Письма незнакомке

Подлинная любовь все делает прекрасным. Ваш супруг слишком часто употребляет одни и те же словечки? Пусть другие находят это смешным, вы к ним уже привыкли, и они не режут вам слух. У него страсть к политике? Сперва это вас забавляет, а потом вы начнете ее разделять. «А если его недостатки убивают во мне любовь к нему?» — спросите вы. Стало быть, вы его недостаточно любите или у вас не хватает терпения. Должно пройти время, прежде чем научишься жить с кем бы то ни было, даже со своими детьми, когда они вырастают. Я вот что хочу сказать: существует два разных подхода к людям. Первый состоит в том, чтобы взирать на них критическим оком — возможно, это справедливо, но сурово, это подход равнодушных. Другой соткан из нежности и юмора; при этом можно видеть все изъяны и недостатки, но смотреть на них с улыбкой, а исправлять мягко и с шуткой на устах. Это подход любящих.

И где доказательства тому, что вы были бы счастливее, будь ваши близкие иными? Разве честолюбивый муж сделал бы вашу жизнь более приятной? Кто знает? Важные посты связаны с большими неприятностями и тяжкой ответственностью. Рискуешь их потерять, а падение болезненно. Но даже если все сложится удачно, разве в этом источник радости? Едва добившись одного, человек тут же тянется за другим. А вообще же никто не способен съесть больше того, что позволяет желудок. А привязанность, дружба легче расцветают в простой, непритязательной обстановке, чем в пустыне власти. Ваша единственная беда заключается в том, что вы считаете себя несчастной и мечтаете о том, чего у вас нет, вместо того, чтобы получать удовольствие от того, чем вы обладаете. Скажите же самой себе: «Мой муж застенчив, зато он мне мил. Мои дети не так уж талантливы, но они добрые и хорошие дети».

И тогда вы почувствуете себя счастливой. Ибо счастье именно в том и состоит, чтобы не желать перемен в тех, кого любишь. Вот и я принимаю вас такой, какая вы есть, — незнакомой и непознаваемой. Прощайте.

Витамин «ПР»

Вы, как и все, знаете, querida, что великого Гюго, которого недавно так пышно прославляли, целых пятьдесят лет боготворила Жюльетта Друэ; вы знаете, что она написала ему более двадцати тысяч писем и повторяла в них на двадцать тысяч ладов (умудряясь при этом избежать однообразия): «Ты самый великий, самый прекрасный… Любимый, прости мне мою безмерную любовь к тебе… Видеть тебя — значит жить; слышать тебя — значит мыслить; целовать тебя — значит возноситься к небесам… Здравствуй, мой возлюбленный, здравствуй… Как ты себя чувствуешь нынче утром? Я же могу только одно — благословлять тебя, восторгаться тобой и любить тебя всей душою…»

Я уже отсюда слышу, как вы — амазонка, вы — жестокосердная, вы — задира восклицаете: «Пятьдесят лет преклонения? Ах, до чего она ему, должно быть, надоела!» А вот и нет, дорогая, не думайте так. Помнится, я и сам частенько напоминал вам о необходимой мере кокетства; известно, что многие мужчины и женщины пренебрегают тем, что дается им легко, и добиваются того, что от них ускользает; я знаю, что Гюго много раз обманывал бедняжку Жюльетту, даже в ту пору, когда она была еще хороша собой, и что она ужасно страдала из-за этого. Но зато другие проходили «как ветер, как волна», а она оставалась с ним всю жизнь.

Она оставалась с ним потому, что люди определенного типа, рожденные для борьбы и нуждающиеся в доверии близких как в необходимом оружии — художники, политики, выдающиеся деятели, — испытывают потребность в ежедневной дозе преданности и преклонения. Предпочтение, превознесение, преклонение — все эти близкие друг другу понятия содержат особый витамин — «ПР», без него воля у них слабеет. Наше тело нуждается в кальции, фосфоре; наш дух — в ободрении и почете. Тело расцветает на солнце, дух — в лучах любви.

Однообразие? Да, оно, без сомнения, порою утомляет. Я более чем уверен, что Гюго не прочел все двадцать тысяч писем Жюльетты. Можно с легкостью вообразить один из «триумфальных дней» поэта, когда, охваченный вдохновением, торопясь поскорее засесть за работу, он с утра распечатывал нехитрое письмецо своей возлюбленной, быстро пробегал его, убеждался, что это не более чем обычный набор излияний, прочитывал заключительные строки: «Увы! Я люблю тебя больше, чем когда-либо, люблю, как в первый вечер» — и равнодушно складывал послание в ларец, в стопку ему подобных. Бывало и так, что, влюбленный в другую, Гюго искал среди писем конверт, надписанный отнюдь не рукою Жюльетты, а ее письма оставались нераспечатанными.

Но наступали и такие дни, когда попавший в опалу поэт находился в опасности, когда его переполняло отвращение ко всему на свете, когда против его произведений строились козни, а он сам подвергался преследованиям. Тогда тщеславные «охотницы на львов» искали себе другую добычу и только одна Жюльетта неизменно оказывалась в пустыне или в изгнании рядом со своим поэтом; тогда ее ежедневные письма и нежные признания помогали израненному и затравленному льву вновь обрести силу. В такие минуты именно для Жюльетты писал Виктор Гюго стихи, в которых после стольких лет старался определить, чем сделалась их любовь:

Два сердца любящих теперь слились в одно. Воспоминания сплотили нас давно, Отныне нам не жить отдельно друг от друга. (Ведь так, Жюльетта, так?) О, милая подруга, И вечера покой, и луч веселый дня, И дружба, и любовь — ты все, все для меня!

Не кажется ли вам, что для того, чтобы в старости получать подобные стихи, стоило поклоняться поэту в молодости? Дорогая, тотчас же напишите мне трогательное послание, полное поклонения, а я обещаю сочинить сонет к вашему юбилею. Прощайте.

В манере Лабрюйера

Любите ли вы пародии, сударыня? Сам я всегда считал, что пародия — весьма изощренная форма критики. Так вот, на этой неделе мне представился случай самому сочинить одну пародию или, скорее, подражание. Соискателям на степень бакалавра предложили такую тему: «Напишите в манере Лабрюйера портрет делового человека наших дней». Одна газета обратилась к нескольким писателям с просьбой также попробовать свои силы. Вот моя письменная работа.

Характер

Для Пейратеса[5] не существует ничего, кроме дел; он буквально лопается от богатства, его предприятия заполонили всю планету. «Пейратес, вам принадлежат все сахарные заводы королевства. Не пора ли остановиться?» — «Вы просто бредите, — отвечает он, — могу ли я перенести, чтобы кто-то другой поставлял мне сахарный тростник и таким способом обогащался? Мне нужна собственная плантация на островах». — «Она у вас уже есть, Пейратес, удовлетворены ли вы теперь?» — «А эти хлопковые поля?» — возражает он. «Вы и их только что приобрели; теперь-то вы остановитесь?» — «Как? — спрашивает он. — Должен же я построить ткацкие фабрики для переработки всего этого хлопка». — «Есть и фабрики. Наступило ли для вас наконец время отдыха?» — «Обождите, — отвечает Пейратес, — такой-то финансист снимает с моих доходов сливки. Это возмутительно». — «Станьте сами банкиром». — «Один завод продает мне грузовики, другой — нужные мне станки; это меня бесит». — «Производите их сами». — «Мои грузовики потребляют много бензина». — «Бурите нефтяные скважины, Пейратес… Ну, вот вы и владеете целой сетью промышленных и сельскохозяйственных предприятий, они прекрасно дополняют друг друга. Вы больше ни от кого не зависите. Начнете ли вы наконец наслаждаться жизнью?»

Он об этом и не помышляет. Ему незнакомы ни простые человеческие желания, ни радости. Каждое утро он встает на заре, склоняется над тщательно составленными ведомостями и видит, как растут его миллионные доходы, но счастье вкушают другие. «В чем же ваша отрада, Пейратес? Свою жену вы принесли в жертву делам, и она уже давно превратилась в забитую старуху, опутанную жемчужными ожерельями; ваши дети не интересуются теми хлопотливыми начинаниями, которые им предстоит продолжить после вас, а ростовщики между тем уже начеку; сумасбродства ваших отпрысков привели бы вас в отчаяние, если бы ваше безразличие к ним не было сильнее вашей ярости; у вас нет ни одного свободного вечера, чтобы побыть с любовницей, которая вам так дорого стоит; и какие могут быть у вас друзья, если вы выносите одних только льстецов и прихлебателей?

Расслабиться? Отдохнуть? Вы отказываете себе, Пейратес, в том, что имеют последние бедняки. «Non otium sed negotium»[6] — для вас это не просто изречение, а закон. В каждой комнате вашего загородного дома стоят телефонные аппараты, вплоть до закраины бассейна, в который домашний врач велит вам погружать время от времени ваше изнуренное тело. У вас столько денег, что вы постоянно в тревоге из-за возможного падения денежного курса или обесценивания валюты. Когда-то вы любили чтение и музыку; вы и к ним утратили вкус. У вас теперь лучший в мире повар, а вы с грустью вспоминаете о супе из капусты, который варила в деревне ваша бедная матушка. Продолжайте же, Пейратес, свое дело, получайте от него удовольствие. Сооружайте порты, финансируйте новые авиационные линии, стройте радиостанции и атомные реакторы. Успехи науки, по счастью, дают вам новые возможности убивать себя столь суетными занятиями. А если вам, случайно, недостаточно собственных забот, к вашим услугам дела государственные. Вы изрядно поднаторели в искусстве управления и охотно утверждаете, что дела в стране пошли бы лучше, если бы у кормила власти стояли такие люди, как вы. Видимо, под этим надо понимать, Пейратес, что страною следует управлять таким образом, чтобы это увеличило ваши богатства?»

И все же Пейратес стареет, и я впервые вижу его почти довольным. Дело в том, что ему пришла в голову гениальная мысль. Для того чтобы частично избавить своих детей, которых он, кстати, терпеть не может, от издержек, связанных с вводом в наследство, он приобрел на имя одного из своих служащих нотариальную контору, а тот обязался возвращать полученные гонорары семье Пейратеса. Вот одна из самых блестящих махинаций нашего героя, и он радуется тому, что успел ее завершить, ибо он подписывал необходимые бумаги, уже расставаясь с жизнью. Нынче утром я узнал, что он умер.

Но жил ли Пейратес вообще? Он делал дела. А это совсем другое.

Сочинение это было прочитано преподавателем, не знавшим имен соискателей. Мне выставили балл «18», querida, и гордости моей нет границ. Прощайте.

Существуют ли еще эгерии?

Американские социологи обожают статистику и верят в различные опросы. Это, видимо, связано с тем, что в их стране к этому относятся серьезно. Каждый изо всех сил старается правдиво ответить на поставленные вопросы. Вот почему таким социологам трудно понять, что во Франции люди большей частью не любят (несмотря на все гарантии того, что их ответы останутся анонимными) говорить о своих личных проблемах, так что в нашей стране ответы на такого рода анкеты являются уклончивыми или даже неверными.

Один молодой американец, ревностный поклонник подобных опросов, пришел вчера повидать меня и заявил:

— Я занят научными изысканиями о влиянии, которым пользуются женщины во Франции. В своих книгах вы часто говорили о важной роли, которую играли в истории вашей страны различные салоны. Я прочел работы о госпоже Дюдеффан, о госпоже Рекамье, о госпоже де Луан и о госпоже Арман де Кайаве. Полагаете ли вы, что и до сих пор существуют столь могущественные женщины, способные повлиять, к примеру, на исход выборов во Французскую академию или выдвинуть человека на пост премьер-министра?

— Вы затронули две совершенно разные проблемы, — ответил я. — Нет, ни одна женщина в наше время не могла бы повлиять на исход выборов во Французскую академию. Прежде всего я не вижу ни одной женщины, у которой были бы друзья во всех группировках, из которых состоит Академия. На набережной Конти заседает определенное число независимых академиков, предпочитающих уединение: они никогда не посещают салонов, не обедают в гостях, сами никого у себя не принимают и, таким образом, действительно недоступны. Как же может кто-либо повлиять на их мнение перед выборами в Академию?

— Стало быть, ныне нет уже больше таких женщин, как госпожа Рекамье?

— Госпожа Рекамье могла заполучить один голос, быть может, два или три, да и то не наверняка. Разумеется, женщина может заручиться обещанием, но не повлиять на исход голосования!.. Что касается поста премьер-министра, то кандидату на эту должность нужно получить триста двенадцать голосов! Что же тут, черт побери, может сделать одна женщина? Самое большее, на что она способна, если она ловка и смышлена, — это взять на себя роль катализатора: устроить встречу руководителей противоборствующих группировок депутатов, устранить недоразумения. Однако это будет скорее подготовка успеха, но не сам успех. Она, пожалуй, создаст благоприятную атмосферу, ну а дальнейшее от нее не зависит.

— И тем не менее, — возразил он, — во Франции все еще говорят об эгериях.

— Эгерией звали нимфу, вдохновлявшую Нуму Помпилия, — сказал я. — Он утверждал, будто встречается с нею в священном лесу и она дает ему советы о том, какую ему проводить политику. Мудрая тактика, способная снискать доверие суеверного народа; однако эгерия не более чем миф… Как была мифом, так и осталась. Заметьте, однако, разницу: я не думаю, что женщина может проложить мужчине путь к власти, но допускаю, что она порою делает его достойным этой власти. Во Франции многие из наших будущих государственных деятелей приезжают в столицу из своего захолустья неотесанными. Они умны, красноречивы, но лишены изящных манер, искусства вести беседу, а ведь это необходимо для того, чтобы завоевать Париж. И прекрасно, если над ними возьмет опеку женщина, которая то ли из любви, то ли из честолюбия захочет их образовать. Актриса, светская дама или просто просвещенная женщина отшлифует эти необработанные алмазы. Она откроет провинциалу тайны Парижа и скрытые пружины различных слоев общества. Это не ново. Перечитайте Бальзака и обратите внимание на восхитительную жизненную программу, которую набрасывает в романе «Лилия долины» госпожа де Морсоф для своего юного любовника.

— Значит, вы допускаете, что эгерия в бальзаковском смысле все еще существует?

— Она будет существовать до тех пор, пока на свете не переведутся женщины, мужчины и правительства.

Не так ли, querida? Вы знаете это лучше кого бы то ни было. Прощайте.

Первая любовь

Первая любовь на всю жизнь оставляет след в душе мужчины. Если это была счастливая пора, если женщина или девушка, которая впервые пробудила чувства юноши, ответила ему взаимностью и ни разу не дала ему повода усомниться в ее чувствах, атмосфера доверия и душевного покоя всегда будет сопутствовать ему. Если же в тот первый раз, когда он желал безоглядно довериться, его оттолкнули и предали, рана так никогда и не затянется полностью, а нравственное здоровье, пошатнувшись, долго не восстановится.

Нельзя сказать, что последствия таких разочарований всегда одинаковы. Любовь — это недуг, симптомы которого каждый раз проявляются по-разному. Байрон, которого Мэри Энн Човорт презирала за его увечье, превратился в донжуана и заставлял всех остальных женщин расплачиваться за жестокосердие первой. Диккенс, отвергнутый за бедность Марией Биднелл, сделался властным, ворчливым, вечно недовольным мужем. И тому, и другому первая неудача помешала найти свое счастье.

Очень часто мужчина, несчастливый в первой любви, всю свою жизнь грезит о женщине поэтической и нежной, по-девически чистой и по-матерински доброй, дружелюбной и чувственной, все понимающей и послушной. В постоянной погоне за сильфидой он идет от увлечения к увлечению. Вместо того чтобы иметь дело с земными женщинами — пусть несовершенными и непростыми, но женщинами во плоти, он, как выражались романтические поэты, ищет ангела, а сам уподобляется зверю.

Бывает, что молодой человек, разочаровавшись в своих сверстницах, сближается с сорокалетней женщиной. Неуловимая доля материнской нежности, окрашивающая ее чувство, вселяет в него уверенность в ее неизменной нежности к нему. К тому же, сознавая, что она старше и что старость уже не за горами, она приложит все силы, чтобы удержать своего юного возлюбленного. Бальзак, вступивший в молодости в любовную связь с женщиной, которая была гораздо старше его, на всю жизнь сохранил веру в себя и несколько наивное бахвальство — качества, сослужившие ему службу в трудных жизненных битвах. Прибавьте к этому, что женщина лет тридцати пяти или сорока будет более надежным проводником в жизни, чем молоденькая девушка, ничего не знающая о трудностях, возникающих на жизненном пути. Но в таких союзах чем дальше, тем труднее сохранять и поддерживать равновесие.

Наиболее же благоприятным для счастья является союз мужчины и женщины приблизительно одного возраста (мужчина может быть немного старше), безоглядно преданных друг другу, относящихся к своей любви предельно честно, стремящихся во что бы то ни стало сберечь взаимопонимание. Пронести первую любовь через всю жизнь — что может быть прекрасней! Для этого девушки должны отказаться от удовольствия заигрывать с другими мужчинами, что, разумеется, нелегко. Быть может, рассказ о злоключениях Байрона объяснит им, какие опасности таятся в легкомысленном и на первый взгляд безобидном кокетстве. Какая страшная ответственность, сударыня, быть первой любовью талантливого человека! Да и любого человека вообще. Прощайте.

Дивная музыка

Как мне мила деревня! Ее покой. И эта тишина. Уверенность, что долгий летний день не будет безжалостно искромсан ни телефоном, ни посетителями. Вот оно, Вновь Обретенное время. В городах мы без сожаления расточаем свои немногие — бесценные и неповторимые — дни; мы упускаем из виду, что наша жизнь всего лишь миг и этот краткий миг необходимо сделать как можно более прекрасным и совершенным. Под этим кедром, под вековыми липами, перед картиной непрестанной жатвы, по вечерам под звездным небом минуты наконец обретают значение.

Наши друзья? Пластинки и книги. Они удивительно дополняют друг друга. Вчера, прежде чем приступить к заказанному мне предисловию, я перечитал «Крейцерову сонату» Толстого. Это необыкновенная, огнедышащая повесть, написанная под влиянием конфликта между темпераментом фавна, постоянной жаждой обладания женским телом и суровой моралью, требующей воздержания. Эпиграф — слова из Евангелия от Матфея: «А я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем». Да, подтверждает Толстой, даже если женщина эта — его собственная жена: «самый худший разврат — это разврат супружеский». Мы прикрываем, прибавляет он, флером поэзии животную сторону плотской любви; мы свиньи, а не поэты; и хорошо, чтобы мы это знали. В особенности он обрушивается на эротическое влияние, которое оказывает на нас музыка.

«Музыка… — говорит герой книги, — только раздражение, а того, что надо делать в этом раздражении, — нет… Ведь тот, кто писал хоть бы Крейцерову сонату, — Бетховен, — ведь он знал, почему он находился в таком состоянии, — это состояние привело его к известным поступкам, и потому для него это состояние имело смысл, для меня же никакого…

А то страшное средство в руках кого попало. Например, хоть бы эту Крейцерову сонату… разве можно играть в гостиной среди декольтированных дам?.. А то несоответственное ни месту, ни времени вызывание энергии, чувства… не может не действовать губительно…»[7] Вечный муж, произносящий эти слова, предчувствует, что его жена раньше или позже окажется в объятиях скрипача, пробуждающего в ней такие ощущения. Это и в самом деле случается, и свирепый муж, точно разъяренный зверь, убивает жену.

«Великолепная книга, — подумал я, заканчивая чтение. — Скорее крик души, а не повествование. Поэма неистовая, как «Гнев Самсона». Но верно ли все это? Так ли уж виновата музыка? Я горячо люблю Бетховена (наперекор всем тем, кто ныне, следуя моде, упрекает его в том, будто он повторяется), но я никогда не находил его музыку чувственной. Скорее нежной, умиротворяющей, вселяющей мужество; порою могучей и величественной, как в «Оде радости», порою соболезнующей и дружелюбной, как в анданте из Симфонии до минор…»

В нашем загородном доме имеются пластинки с Крейцеровой сонатой в исполнении Иегуди Менухина и его сестры. «Убедимся сами», — решил я, и мы отдали вечер Бетховену.

Толстой ошибался. Соната эта не сладострастная и губительная, но величественная и божественная. Иногда она будит во мне воспоминание о неземном, ангельском хоре, который властно звучит в «Реквиеме» Форе. Спускалась ночь. Мы слушали в темноте прозрачные звуки, внимая дуэту брата и сестры. Это был дивный вечер. Такой вечер может подарить только деревня. Прощайте.

Кинуться в воду

Необычайная тишина объемлет бескрайний простор — опаленные солнцем луга и уснувшее посреди долины, окутанное туманом селение. Этим утром я приступаю к новой книге. Вы скажете, что вам до этого дела нет и что напрасно я полагаю, будто о столь незначительном событии следует возвещать urbi et orbi[8]. Признаю, что оно не имеет мирового значения, и я говорю вам об этом только для того, чтобы извлечь урок, полезный для вас, для меня, для каждого из нас.

Писать книги нелегко, но, пожалуй, еще труднее выбрать тему. Перед автором романов или биографий маячит множество сюжетов. «Жизнь Жорж Санд»? Заманчивая тема. Но кто только за нее не брался. Какой-нибудь малоизвестный герой? «Есть очень немного людей, — написал мне американский издатель, — чья жизнь занимает наших читателей. Это жизнь Христа, Наполеона, Линкольна, Марии Антуанетты и еще двух или трех исторических фигур…» Разумеется, любую тему можно осветить по-новому, оригинально трактуя ее или привлекая доселе неизвестные материалы. Но если до вас тема эта уже вызывала интерес у сотни исследователей, вы будете погребены под грудой статей и книг; если же, напротив, тема никем еще не разработана, вы утонете в океане неопубликованных и труднообъяснимых документов.

Словом, когда писатель только-только приступает к работе над книгой, ему кажется, что написать ее невозможно. Это одинаково верно и для романа, и для биографии. «Описать эту историю? Да, но она чересчур напоминает мою собственную жизнь… Тогда ту? Но огорчатся друзья, которые узнают в ней себя… Может, эту? Нет, слишком незначительна… А может, ту? Уж очень запутанная…» Тут есть только одно средство: начать. Ален говаривал: «Нельзя просто хотеть, надо делать. Как только человека бросают в житейское море — а это неизбежно, — он начинает там плавать». Руль может действовать лишь тогда, когда лодка спущена на воду. Не научишься писать, пока не возьмешься за перо. В этом деле, как и во всяком ином, нужно по кратком размышлении кинуться в воду. Не то просомневаешься всю свою жизнь. Я знал немало людей несомненно талантливых — они до самой смерти оставались на берегу и все вопрошали себя: «Хватит ли у меня сил?»

Силы непременно найдутся, если неустанно к чему-то стремиться. Ибо следующий шаг — это упорство. Нужно дать себе клятву завершить начатое. Решение написать книгу в тысячу страниц поначалу кажется неодолимым. А ведь достаточно писать ежедневно по три страницы в течение года, и вы ее закончите. Задумав книгу «Жизнь Виктора Гюго», я дал себе слово прочесть его произведения и все труды о его творчестве. Это долгий труд, но это будет сделано. Недопустимым промахом было бы остановиться на полпути и сказать себе: «Нет, это уж чересчур! Поищу-ка тему полегче». Может ли альпинист, достигший, вырубая ступени во льду, середины отвесной стены, вдруг повернуть вспять? Спасение для него только в мужестве. Это применимо ко всякому деянию, в частности, к писательскому ремеслу.

— Но у меня, — скажете вы мне, — нет никакого желания писать.

Допустим, но ведь в чем-то вам хочется добиться успеха: в спорте, садоводстве, живописи, секретарской работе, кройке и шитье — уж не знаю, в чем еще? Рецепт всегда один: приступайте к делу, какой бы неуклюжей вы себя ни чувствовали, проявляйте настойчивость. Вы с изумлением убедитесь, что опыт, точно по волшебству, пришел к вам. Еще шесть месяцев тому назад вы с трудом управляли машиной на шоссе, сегодня вы искусно лавируете между грузовиками и такси на парижских улицах. Я вновь обращаюсь к великому Алену: «Лень заключается в беспрестанном взвешивании всех «за» и «против», ибо, пока раздумываешь, все возможности представляются равноценными… Нужно уметь ошибаться, падать и не удивляться при этом».

Не удивлюсь и я, увидев, что «Гюго» окажется для меня скалистой кручей. Я падаю, но все же продолжаю восхождение. Прощайте.

О пожилых супружеских парах

Есть, сударыня, три разновидности пожилых супружеских пар. Начнем с худшей — с четы супругов, уставших друг от друга. Сорок лет супружеской жизни не сблизили их. У них было немного общего, когда они поженились, теперь же им буквально не о чем говорить. Таких супругов нетрудно узнать, видя, как они молча сидят за столиком в ресторане и даже ни разу не улыбнутся друг другу. Каждый игнорирует другого, хорошо еще, если между ними нет открытой вражды. Почему же они вместе? По привычке, из уважения к правилам приличия, из некоего семейного конформизма, из невозможности подыскать раздельные квартиры, из неумения жить самостоятельно. Это жалкие супружеские пары.

Вторая разновидность несколько лучше. Ее образуют мужья и жены, которые не питают (или больше не питают) друг к другу настоящей любви, но остаются верными друзьями. Долгие годы мирного сосуществования убедили каждого из них, что, хотя партнера и не назовешь ни нежным, ни обаятельным, он обладает другими важными качествами. На него можно положиться, у него покладистый характер, все эти годы он прощал чужие грехи и умел сделать так, чтобы прощали его собственные. Пары такого рода иногда объединяют совместно достигнутые успехи, любовь к детям и внукам. Присутствие близкого человека спасает таких супругов от одиночества, прочные узы связывают их с окружающим миром.

Третья, достойная восхищения разновидность — это счастливые пожилые супруги. Самое трудное в браке — уметь перейти от любви к дружбе, не жертвуя при этом любовью. Тут нет ничего невозможного. Жаркое пламя желания иногда долго не угасает, но у супругов, по-настоящему любящих друг друга, «эта чудесная шелковая ткань с роскошными цветными узорами подбита другою, более простой, но такого чистого и редкостного тона, что хочется предпочесть изнанку лицевой стороне». В таком супружестве царит взаимное доверие, тем более полное, что оно зиждется на доскональном знании спутника жизни и такой прочной привязанности, что она позволяет заранее угадывать все душевные движения любимого существа.

Таким супругам скука не страшна. Муж предпочитает общество жены обществу более молодой и красивой женщины; и это обоюдно. Почему? Потому что каждый из них настолько хорошо знает, что именно может заинтересовать другого, потому что у обоих вкусы настолько совпадают, что беседа между ними никогда не замирает. Прогулка вдвоем ныне для них так же дорога, как в свое время им были дороги часы любовных свиданий, этих прелюдий к их свадебному маршу. Каждый знает, что другой не только поймет его, но заранее обо всем догадается. В одно и то же время оба думают об одних и тех же вещах. Каждый просто физически страдает из-за нравственных переживаний другого.

Какое чудо встретить мужчину (или женщину), который ни разу в жизни не разочаровал и не обманул вас!

Когда пожилая супружеская пара преодолевает, не потерпев при этом крушения, море, вспененное демоном полудня, она вступает в тихую гавань, где царит блаженный покой. Нет ничего чудеснее безмятежности этих брачных союзов. И лишь мысль о смерти омрачает гармонию любви. В страстной привязанности друг к другу заложен высокий смысл, но она чревата опасностью, ибо, когда речь идет о жизни дорогого нам существа, все ставится на карту. А ведь человек так хрупок! Но даже смерть бессильна перед большой любовью. Сладостным утешением наполняются часы скорби и одиночества, когда в памяти встают ничем не замутненные воспоминания. Более того, пожилые супружеские пары, которые счастливо прожили свой век, еще долго живут в памяти тех, кто их знал, любил и восхищался ими.

Вы, пожалуй, скажете: «Бог мой, зачем вы рассказываете о пожилых супружеских парах мне, молодой женщине?» Затем, что не грех готовить себя к будущему, пусть даже очень отдаленному. А также потому, что это воскресенье было таким печальным. Легкий парижский туман, прозрачный, синеватый и зыбкий, окутывал под нашими окнами деревья Булонского леса, уже облаченные в покровы осеннего увядания. Прощайте.

Так где же счастье?

Вы написали мне, дорогая, резкое и даже чуть жестокое письмо. «Я была немного раздражена, — пишете вы мне, — вашим письмом об оптимизме. Может ли здравомыслящий человек быть оптимистом в этом шатком мире? Возможно, вы и считаете себя счастливым, но на самом деле, говорю я вам, вы так же несчастны, как и все. Подумайте только, сначала вас ни с того ни с сего швырнули на шар, состоящий из суши и воды, который вертится во тьме, и после определенного, точно рассчитанного числа оборотов на земной орбите вы должны умереть. Можно ли, зная это, оставаться невозмутимым и довольным? Вы утверждаете, будто достаточно преуспели в жизни и все ваши скромные чаяния исполнились. Мой бедный друг, вам хочется этому верить, но вы не хуже меня знаете, что юношеские мечты возносили вас гораздо выше. Вы уверяете, что ваша жена нравится вам больше других женщин и что вы обрели счастье в браке? Полноте! Немного откровенности! Слишком зелен этот виноград. Сознайтесь, что порою вы жалеете о тех увлечениях, которых лишены, сохраняя супружескую верность. Постойте-ка, у столь милого вам Виктора Гюго есть превосходное стихотворение, озаглавленное: «Так где же счастье?» Из него явствует, что ваше мнимое счастье — всего лишь длинная вереница невзгод:

Мы по земной стезе проходим все мрачнее: Как колыбель светла! Могила — мглы чернее!.. Едва мы родились, пред нами — скорбный путь. Взрослеем, и нам жаль, что детства не вернуть, На старости грустим, что молодость проходит, Встречаем смерть, скорбя, что жизнь навек уходит!.. Так где же счастье, где? — я вопрошал. — Слепец! Тебе ведь дал его небесный наш отец!

Да, вам его даровали, это счастье, но оно всего лишь грандиозный обман, ложь, которая продолжается до тех пор, пока мы совершаем свой короткий и бесплодный путь по земле…»

Сегодня вы очень мрачно настроены, querida; должно быть, вы начитались зловещих книг. В чем вы меня укоряете? В том, будто я закрываю глаза на мое, как вы выражаетесь, жалкое существование? В том, что я сам себя обманываю? Что вы хотите этим сказать? Забывать о тяготах человеческого существования, стараться не сосредоточивать на них все свои помыслы, выдвигать на первый план самое отрадное в скромных радостях повседневной жизни — первые ласки, первые проявления нежности, обручение, медовый месяц, радостное сознание, что дети взрослеют на твоих глазах, безмятежную старость — не значит обманывать себя. Это значит совершать мужественное усилие над самим собой и принимать жизнь такой, какая она есть. Я согласен с тем, что жизнь не может быть абсолютно счастливой, но в большей мере она может быть такой, и это зависит только от нас самих. Счастье не во внешних событиях. Оно — в сердцах тех, кого они затрагивают. Верить в счастье так, как верю я, значит сделать его истинным, ибо счастье — это вера в него. «Так где же счастье?» Оно рядом с каждым из нас. Оно совсем простое, совсем обычное и не может быть ложью, потому что оно — состояние души.

Если мне тепло, стало быть, мне тепло, это — факт. Сколько бы вы мне ни говорили: «Вы сами себя обманываете, вы ошибаетесь, думая, что вам тепло», мне это совершенно безразлично. «Я доволен не оттого, что мне стало тепло, — говорил Спиноза, — а мне стало тепло, оттого что я доволен». Если я люблю свою жену и чувствую себя очень счастливым с нею, я действительно счастлив. Вы мне скажете: «Это не может длиться долго. Всякая любовь приедается, разбивается, забывается. Есть много женщин моложе и красивее вашей жены». Какое мне до того дело. Я не испытываю тяги к молодым. Что вы можете на это возразить? Счастье и ложь не могут сосуществовать, ибо в тот день, когда счастье будет признано ложью, оно перестанет быть счастьем. Что и требовалось доказать, querida. Читайте «Разговор о счастье» Алена, берегитесь чересчур мрачных романов и наслаждайтесь этим чудесным летом. Прощайте.

О воспитании детей

Каникулы вот-вот закончатся, и вы просите у меня, дорогая, советов относительно воспитания детей. Они у вас еще совсем малыши, но я полагаю, что с самого раннего возраста в школе их будут воспитывать лучше, нежели в семье. Любящие отец и мать чересчур хорошо все «понимают» и потому прощают детям слабости, извиняют лень. Они стремятся скорее утешать, чем исправлять. Школа беспристрастна и строга, как сама жизнь. Там царит равенство, и, если очаровательная девчушка, боготворимая родными, провалится на экзамене при переходе в следующий класс, она должна будет остаться на второй год или уйти из этой школы. Таков закон коллежа, и он разумен. Не нужно от избытка любви создавать у детей впечатление, что слезы и поцелуи без следа изглаживают проступки, что жизнь легка и что всесильная семья все уладит. Жизнь — это борьба, и готовиться к ней нужно с детства. Товарищи воспитывают гораздо лучше, чем родители, ибо им не свойственна жалость.

Не стремитесь свести воспитание к веренице удовольствий. Лишь усилие закаляет ум. Нужно, чтобы ваш сын давал себе труд вникать в прочитанное, в противном случае его внимание будет рассеиваться и постоянно отвлекаться на посторонние предметы. Сразу же приобщайте его к великим писателям. Мать Пруста побуждала его читать романы Жорж Санд и Диккенса; в итоге появился Марсель Пруст. Побуждайте своих детей заучивать наизусть прекрасные стихи: Корнеля, Лафонтена, Гюго. Сперва смысл многих слов от них ускользнет, но уже очень скоро их собственный запас слов увеличится. Чудесная музыка этих стихов воспитает в них тягу к возвышенному. Вдумайтесь в глубокий смысл слова воспитывать[9]. Воспитывать ребенка — значит делать его ум и нрав возвышеннее, значит вести его к нравственным вершинам. Для этого нужны проводники, привыкшие к большим высотам, иначе говоря, поэты. А как признательны вам будут позднее дети за то, что вы так хорошо оснастили их память! Помню, каким утешением служили для меня «внутренние вечера поэзии» в пору величайших бедствий 1940 года.

Обучите ваших детей одному или даже нескольким ремеслам. Никто не знает, каким станет мир завтра, но всегда будут нужны люди, умеющие работать руками. Ваши дети будут жить в окружении техники — нужно, чтобы они понимали в ней толк, были с ней на короткой ноге. Машины очень дурно обходятся с теми, кто их не любит. Ныне каждый мальчишка должен быть электриком, столяром, должен уметь отремонтировать радиоприемник. В противном случае он будет вечно зависеть от всякого мастерового.

Чудесное свойство отрочества состоит в том, что гибкий ум подростка легко овладевает и техническими навыками, и иностранными языками. Следует извлечь пользу из этого недолговечного качества. Позднее усвоить то же самое станет гораздо труднее. Но все-таки возможно. Когда-то давно я был знаком с англичанкой, мисс Гаррисон, которая до семидесяти лет преподавала греческий язык. Уйдя на покой, она решила изучить русский язык и преуспела в этом. Но это потребовало от нее немалого труда, в то время как ребенок овладевает языками играючи. Кроме того, он учит слова на слух, а потому усваивает безупречное произношение, тогда как взрослый, изучая язык «глазами», придает иностранным словам звучание своего собственного языка. Обучите своих сыновей по крайней мере английскому и испанскому — эти языки откроют им доступ к половине мира, затем добавьте латынь — она откроет им доступ к знанию.

Что еще пожелать вам? Всегда поступайте так, чтобы ваши дети достаточно уважали вас, но не боялись. Не навязывайте им тех добродетелей, которыми не обладаете сами. Ведь дети наблюдают за нами и делают выводы. Если они восторгаются вами так же, как я, все пойдет на лад. Вот, сударыня, мои наставления в связи с началом школьных занятий. А пустые забавы придется пока отложить. Прощайте.

Об отпусках и о любви

Любовь — а под этим я подразумеваю настоящее чувство, а не просто мимолетное увлечение, — возвышенная любовь требует досуга. В богатых и праздных слоях общества, скажем, при Версальском дворе или ближе к нам — в светском мирке из романов Пруста, — не было недостатка в досуге, и любовь цвела там круглый год. Но в мире, пережившем две мировые войны, где только для того, чтобы поддержать существование — свое и своих близких, — человеку приходится работать с утра до ночи, нет времени для неторопливых и волнующих романов.

Как вы думаете, многие ли семейные люди в наше время — в Париже или в других городах, — возвращаясь домой после трудного дня, расположены к любовной беседе? Многие ли мужчины располагают собой настолько, чтобы позволить себе, подобно героям Бурже или Мопассана, отправляться на свидание к возлюбленной между пятью и семью часами вечера?.. Пока я об этом раздумывал, в моем воображении возник образ плафона, украшенного аллегорическими картинами, как это делали художники прошлого: «Амур в ожидании поры отпусков». Толпа мужчин и женщин — все они рабы какого-нибудь дела — носится туда-сюда: кто на завод, кто в банк, кто в метро, кто в поезд, а в самом углу картины — Амур, печально опираясь на бесполезный колчан со стрелами, со вздохом перелистывает календарь: «Ах! Скорей бы июль, август!..»

В следующем зале можно увидеть другой плафон: «Амур в пору отпусков». На нем изображены сплошь влюбленные парочки: одни, раздевшись, лежат на залитом солнцем пляже, другие нежатся в траве или отдыхают в лесу, в тени деревьев, третьи, обнявшись, поднимаются по горной тропинке. А над всеми этими людьми, томящимися от страсти, парит довольный Эрот — стрелы у него уже на исходе, и потому череда маленьких купидонов следует за ним и не покладая рук обеспечивает его боеприпасами. И действительно, что делать во время отпуска, как не ухаживать за женщинами? Какое время более благоприятствует любви, чем то, когда у мужчин и у женщин нет более неотложных дел, а путешествия и курортная жизнь вовлекают их в праздничный водоворот, делающий возможным любые встречи?

Одиннадцать месяцев в году молодой человек, живущий, скажем, в Беллаке, видится только с девушками из Беллака. Он знает их с детства; быть может, и отыщется среди них женщина его мечты. Тогда все к лучшему в этом лучшем из городов. Но чаще этого не происходит. А вот отпуск позволяет ему завести знакомство хоть со всеми девушками из тридцати шести тысяч коммун Франции, и это при самых благоприятных для романтической любви обстоятельствах, когда к его услугам неограниченный досуг для неспешных признаний и возможность сладостного уединения в часы прогулок вдвоем. Для Дон Жуана отпуск — это начало «охоты»: донна Анна одна загорает на песчаном пляже, в то время как Командор ловит креветок или разоряется, играя в баккара. Для молодожена, влюбленного в свою жену, отпуск — это долгожданная пора, когда можно по-настоящему узнать ее.

Ибо у супругов есть две возможности провести отпуск: вместе и врозь. Провести отпуск вместе для счастливой пары — предел мечтаний. Наконец-то можно вдоволь наглядеться друг на друга, открыть истинный облик близкого человека, прежде скрытый заботами и усталостью. А главное — это новое обрамление, которое окружает любовь ореолом экзотики. Счастлив тот, кто может предложить своей жене провести две чудесные недели на фестивале музыки и поэзии: он обратит себе на пользу приятные эмоции, вызванные к жизни Моцартом или Мюссе. Но довольно и одной лишь природы. Океан — лучший из наперсников. А безмятежный покой и красота лугов и полей превратят супружескую любовь в идиллию. «На сене парочка лежит, за нею солнышко следит»… На природе горожане вновь приобщаются к молодости земли — и к своей собственной.

Проводить отпуск врозь следует только в том случае, если это необходимо в интересах детей либо для здоровья одного из супругов. Без сомнения, существуют дружные, любящие пары, которые не страшатся разлуки. В этом случае сердце во время вакаций — отнюдь не вакантное сердце. Оба слишком любят друг друга, чтобы поддаться преходящим соблазнам. И все же не следует забывать, что соблазны неизбежны и опасны. Красивой женщине, проводящей отпуск в одиночестве и ставшей предметом домогательства холостяков или браконьерства женатых мужчин, гораздо труднее уберечься в курортном местечке где-нибудь у моря, чем у себя дома в небольшом городке, где за каждым ее шагом следят члены семьи и кумушки, сидящие в засаде за прикрытыми ставнями. На отдыхе кумушек тоже хватает, и они также не дремлют: любой скандал — их утешение в старости. Но ведь это — незнакомые кумушки. И пересуды их мало кого трогают. Таким образом, тормоз общественного мнения на курорте не столь эффективен. К тому же одиночество — состояние неестественное, и скука начинает играть роль сводника. «Разве что любовная интрижка, — говорит Гете, — может примирить нас с невыносимой скукой курортного городка». Ну а любовная интрижка быстро становится любовью, если люди видятся с утра до вечера.

Так что короткая разлука, в которой есть своя прелесть, чревата опасностями. Если еще до отпуска брак был изрядно расшатан, эта опасность не имеет особой важности. Если же брак был счастливым, летний эпизод будет весьма досадной помехой в отношениях супругов. Стоимость первой аварии в любви не измерить деньгами — она стоит счастья. Одно из средств не разлучаться и в разлуке — поддерживать общение длинными и нежными письмами, посылая их каждый день. Мне скажут, что ныне вообще стали писать гораздо реже, а главное, уменьшилось число любовных посланий. Я в этом не уверен. Если же это так, то сие весьма прискорбно. В письме можно излить столько чудесных и нежных чувств, которые стыдливость мешает выразить, когда предмет любви находится рядом. Письма позволяют также объясниться без ссоры. «Но зато и без примирения», — говорит мне молодая женщина, которая читает эти строки, склонившись над моим плечом. Но почему? Примирение состоится при встрече. «Очарование переписки — это выдумка писателя», — настаивает она. Я так не думаю. Все любовные письма прекрасны в глазах тех мужчин или женщин, к которым они обращены. Их стиль — это тот человек (мужчина или женщина), которого любишь, querida. Прощайте.

Две различные манеры любить

Однажды Виктор Гюго, когда в его присутствии заговорили о жизни и о том, что в ней по-настоящему важно, сказал, что, по его мнению, поистине дорога не слава, не состояние, не талант, но возможность любить и быть любимым. И он был прав. Ничто не имеет для нас цены, если этого нельзя разделить с тем, кто любит нас, любит от всего сердца; однако и эта любовь принесет нам мало радости, если мы не отвечаем на нее взаимностью. Нет необходимости, чтобы любящих нас людей было очень много. Я всегда полагал, что можно чувствовать себя счастливым в самом маленьком городке, даже в каком-нибудь оазисе в Сахаре, если там с тобой будут два или три преданных друга. И наоборот, глава государства или прославленный артист вряд ли могут познать счастье, если возле них нет хотя бы одного живого существа, в присутствии которого можно сбросить маску. Потому-то так огромна роль, которую играли в жизни выдающихся людей наперсники, жены, возлюбленные. «Я так одинок», — жаловался мне один известный всему миру человек, окруженный целой свитой. Любовь — сыновняя, супружеская или рожденная дружбой — разбивает оковы одиночества.

Однако существуют две различные манеры любить. Первая — когда любят для себя, иначе говоря, испытывают привязанность к другим людям за то, что вам дает их любовь. Встречаются женщины, которые весьма искренне любят мужа, ибо он создает вокруг них атмосферу надежности, окружает их заботой и приносит им радость, но любят они его только потому, что не представляют себе, как бы они обходились без него. Он им необходим; он печется об их счастье и о счастье их детей; он — средоточие их жизни. Но его собственная жизнь занимает их очень мало; они не задаются вопросом о том, есть ли у него иные желания, иные нужды; они находят естественным, что он тратит свой короткий век, устраивая их счастье.

Мужей и любовников такого рода также хватает; они любят женщину за то, что она им дает, и никогда даже не пытаются заглянуть ей в душу. Дети почти всегда любят своих родителей именно так. Отец для них — это тот, на кого всегда можно положиться; мать — неизменно снисходительная советчица. Но многие ли дети всерьез озабочены тем, как облегчить бремя родительских забот? Вот что я именую любовью для себя.

Любить другого ради него самого — значит думать не о том, чтó от него получаешь, но о том, чтó ему даешь. Для этого надо так тесно связать свою жизнь с его жизнью, так полно разделять его чувства, чтобы его счастье стало и вашим. Не думайте, что такая любовь редка. Многие родители больше радуются успехам детей, нежели своим собственным. Я знал множество супружеских пар, где муж и жена жили друг для друга. Есть много примеров самой возвышенной дружбы. Бальзак описал подобную дружбу в «Кузене Понсе» и в «Обедне безбожника». В подлинной дружбе куда больше заботливости, нежели требовательности. Вот что я именую любовью ради других.

Важное свойство бескорыстной любви в том, что она приносит больше счастья, нежели любовь или привязанность для себя. Отчего? Оттого что человек так создан: забывая о себе, он скорее обретает счастье. До тех пор пока думаешь только о себе, живешь во власти сомнений и неудовлетворенности, постоянно размышляешь: «Достиг ли я в жизни всего, чего мог? Какая оплошность привела меня к тому положению, в каком я нахожусь? Что обо мне думают? Любят ли меня?» Как только другой (или другая) сделался средоточием твоей жизни, все становится на свои места. В чем наш долг? Составить счастье того, кого любишь. С этой минуты жизнь наполняется смыслом, и этот смысл отныне становится ее сердцевиной. Невыразимое блаженство, даруемое верой, увы, доступно не всем. Но и земные привязанности сладостны и драгоценны. Прощайте.

О бесплодном раскаянии

На днях я посмотрел фильм, который меня взволновал. Это незамысловатая история пожилой супружеской пары, которая разорилась и оказалась на иждивении у своих детей. Герои фильма, судя по всему, очень славные люди, их дети — ничуть не хуже других детей. Но все складывается прескверно. Старшее поколение осложняет жизнь молодых. Добрые отношения со временем портятся. У родителей не хватает такта, у детей — терпения. Зятья и невестки отказываются дольше выносить присутствие стариков, с которыми они не связаны кровными узами. Наконец мать отправляют в дом для престарелых. Там она и умрет.

Выходя из кинотеатра, я думал об угрызениях совести, которые непременно, можете не сомневаться, будут мучить детей после того, как родители умрут. Пока близкие нам люди живы, мы обращаемся с ними неровно — то со вниманием, то с невольным раздражением. Мы любим их, но их недостатки нам надоедают и нередко затрудняют жизнь. У нас есть свои прихоти и желания, и, если нам становится очевидно, что они идут вразрез с желаниями тех, кто нас любит, мы вступаем в сделку со своей совестью. «Разумеется, — говорим мы себе, — он (или она) будет страдать, но не могу же я постоянно приносить себя в жертву. К тому же я заглажу эту пустяковую обиду, выказав в другой раз побольше нежности».

Строя подобные расчеты, мы упускаем из виду смерть. Но она является в свой срок, и уже ничего не исправить. Тогда-то и наступает время раскаяния. Смерть заставляет нас забыть слабости тех, кто ушел навсегда, оставив нам только запоздалые сожаления. Теперь, когда мы навсегда лишены возможности видеть своих близких, те их поступки и речи, которые прежде казались нам надоедливыми или нелепыми, приобретают особую трогательность и навевают грусть. Мы начинаем думать о том, что могло бы растрогать и успокоить ушедших навеки и не потребовало бы от нас почти никаких усилий. «Ободрить ласковым словом, забежать на несколько минут, позвонить, черкнуть пару строк — и отец целый день светился бы радостью, — думает облаченный в траурное платье сын. — Я же лишал его этого, чтобы побыть несколько лишних мгновений с женщиной, которой мое присутствие осточертело. На все хватало времени: и начальникам писать, и приятелям, но я не мог выкроить время, чтобы написать своему отцу. А между тем я любил его всей душой…»

Я нисколько не удивляюсь, когда читаю о том, что дикари, как и первобытные люди, боятся мертвецов и, стремясь их умиротворить, приносят им жертвы. Это правда, что покойники возвращаются в снах и терзают живых, если те в свое время сделали их жизнь несчастной. Перечитайте в связи с этим «Театральную историю» — один из самых превосходных романов Анатоля Франса — или признание, сделанное Шатобрианом после кончины госпожи де Дюра, на преданную дружбу которой он нередко отвечал холодностью и едва скрытым раздражением: «С той поры, как я потерял эту великодушную особу… я не перестаю, оплакивая ее, укорять себя в непостоянстве, которое нередко удручало преданное мне сердце. Будем же хорошенько следить за собой! Не станем забывать, что, испытывая глубокую привязанность к нашим близким, за которых мы готовы отдать свою жизнь, мы тем не менее способны отравлять их существование. Когда наши друзья уже сошли в могилу, как можем мы искупить свою вину перед ними? Могут ли наши бесплодные сожаления, наше запоздалое раскаяние стать лекарством против тех горестей, которые мы им принесли? Они предпочли бы при жизни увидеть нашу улыбку, чем потоки наших слез после их смерти».

Не будем же отказывать живым в той нежности, которую, терзаясь угрызениями совести, тщетно предложим их тени. Помните об этом, querida, и если нам суждена встреча, то не уготовляйте себе бесплодного раскаяния, огорчая такого старика, как я. Прощайте.

Человек, который захотел стать королем

Киплинг написал превосходный рассказ под названием «Человек, который захотел стать королем». Это история ирландского авантюриста, бравого и чертовски храброго солдата, который задался целью стать королем в какой-нибудь мало кому известной стране, которую Киплинг назвал Кафиристаном. Заметьте, что мысль эта не так уж безрассудна, если вспомнить о существовании полудиких народов и о том, что английский путешественник Брук не так давно сделался раджой Саравака.

Сначала все происходит так, как того хотел герой. Меткостью своей стрельбы он поражает, устрашает и подчиняет себе горцев, которые никогда в жизни не видали ружья. Едва став властелином одного поселения, он подбивает его обитателей развязать войну и, будучи опытным унтер-офицером, создает непобедимое войско. Мало-помалу власть его растет, местные жители считают его богом, подчиняются и поклоняются ему. Вскоре он уже, как и мечтал, король, владеющий обширной территорией.

Он бы и остался королем, если бы его не ввели в искушение местные женщины. А почему бы королю, думает он, не жениться? Он уведомляет о своем желании жрецов. Они только покачивают головами: «Может ли бог сочетаться браком с дщерью человеческой?» Но выбор короля уже сделан, местная красавица станет его женой. После брачной церемонии он пытается обнять и поцеловать ее. Насмерть перепуганная девица кусает его, брызжет кровь. Это повод к восстанию. «Ты не бог, ты всего лишь человек!» И подданные сбрасывают его в пропасть.

Это старая история, старая, как род людской; первый ее набросок мы находим в притче о Самсоне и Далиле. Нет ничего удивительного в том, что этот древний миф так долговечен, ибо он в высшей степени правдив. Человек, стремящийся повелевать другими, должен отказаться от простых радостей жизни. Вождь, как бы это ни казалось ему трудным, нуждается в целомудрии и аскетизме. Людям нравится тот, кто разделяет их забавы, но они редко уважают такого человека.