— Она теперь, однако, к вам, дядя, больше сроду не придёт учиться. Уж она как рассерчает, так это уж хуже нет. Ко-онец.

— Ну, ну, не стращай. — Чудинов легонько ткнул его подушечкой указательного пальца в кончик носа. Потом опять схватил рупор: — Скуратова, на место! Наташа, будет вам! Эх! — Он с размаху поставил мегафон в снег, положил руку на башлык Сергунка. — Ну что мы с тобой теперь делать будем?

Но Сергунок как будто уже не слышал его. Я видел, как мальчик внимательно вглядывался в пуговицы на куртке тренера. Чудинов нервно накручивал на палец оборванную нитку, которая всё ещё висела на месте отсутствующей пуговицы. Не сводя глаз с куртки, Сергунок быстро полез к себе в карман, задрав полу тулупчика. Он торопливо выгребал на подставленную ладонь другой руки всякую всячину, хранившуюся, по мальчишечьему обыкновению, на дне его карманов. Вот появились две продырявленные ракушки на верёвочке, гнутый гвоздь, шурупчик с фарфоровым изолятором, металлический шарик-подшипник, билет пригородной электрички, косточка домино, цветные стёклышки, косо срезанная пробка, дощечка с намотанной на неё суровой ниткой, черенок от столового ножа, скомканная в шарик серебряная бумага от конфеты… И наконец из кармана была извлечена большая пуговица в форме маленького футбольного мяча с выпуклыми дольками. Мальчишка глянул на пуговицу, потом ещё раз сличил её с теми, что были на куртке Чудинова.

— Дядя, это, значит, правда вы? — обмирая от восторга, проговорил Сергунок.

Тот рассеянно скользнул по нему взглядом и отвернулся, следя за унёсшейся Наташей. Он не вслушался в вопрос…

— Ну конечно. Кто же ещё?

— Это, значит, правда вы тогда нас с тётей Наташей в шалашик укрыли? Теперь уже не скроетесь. — Он показал на ладони пуговицу и сейчас же, отдёрнув руку, спрятал её за спину.

Чудинов ахнул:

— А ну живо отдай пуговицу! Где ты её взял? Нехорошо!

— А вы признайтесь, тогда я отдам вашу пуговицу.

— Не в чём мне признаваться, а пуговица действительно моя. Отдай, а то видишь, хожу как! Вид неаккуратный. Слышишь, давай живенько!.. Евгений, — обратился он ко мне, — ты, кажется, умеешь с малолетними. Скажи ему в конце концов…

Я с трудом сдерживал смех. Очень уж смешным, растерянным и беззащитным выглядел сейчас мой приятель.

— Твоя пуговица, ты и доставай её, — сказал я. — Буду я ещё в ваши дела лезть.

— А я теперь все отгадал! — продолжал довольный Сергунок. — Я тогда за вас уцепился… А потом, как оклемался, в сознании обратно стал, гляжу, а она у меня зажатая. А я сейчас увидел на вас такие, сразу и угадал. Смелый вы какой, однако. Спасибо вам, а то бы мы так и не нашлись вовсе и помёрзли бы в поле. Другие-то боком, стороной прошли.

— Да перестань ты фантазировать! — накинулся на него Чудинов. — Давай лучше пуговицу, не будь свинёнком, в самом деле! Если тебя кто-то спас, так ты уж не безобразничай.

— Когда признаетесь, тогда и отдам, — невозмутимо отвечал Сергунок.

Чудинов шагнул было к Сергунку, но мальчишка мигом сорвался с места и стремглав понёсся вниз с холма.

— Ну, вот видишь, как это всё дурацки складывается? — вконец расстроился Чудинов. — Теперь будет этой пуговицей щеголять. И так от разговоров тошно, а тут она ещё закапризничала, обиделась. Ну вас тут всех к лешему, в самом деле! Вот брошу, и всё. Ты слышал, она уже чуть было не корила меня, будто я какие-то на неё права имею. Припуталась ещё эта история на мою голову! Может быть, ты поговоришь как-нибудь с ней, а, Евгений? Ты же у меня красноречивый, лирик, не мне чета.

Я действительно решил поговорить, правда не с Наташей, а с её упрямым питомцем. Дело принимало ненужный оборот и могло сейчас только вызвать раздражение у Наташи и Степана.

Наутро я подошёл к интернату. Ребята играли во дворе за палисадом, прокапывали ход через наметённые за ночь сугробы. В некотором отдалении от других детей стоял Сергунок. Он что-то кричал в трубку, свёрнутую из старой газеты, а Катюша ездила перед ним взад и вперёд на маленьких лыжах. Я не сразу понял, что это была за игра.

— Руки с ногами соображать надо! — кричал Сергунок.

— Я и так их соображаю, — на ходу звонко отвечала Катюшка и вдруг совершенно другим голосом, тихо спрашивала: — Погоди, я не играю. Как это — соображать?

— Ну, чтобы заодно вместе, разом махались, — так же тихо и совсем другим тоном пояснил Сергунок, но тут же кричал в газетную трубку свою: — Коленкой, однако, не вылягивайся!

Катя деланно громко:

— Я и не вылягаваюсь совсем… — И опять тихо — А ты мне должен на «вы» говорить. — И снова громко: — А если вы будете меня все переучивать по-своему, так я не стану вас больше слушать вовсе. Сам носом в снег тыкнулся, а учит!

— Это когда я тыкнулся? — возмутился Сергунок.

— Ну, я это ему говорю как будто. Помнишь, как он кувыркнулся? — И они снова возвращались в игру. — Никто вас не заставлял учить!

— А вы, однако, ваш характер покиньте!

— А вы не кричите на мой характер. У вас ещё у самого хужее и грубже. Мне даже довольно очень совестно, что вы на меня так выражаетесь. И ещё неизвестно, что вы лично спасли! Докажите!

— И докажу, — сказал вдруг Сергунок и полез в карман.

Тут я решил, что самая пора вмешаться.

— Эй ты, спасённый, — начал я, подойдя вплотную к палисаду. — Во-первых, здравствуй, приятель. Иди-ка сюда.

— Здравствуйте, я вас знаю. Вы тоже из Москвы, редактор.

— Правильно, почти так. Иди-ка ко мне. — Я обнял его у калитки и вывел на улицу. — Слушай, друг милый, что это ты пуговицей какой-то хвастаешь? Почему дяде Степану не отдал? Ходит из-за тебя человек расстёгнутый.

— А чего он не признается, что спасал!

Он насупился и высвободил своё плечо из-под моей руки.

— Погоди, не об этом сейчас речь. Как тебя зовут? Сергун?

— Сергун. Сергей я.

— Ну вот, Сергей, можно с тобой поговорить по-взрослому, как мужчина с мужчиной?

— Это как два товарища промеж собой?

— Вот-вот, именно.

Я взял его под руку, и мы с ним степенно прогуливались вдоль палисада, ведя спокойный, солидный мужской разговор.

— Понимаешь, дружок, нечего шуметь. Ну, спасли тебя, скажи спасибо. Все уж про то забыли, а ты тут булгу поднимаешь, тётю Наташу только зря волнуешь. Они начали заниматься с дядей Степаном, а тут ты со своей пуговицей. Он не признается, вот у них ничего и не получится. Она ведь гордая, тётя Наташа, думает: «Ах, он считает, верно, надо поблагодарить его, я ему обязана, что спасал», и всякое такое. Знаешь, она… как тебе сказать… они все, тётеньки, такие… — Я тоже был не мастер разговаривать с ребятами, а этот круглолобый чертёнок вообще-то был не из болтливых. Хмыкал, отмалчивался или отвечал односложно своим хрипловатым баском. — Верно, ведь все тётеньки такие? — повторил я.

— Понятно, женщины, — подтвердил Сергунок.

— Молодец, умница! Все понимаешь.

Тут я решил, что самая пора вмешаться.

Поощрённый похвалой, Сергунок решил развить мою мысль:

— Она ещё возьмёт да и сообразит: «Надо, мол, однако, пожениться на нём» — и уедет.

— Слушай, Сергей… Кх… — Я закашлялся. — Ты поначалу так умненько все и хорошо говорил, а теперь уж болтаешь пустое. Но одно запомни: я вот скоро уеду в Москву обратно, а ты тут про все цыц, молчок. Пусть тётя Наташа хорошо-хорошо потренируется с дядей Степаном, пока в будущем году на спартакиаде всех не победит. А потом мы вместе с тобой все докажем и пуговицу предъявим. Ты про неё, я надеюсь, тёте Наташе ничего ещё пока не говорил? Правильно! А то отняла бы непременно. Ну, потерпи немножко ещё, я тебя как человека прошу.

— По-товарищески? — переспросил Сергунок.

— Вот именно, как товарищ товарища.

Сергунок задумался:

— А если я потерплю, не скажу, вы меня на тот год возьмёте с тётей Наташей на спартакиаду?

— Далеко глядишь. Ну, обещаю.

— И билет дадите?

— Договорились, — заверил я его.

На окраине Зимогорска, где сквозь заснеженные ели видны были корпуса обогатительной фабрики и металлические фермы эстакады, по которой подвозили руду, Чудинов тренировал группу местных лыжниц общества «Маяк».

Неудобно было уже теперь отказываться. Получилось бы, что из-за какого-то личного пристрастия Скуратову он взялся тренировать, а других не желает…

Наташа на тренировки больше не приходила. Чудинов мрачнел, но не желал сам сделать первый шаг. Зато Маша Богданова стала с первой же тренировки радовать Чудинова незаурядными успехами. Да и среди подруг её оказалось немало способных спортсменок.

— Здравствуйте, Степан Михайлович, — приветствовал тренера дядя Федя, явившийся взглянуть на занятия. — Ну, как дела, подвигаются? Ворохтин сегодня звонил, интересовался. Сказал я ему, что все хорошо, только Скуратова опять на дыбы встала. Он сказал, если надо — повлияет.

— Нет уж, — испугался Чудинов, — обойдёмся как-нибудь без вмешательства высоких властей. Так дело не пойдёт. Подождём — сама явится. Девка неглупая, сообразит.

— Ну, а остальные как? Характер-то не у всех Скуратовский.

— Материал благодатный. Хвастаться не буду, но через годик, думаю, мы с вами на спартакиаде выпустим таких лыжниц, что другим жмуриться придётся. Наши их снежком накормят на лыжне. Вот поглядите сами. Ну-ка, девушки, ещё раз сделаем прикидочку на прямой. Вы, Маша, немножко на спусках посмелее, делайте разгон крупнее! Веселей, девушки, глядеть у меня! Устали? Ничего, держитесь. Мы с вами ещё всем Скуратовым да Бабуриным сто очков вперёд дадим, уверяю вас.

Маленькая Маша Богданова тряхнула заиндевевшими кудряшками:

— Ой, Степан Михайлович, однако Наташу не обойдёшь. Ведь у неё природный-то ход какой!

— «Ход, ход»! — мрачно передразнил Чудинов. — Разве я сам не знаю. При её данных да подходящий бы характер! Эх, да что говорить! Хоть бы вы на неё, что ли, повлияли, подруга ведь.

— Да, повлияй на неё! У них вся семья такая. Как упрутся — с места не стронешь.

— Ничего, стронем.

Маша вздохнула:

— А вот из меня уж чемпионки никогда не выйдет, верно?

— Как вам сказать. Вы, Маша, делаете просто отличные…

— Пожалуйста, не утешайте, — перебила его Маша. — Не выйдет. А всё-таки я буду ходить на лыжах, буду ходить, буду!

И, рванувшись вперёд, старательно и весело выполняя короткими ножками шаги, которым научил теперь местных лыжниц новый тренер, Маша Богданова помчалась по лыжне, и только ветер, нёсший лёгкую струистую позёмку, растрепал заиндевевшие завитушки волос над её маленькими розовыми ушами.

За день до моего отъезда из Зимогорска я, закончив все дела в редакции и на руднике, вернулся ещё засветло в гостиницу.

Чудинов лежал в нашем номере на постели лицом к стене. Быстрые зимние сумерки наплывали в окно, но Чудинов не зажигал огня.

— Ты что тут, Степан, сумерничаешь? — спросил я, присаживаясь на свою кровать, против Чудинова. — Не в настроении? Что, на строительстве что-нибудь? Там тобой не нахвалятся, настоящий, брат ты мой, авторитет у местных приобрёл!.. А ты, если есть какое-нибудь затруднение, скажи, пока не поздно. Может, помочь через центральную печать? Пользуйся, пока я не уехал.

Чудинов приподнял голову с подушки, посмотрел на меня, поморщился, словно попробовал что-то кислое, и снова ткнулся в подушку виском.

— Да нет, тут печатью твоей не поможешь. Ты сам во всём виноват, старик. Да, да, накрутил вот, заставил меня выбрать этот чёртов Зимогорск, хотя великолепно знал, какие тут лыжники, подсунул вместо мифической Авдошиной вполне реальную Скуратову. Ну признайся, сам небось нашептал ей, что я её с мальчишкой спасал и тому подобное…

— Ей-богу, Степан, уж тут вот я ни сном ни духом. Но ты же понимаешь, не у всякого спасённого такой покладистый характер, как у ме… Ладно, ладно, молчу! — поспешил я, так как Чудинов, не отрывая головы от подушки, поднял руку, завёл её себе за плечо и потряс несколько раз передо мной сжатым кулаком.

— Знаем мы вас, молчальников, — промычал он в подушку. — А она задрала нос, упрямится, срывает теперь всю тренировку. Шут меня дёрнул опять за это дело взяться! Кажется, решил бросить, так нет!

— Ой, Степан, — протянул я с подозрением, — что-то ты больно уж переживаешь крепко. Ты, часом, не того?.. а?

— Ну вот, спасибо! Новое экстренное сообщение нашего специального корреспондента! — Степан даже на постели присел. — Ты, по-моему, старик, знаешь моё правило: вышел тренировать на снег, сам — лёд.

— Ох, господа присяжные, кажется, лёд тронулся. Как бы ты, Степан, подтаивать не начал.

Чудинов одним рывком сгрёб меня на груди за лацкан пиджака и сердито потряс одной рукой.

— Чего взъярился? — спросил я. — Девушка действительно стоящая. — Я почувствовал, что рука Чудинова медленно высвобождает меня. — Такое что-то в ней есть настоящее…

Сам не зная почему, я вздохнул, и Чудинов тоже почти одновременно со мной глубоко перевёл дух, но сделал вид, что кряхтит, и закашлялся.

— Вот видишь, — сказал я, — в одно дышим, как говорится, душа в душу. Все понимаю, брат. Да, туги твои дела, Степан, я вижу. Но ничего, сдюжишь как-нибудь, я в тебя верю.

— Ты бы с ней, может быть, перед отъездом поговорил, что ли? — неуверенно и просительно начал Чудинов. — Намекнул бы, что, мол, нельзя зарывать талант в землю или в снег, как хочешь. Что тебя учить, ты же причастен к изящной словесности.

— Вот-вот… Такая уж у меня миссия… — не выдержал я. — Мне уже не раз доставалась роль Сирано де Бержерака[11]. Мои красивые, великолепно сложенные друзья-герои изнемогают от нежных чувств, а я, как говорится, мордой не выйдя и фигурой должной не обладая, строчу за них любовные послания, намекаю, объясняюсь в их пользу, составляю речи для публичных выступлений. Иногда даже за них и статейки пишу. А им остаётся только подписать и прославиться.

— Да ты чего это взбеленился? — Чудинов был несколько изумлён. — Такая уж у вас, литераторов, планида, как говорится: освещать, растолковывать, а где надо — кое-что и приукрасить или умные мысли свои изложить от имени авторитетного лица. Но что-то ты больно растревожился? Уж не сам ли того?..

Он перескочил со своей постели на мою, сел рядом и, одной рукой обхватив меня за плечи, крепко обнял:

— Не злись, старик, я же пошутил. Ты же знаешь, я литературу и печать вполне уважаю, именно за то, что такие вот, как ты, сами с макушкой в жизнь лезут… Беспокойное вы племя, журналисты. Я это в вас и ценю. Но иногда вы обязаны бороться с немотой жизни и помочь ей, заявить во всеуслышание о том, для чего другой слов не найдёт.

— Степан, — сказал я уже серьёзно, — кажется, мы с тобой не первый год друг друга знаем. Что же тут крутить?.. Конечно, попал ты сюда не без моего участия. Хоть бей, хоть прощай — врать не стану. Постараюсь тебе и тут помочь. Но только говорить с ней — это уж избавь. Хватит мне одного твоего характера… А что, правда, если мы её через газету местную? Я этого Ремизкина организую тебе. Поставим вопрос о настоящей спортивной учёбе, о зазнайстве, о неумении пробиваться сквозь трудности и поражения, а?

— Этого ещё только недоставало! — Чудинов отмахнулся. — И так сплетни тут какие-то идут. Ещё мальчишка этот пуговицу мою нашёл где-то. Тычет её всем, твердит, что у меня оторвал в ту ночь.

— О-о! Забыл совсем! — остановил его я. — Можешь обещать мне, что ни с мальчишкой, ни с Наташей ты на эту тему говорить больше не будешь, ни опровергать, ни доказывать, — ни слова?