якобы подарил его матери. Ты все знаешь — ты же читала газеты.

— Захватывающие сплетни в исполнении беспокойного дядюшки, — зевнула Ардита. — Снимем про это кино. Злой гуляка строит глазки целомудренной девочке. Целомудренная девочка окончательно соблазняется его кошмарным прошлым. Планирует встретиться с ним в Палм-Бич. Их планы расстраивает беспокойный дядюшка.

— Ты хотя бы можешь сказать, какого черта ты решила выйти за него?

— Уверена — я не смогу этого объяснить, — кратко ответила Ардита. — Возможно, потому, что он — единственный мужчина, плохой или хороший, у которого достаточно воображения и смелости, чтобы жить по своим убеждениям. Может быть, для того, чтобы отгородиться от молодых кретинов, тратящих все свое время на преследование меня по всей стране. А что касается русского браслета, то по этому поводу ты уже можешь быть спокоен. В Палм-Бич он подарит его мне, если ты продемонстрируешь хоть капельку здравого смысла.

— А как насчет той — рыженькой?

— Он не встречался с ней уже шесть месяцев, — гневно возразила она. — Не думаешь ли ты, что у меня недостаточно гордости, чтобы следить за такими вещами? Неужели тебе еще непонятно, что я могу делать что угодно с кем угодно, лишь бы мне этого хотелось?

Она гордо, как статуя «Пробуждение Франции», задрала подбородок, но затем испортила всю картину, выставив вперед руку с лимоном.

— Тебя так пленил этот русский браслет?

— Нет, я всего лишь стараюсь предложить тебе аргумент, который может показаться тебе весомым. Я хочу, чтобы ты от меня отстал, — сказала она, и снова ее тон стал повышаться.

— Ты знаешь, что я никогда не меняю своих решений. Ты пилишь меня уже три дня, и я начинаю сходить с ума. Я не поеду с тобой на берег! Не поеду! Слышишь? Не поеду!

— Очень хорошо, — сказал он, — но ты не поедешь и в Палм-Бич. Из всех себялюбивых, избалованных, неуправляемых, сварливых и невозможных девчонок, которых я когда-либо…

Плюх! Половинка лимона ударилась о его шею. Одновременно с другого борта раздался крик:

— Обед готов, мистер Фарнэм!

Неспособный от ярости говорить, мистер Фарнэм бросил единственный, совершенно уничтожающий взгляд на свою племянницу, отвернулся и быстро сбежал по трапу.

II

Пятый час скатился с солнца и бесшумно плюхнулся в море. Золотое монисто превратилось в сияющий остров; слабый бриз, игравший краями навеса и качавший единственный свисавший с ноги шлепанец, неожиданно принес с собой песню. Стройный хор мужских голосов пел под аккомпанемент двигавшихся в едином ритме, рассекавших морскую воду, весел. Ардита подняла голову и прислушалась.

Горох и морковь, Колено бобов, Свинки и кровь. Парень милый! Дуй, ветер, вновь! Дуй, ветер, вновь! Дуй, ветер, вновь! Со всей силы!

Брови Ардиты поднялись от изумления. Она тихо сидела и внимательно слушала начало второго куплета.

Лук-исполин, Маршалл и Дин, Голдберг и Грин, И Кастилло! Дуй, ветер, вновь! Дуй, ветер, вновь! Дуй, ветер, вновь! Со всей силы!

Она с восклицанием отбросила книгу, упавшую в раскрытом виде на палубу, и поспешила к борту. Совсем близко шла большая шлюпка, в которой было семь человек: шестеро гребли, еще один стоял во весь рост на корме и дирижировал, размахивая палочкой.

Камни и соль, Омар, алкоголь, Взял си-бемоль Я на вилах.

Дирижер заметил перегнувшуюся через борт и завороженную странностью текста Ардиту. Он быстро махнул палочкой, и пение в то же мгновение прекратилось. Она заметила, что все гребцы были неграми, а он был единственным белым на лодке.

— Эй, на «Нарциссе»! — вежливо крикнул он.

— В чем соль этого диссонанса? — смеясь, спросила Ардита. — Вы из спортклуба окружной психушки?

В этот момент лодка коснулась борта яхты и огромный неуклюжий негр в «бабочке» повернулся и схватил веревочный трап. Затем, прежде чем Ардита осознала, что происходит, дирижер покинул свое место на корме, взобрался на борт и, задыхаясь, встал перед ней на корме.

— Женщин и детей не трогать! — живо закричал он. — Всех плакс утопить, мужчин сковать цепями!

Изумленная Ардита засунула руки в карманы платья и уставилась на него, лишившись дара речи.

Он был молод, у него на губах играла презрительная усмешка, а на чувственном загорелом лице сияли голубые глаза невинного ребенка. Вьющиеся от влажности волосы были черны, как смоль — ни дать, ни взять, волосы греческой статуи, выкрашенной в брюнета. Он был хорошо сложен, элегантно одет и грациозен, как спортсмен.

— Ну, провалиться мне на месте! — ошеломленно сказала она.

Они холодно посмотрели друг на друга.

— Вы сдаете корабль?

— Это приступ остроумия? — поинтересовалась Ардита. — Вы с детства идиот — или еще только собираетесь в какую-нибудь лечебницу?

— Я спрашиваю, сдаете ли вы корабль?

— Я думала, что в стране сухой закон и спиртное достать нельзя, — презрительно сказала Ардита. — Вы пили политуру? Лучше покиньте эту яхту!

— Да что вы говорите, — голос молодого человека звучал скептически.

— Убирайтесь с яхты! Вы слышите меня?!

Мгновение он смотрел на нее, как будто осмысливая сказанное.

— Нет, — его рот презрительно искривился. — Нет, я не сойду с яхты. С нее сойдете вы, если вам так хочется.

Подойдя к борту, он подал отрывистую команду, и в то же мгновение все гребцы вскарабкались по трапу и выстроились перед ним в шеренгу, угольно-черные и темно-коричневые с одного края и миниатюрный мулат ростом четыре фута с небольшим — с другого. Все они были одеты в одинаковые голубые костюмы, покрытые пылью, с пятнами высохшей тины, кое-где порванные. За плечом у каждого свисал маленький, выглядевший очень тяжелым, белый мешок, а в руках все держали большие черные футляры, в которых, по всей вероятности, должны были находиться музыкальные инструменты.

— Внимание! — скомандовал молодой человек, звонко клацнув собственными каблуками. — Равняйсь! Смир-но! Бэйб, шаг вперед!

Самый маленький негр быстро шагнул из строя и отдал честь.

— Есть, сэр!

— Назначаешься старшим! Спуститься в трюм, захватить команду и всех связать — всех, кроме судового механика. Привести его ко мне… Так… И сложить сумки здесь, у борта.

— Есть, сэр!

Бэйб снова отдал честь и, развернувшись, собрал вокруг себя оставшихся пятерых. Они шепотом посовещались и бесшумно, гуськом, пошли вниз по трапу.

— А теперь, — весело сказал молодой человек Ардите, ставшей немой свидетельницей последней сцены, — если вы поклянетесь своей эмансипированной честью — которая, скорее всего, недорого стоит, — что вы не откроете ваш капризный ротик в течение сорока восьми часов, то можете взять нашу шлюпку и грести на берег.

— А что в противном случае?

— В противном случае вам придется идти с нами в море на корабле.

С легким вздохом облегчения оттого, что первое напряжение исчезло, молодой человек занял недавно освобожденное Ардитой канапе и медленно потянулся. Его губы понимающе ухмыльнулись, когда он огляделся вокруг и заметил дорогой полосатый навес, полированную латунь и роскошную оснастку палубы. Его взгляд упал на книгу, а затем и на выжатый лимон.

— Хм, — сказал он, — оппозиционер Джексон заявлял, что лимонный сок проясняет голову. Ваша голова достаточно ясна?

Ардита не снизошла до ответа.

— Спрашиваю потому, что в течение ближайших пяти минут вам предстоит принять ясное решение: либо остаться, либо покинуть судно.

Он поднял книгу и с любопытством ее раскрыл.

— «Восстание Ангелов». Звучит заманчиво. Французская, вот как? — он с новым интересом уставился на нее. — Вы француженка?

— Нет.

— Как вас зовут?

— Фарнэм.

— А имя?

— Ардита Фарнэм.