Мертвая комната

– О нет, нет! – проговорил доктор, сел в экипаж и приказал ехать в «Голову тигра».

У него был вид человека, который сделал все, что от него ожидали. Он утешался мыслью, что к своим весьма неполным сведениям о миссис Джазеф может прибавить достоверное известие – она уехала в Корнуолл.

Книга IV

Глава I

Заговор против тайны

Вечером следующего дня дилижанс, следовавший через Корнуолл до Труро, высадил в месте назначения трех пассажиров: пожилого джентльмена, его дочь и даму под вуалью, в которой читатель легко бы узнал таинственную миссис Джазеф.

Отец и дочь забрали багаж и отправились в гостиницу, а миссис Джазеф стояла на тротуаре в нерешительности и, казалось, не знала, что делать дальше. Заметив это, служащий вокзала подошел к ней, спросив, не может ли он чем-нибудь ей услужить. Она недоверчиво посмотрела на него, затем, видимо, опомнившись, поблагодарила за доброту и спросила, путая слова и волнуясь, что показалось кучеру очень необычным, можно ли ей оставить на некоторое время багаж в конторе дилижансов.

Получив разрешение, она оставила чемодан и пошла по главной улице, вскоре повернув за угол. Оглянувшись и удостоверившись, что за ней никто не следит, она торопливо прошла несколько шагов и снова остановилась перед магазином, где продавались книжные шкафы, тумбы, ящики для бумаг и письменные столы. Посмотрев внимательно на вывеску – «Бухман. Краснодеревщик» – она заглянула в витрину. За прилавком сидел мужчина средних лет с веселым лицом и полировал кусок розового дерева, оживленно кивая через равные промежутки времени, словно напевал какую-то мелодию. Убедившись, что в магазине нет покупателей, миссис Джазеф вошла.

Как только она оказалась внутри, ей стало ясно, что веселый человек за прилавком кивал в такт музыкальной шкатулке, а не своему пению. Чистые звонкие ноты доносились из-за прилавка, а мелодия, которую играла шкатулка, была прекрасной арией из «Дон Жуана» Моцарта.

– Мистер Бухман на месте? – спросила она.

– Да, мэм, – ответил мужчина, улыбаясь. – Вы же слышите музыку. Если музыкальная шкатулка мистера Бухмана играет мелодию, значит, сам мистер Бухман где-то рядом. Вы желаете его видеть, мэм?

– Он один?

– Совершенно один. Как вас представить?

Миссис Джазеф хотела назвать свое имя, но заколебалась и ничего не сказала. Мужчина же с неожиданной деликатностью не стал повторять вопрос, а сразу же открыл дверь и впустил посетительницу в кабинет мистера Бухмана.

Это была маленькая комната, стены которой были оклеены ярко-зелеными обоями, над камином висела большая сушеная рыба, на стене напротив – две пенковые трубки, а посередине стоял аккуратный круглый стол. На столе стояли чайные приборы, хлеб, масло, горшочек с вареньем и музыкальная шкатулка в причудливом старомодном футляре. А у стола сидел маленький, розоволицый светловолосый старичок, который вскочил, когда открыли дверь, с видом крайнего замешательства и коснулся верхушки музыкальной шкатулки, чтобы она перестала играть, как только мелодия дойдет до конца.

– С вами хочет поговорить дама, сэр, – сказал веселый продавец. – Это мистер Бухман, мэм, – добавил он чуть тише, увидев, что миссис Джазеф остановилась на пороге в явном замешательстве.

– Присядьте, пожалуйста, мэм, – сказал господин Бухман, когда продавец закрыл дверь и вернулся за прилавок. – Извините за музыку, она сейчас прекратится. – Говорил он с акцентом, но при этом совершенно свободно.

– Неужели я так изменилась? – спросила миссис Джазеф, подходя к нему. – Неужели ты не узнаешь меня, дядя Джозеф?

– Gott im Himmel! Das ist ihre Stimme![3] Это ты, Сара Лисон! – воскликнул старик, подбежав к гостье так проворно, словно он снова был мальчиком, взял ее за обе руки и поцеловал в щеку. Хотя его племянница была не выше среднего женского роста, дядя Джозеф был настолько невысок, что ему пришлось встать на цыпочки, чтобы обнять ее. – Наконец-то Сара вспомнила о своем старом дяде! Сколько лет мы уже не виделись! Наконец-то Сара Лисон опять у дяди Джозефа!

– Сара, да, но только не Лисон, – сказала миссис Джазеф, сложив свои дрожащие руки и смущенно глядя в землю.

– А! Du bist verheiratet?[4] – весело спросил мистер Бухман. – Конечно же, замужем! Расскажи мне все о своем муже.

– Он умер. Умер и прощен, – последние три слова она почти что прошептала.

– Бедное дитя! Тогда оставим это, Сара. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Не будем говорить о наших проблемах – по крайней мере, пока. Не хочешь ли чаю? Хочешь? Хорошо, сейчас будем пить чай. Ты, кажется, устала? Ты очень бледна, Сара. И выглядишь старше, чем должна бы. Нет, я не это имел в виду, я не хотел показаться грубым. Я узнал тебя по твоему голосу, дитя мое, по голосу, который, как всегда говорил твой бедный дядя Макс, сделал бы тебе состояние, если бы ты только научилась петь. А вот и шкатулка Макса. Прошу тебя, не смотри с такой тоской. Разве ты забыла шкатулку, которую божественный Моцарт лично подарил моему брату, когда Макс был еще мальчиком в музыкальной школе в Вене? Послушай! Я заведу мелодию еще раз. Это ария из оперы Моцарта! Ах, как это прекрасно! Твой дядя Макс говаривал, что в этой арии вся прелесть музыки, весь гений Моцарта. Я ничего не знаю о музыке, но у меня есть уши и сердце, и они говорят мне, что это правда.

Произнеся эти слова с обильной жестикуляцией и удивительной пылкостью, господин Бухман налил племяннице чашку чая, тщательно размешал его. Когда он приблизился к Саре, то заметил, что в ее глазах стоят слезы, и она пытается незаметно достать из кармана носовой платок.

– Не обращайте на меня внимания, – сказала она, видя, как опечалилось лицо старика, когда он посмотрел на нее, – и не считайте меня забывчивой или неблагодарной, дядя Джозеф. Я помню шкатулку и дядю Макса. Помню все, чем вы интересовались, когда я была моложе и счастливее, чем сейчас. Когда я видела вас в последний раз, я пришла к вам с бедой, и сейчас я снова в беде. Я не писала вам столько лет, но моя жизнь была очень печальной, и я думала, что не имею права перекладывать бремя своей печали на чужие плечи.

– Моцарт может подождать. – Дядя Джозеф покачал головой и остановил шкатулку. – Послушай, Сара. Слушай и пей чай, потом скажешь мне, прав ли я или нет. Что сказал тебе я, Джозеф Бухман, когда ты первый раз пришла ко мне в этот же дом четырнадцать, пятнадцать, а то и шестнадцать лет назад? Я сказал тебе тогда то же, что говорю сейчас: «Печаль Сары – моя печаль, и радость Сары – моя радость». И если бы кто-нибудь спросил меня, почему так, я бы назвал три причины. – Он остановился, чтобы привлечь внимание племянницы к чаю, постучав ложкой по краю чашки. – Во-первых, ты ребенок моей сестры, плоть от ее плоти, кровь от ее крови, а, следовательно, и от моей. Во-вторых, моя сестра, мой брат, я сам, мы всем обязаны твоему отцу, доброму англичанину. Друзья твоего отца кричали: «Фу! Агата Бухман бедна, Агата Бухман иностранка!» Но твой отец любил Агату Бухман и женился на ней, несмотря на их «фу». Друзья твоего отца кричали: «Фу! У Агаты Бухман брат-музыкант, вечно толкует о Моцарте, а не может достать себе кусок хлеба!» Твой отец сказал: «Хорошо! Мне нравятся его слова и его игра, и я найду людей для его обучения, и пока у меня на кухне есть хлеб, у него тоже будет хлеб». Друзья твоего отца снова кричали: «Фу, фу! У Агаты Бухман есть второй брат, маленький дурак, который только и слушает болтовню другого, да повторяет “Аминь!” Запри от него все двери, не подпускай близко к своему дому!» Твой отец сказал: «Нет! В этой глупой голове вовсе не глупый мозг! Он может резать по дереву и полировать его. Помогу ему немного в начале, а потом он сам себе поможет». Теперь их уже нет! Твой отец, твоя мать, дядя Макс – все они ушли. Остался только твой глупый дядя Джозеф, который с благодарностью их вспоминает и будет их всегда помнить до гробовой доски! Вот почему твое горе – мое горе, твоя радость – моя радость.

Он снова остановился, чтобы сдуть пылинку с музыкальной шкатулки. Его племянница попыталась заговорить, но он поднял руку и предостерегающе покачал указательным пальцем.

– Нет, подожди! Мое дело говорить, а твое – пить чай. Разве я уже назвал третью причину? Ты прячешь глаза, значит, знаешь ее, дитя мое! Когда я женился и жена моя умерла, оставив мне маленького Джозефа, и когда маленький Джозеф заболел, кто ухаживал за ним, кто лелеял его день и ночь? Чьи маленькие ручки качали его? Чьи светлые глазки, не утомляясь, глядели на него? Кто часами держал перед ним эту шкатулку, да, именно этот ящик, до которого сам Моцарт дотрагивался своими священными руками? Кто пришел к дяде Джозефу, когда бедный мальчик умер, и, став на колени у его ног, сказал: «О, тише! Тише! Мальчик ушел туда, где играет лучшая музыка, где болезнь и печаль больше не коснутся его.»? Кто? Ах, Сара! Ты не можешь забыть те дни; ты не можешь забыть то давнее время! Когда беда горька, а ноша тяжела, это жестокость по отношению к дяде Джозефу – держаться в стороне; это доброта по отношению к нему – приехать сюда.

Воспоминания, вызванные дядей, нашли путь к сердцу Сары. Она не могла ответить ему, могла только протянуть руку. Дядя Джозеф наклонился, с причудливой галантностью, и поцеловал ее, затем снова вернулся на свое место у музыкальной шкатулки.

– Теперь мы помолчим и послушаем, что сыграет нам эта шкатулка – шкатулка Моцарта, Макса, маленького Джозефа.

Приведя в движение крошечный механизм, он сел за стол и молчал, пока мелодия не прозвучала дважды. Затем, заметив, что племянница выглядит спокойнее, он снова заговорил:

– Скажи мне, Сара, в чем причина твоей печали? Ты горюешь о муже?

– Я горюю о том, что встретила его. Горюю, что вышла за него замуж. Теперь, когда он умер, я не могу горевать – я могу только простить его.

– Простить? Какой у тебя был странный взгляд, Сара, когда ты сказала эти слова! Скажи мне…

– Дядя Джозеф! Я сказала тебе, что мой муж умер, и что я простила его.

– Простила? Значит, он был с тобой жесток? Да, понимаю! Это было в конце, Сара. Ну, а что было в начале? Ты его любила?

Сара покраснела и отвернулась.

– Тяжело и унизительно признаваться в этом, – прошептала она, не поднимая глаз, – но не могу не сказать тебе правду, дядя Джозеф. Я не любила своего мужа. Я не любила ни одного мужчину.

– И однако ж вышла за него? Но нет, я не должен упрекать тебя за то. Ты была бедна и беспомощна. Ты вышла замуж, хотя тебе следовало возвратиться к дяде. Я только жалею, что ты не поступила таким образом.

Сара опять безмолвно протянула к старику руку.

– Это правда, я была бедна, – сказала она, оглядываясь в замешательстве и с трудом выговаривая слова. – Но вы так добры, что я не могу принять это оправдание. Я вышла за него не потому, что была бедна, а… – Она замолчала, сцепила руки и отодвинула стул дальше от стола.

– Так! Так! – Старик заметил ее замешательство. – Мы больше не будем об этом говорить.

– Я не могу оправдываться ни любовью, ни бедностью, – продолжала Сара, делая над собой страшное усилие. – Я согласилась выйти за него, потому что не имела силы сказать «нет». Проклятие слабости и страха преследует меня всю жизнь. Я сказала ему «нет» один раз, а потом второй раз. О, дядя, если бы я могла сказать это в третий раз! Но он преследовал меня, пугал меня и уничтожал во мне остатки воли. Я говорила то, что он хотел, и шла туда, куда он меня вел. Нет, не подходи ко мне, дядя Джозеф, не говори мне ничего! Его уж нет, он умер. Я получила освобождение, а он получил прощение! О, если бы я только могла уйти и спрятаться где-нибудь! Мне кажется, все люди смотрят на меня; все слова, кажется, угрожают мне. Мое сердце изнывает с тех пор, как я была молода; и за все эти долгие, долгие годы оно не получало никакого отдыха. Ох, тише! Продавец в лавке… Я забыла про него. Он услышит нас, давайте говорить шепотом. Почему я так разозлилась? Я всегда ошибаюсь. О боже! Я ошибаюсь, когда говорю; я ошибаюсь, когда ничего не говорю; куда бы я ни пошла и что бы я ни делала, я не похожа на других людей. Кажется, мой разум остался разумом маленького ребенка. Ох! Продавец что-то зашумел – он меня слышал? О, дядя Джозеф! Как ты думаешь, он меня слышал?

Дядя Джозеф, взволнованный так же, как его племянница, заверил ее, что дверь прочная, что сидит продавец на некотором расстоянии, и что, даже если он слышит голоса в кабинете, он не может различить каких-либо слов.

– Вы уверены в этом? – прошептала Сара. – Вы же не стали бы говорить это просто так? Теперь мы можем продолжить разговор. Только не о моей супружеской жизни: это похоронено и прошло. После нескольких лет страданий и печалей, я провела несколько спокойных лет в чужих домах, хозяева были добры ко мне, чего не сказать о других слугах. Вот что можно сказать о моей жизни. Беда, в которой я сейчас нахожусь, беда, которая привела меня к вам, уходит корнями дальше, чем те годы, о которых мы говорили, – уходит далеко, далеко, далеко назад, дядя Джозеф, к тому далекому дню, когда мы виделись в последний раз.

– Шестнадцать лет, – сказал старик недоверчиво. – Сара, это далекое прошлое.

– Да, ты помнишь, где я жила, и что случилось, когда…

– Когда ты тайком приехала ко мне и просила, чтоб я тебя спрятал. Это было вскоре после смерти той госпожи, которая жила далеко на западе в старом доме. Ты была тогда испугана, бледна, так же, как и сейчас.

– И все видят меня такой! Люди всегда думают, что я нервничаю, всегда жалеют меня, считая, что я больна.

Произнеся эти слова с внезапной горячностью, она поднесла к губам чашку с чаем и осушила ее содержимое одним махом.

– Еще чаю, дядя Джозеф, еще чаю.

– Он холодный, – сказал старик. – Подожди, я попрошу принести горячей воды.

– Нет! – воскликнула она, не давая ему подняться. – Я люблю холодный! Пусть никто больше не заходит – я не смогу говорить, если кто-то еще зайдет. – Она придвинула стул вплотную к креслу дяди и продолжила: – Ты не забыл, как я была напугана в то далекое время, но помнишь ли ты, почему я была напугана?

– Ты боялась, что за тобой следят, Сара. Я старею, но моя память остается молодой. Ты боялась своего господина, боялась, что он пошлет за тобой слуг. Ты убежала, ты не сказала ни слова никому – даже дяде Джозефу, даже мне.

– Я говорила тебе тогда, что госпожа, умирая, оставила мне тайну в письме, и я должна была это письмо отдать ее мужу. Я сказала тебе тогда, что спрятала его потому, что не в силах была передать его, потому что мне легче было умереть, нежели раскрыть эту тайну. Вот что я тебе сказала. Больше я ничего сказать не могла и не могу. Разве я не сказал, что моя госпожа заставила меня поклясться на Евангелии? Дядя, есть в комнате свечи, которые можно зажечь, не беспокоя никого?

– В шкафу есть свечи и спички. Но посмотри в окно, Сара. Сейчас только сумерки, еще не темно.

– Снаружи нет, но здесь темно.

– Где?

– Вот в том углу. Зажги свечу. Я не люблю темноту, когда она собирается в углах и ползет вдоль стен.

Дядя Джозеф зажег две свечи, поставил их на стол и, поглядев во все углы комнаты, сказал и шутливо, и печально:

– Ты боишься темноты, словно дитя.

Сара, казалось, не слышала его. Ее взгляд был прикован к углу комнаты, на который она указала за мгновение до этого. Когда старик вернулся на свое место рядом с ней, она не посмотрела на него, но положила свою руку на его и неожиданно сказала:

– Дядя, как ты думаешь, могут ли мертвые возвращаться с того света и следовать за живыми повсюду и видеть, что они делают?

Старик вздрогнул.

– Сара! Как ты можешь говорить такие вещи! Что за странный вопрос?

– Бывает ли с тобой, – продолжила Сара, по-прежнему не отрывая взгляда от угла и, казалось, не слыша дядю, – что ты пугаешься, сам не зная чего, и вдруг тебя обдает холодом с ног до головы, пробегает дрожь по спине, и волосы, кажется, вот-вот зашевелятся? Я чувствую это даже летом. Я чувствую, как будто чьи-то холодные влажные пальцы прикасаются ко мне. В Новом Завете сказано, что мертвые выйдут из гробов. Мертвые! А до того времени ведь они остаются в могилах, не могут выходить? Не правда ли?

Дядя Джозеф совершенно растерялся. Не говоря ни слова, он попытался отдернуть руку, которую она все еще держала; но единственным результатом этого усилия было то, что она крепче сжала пальцы и наклонилась вперед в своем кресле, чтобы еще пристальнее всмотреться в угол комнаты.

– За несколько минут до смерти моя госпожа заставила меня поклясться на Евангелии, что я никогда не уничтожу письма, и я его не уничтожила. Она заставила меня поклясться, что, оставляя дом, я не возьму его с собой, и я не взяла. Она хотела было заставить меня произнести и третью клятву – что я отдам письмо господину, – но смерть ей помешала. Но она мне грозила – с мертвенной бледностью на лбу и щеках, – она грозила мне прийти с того света, если я помешаю ее воле, а я помешала!

При этих словах она сделала отчаянный жест в ту сторону, куда были устремлены ее глаза.

– Покойтесь с миром, мистрис, покойтесь с миром! – прошептала она задыхаясь. – Разве мой господин жив? Покойтесь с миром, пока утонувшие не восстанут. Расскажешь ему тайну, когда море отдаст своих мертвецов.

– Сара! Сара! Что с тобой? – лепетал старик, дрожа всем телом. – Ты пугаешь меня, Сара!

Она медленно обернулась к нему и посмотрела взглядом, лишенными всякого выражения; глазами, которые, казалось, смотрели сквозь него на что-то потустороннее.

– Gott in Himmel! Что она видит? – говорил старик, беспокойно оглядываясь во все стороны. – Сара! Что с тобой? Ты больна? Ты в обмороке? Тебе плохо? Ты наяву видишь сон?

Он взял ее за обе руки. Почувствовав это внезапное прикосновение, Сара задрожала всем телом, но при этом посмотрела на старика осознанным взглядом и молча опустилась на стул.

– Слава богу! Пришла в себя, – проговорил дядя Джозеф.

– Пришла в себя? – рассеянно повторила Сара.

– Да, да, – ответил старик, стараясь ее успокоить. – Ты больна, Сара. Здесь есть хорошие доктора, завтра я приведу к тебе лучших.

– Не нужно мне докторов! Я их терпеть не могу. Они смотрят на меня с каким-то глупым любопытством, словно хотят что-нибудь найти во мне… Да, на чем я остановилась? Мне так много нужно сказать, но я столько страдала, дядя Джозеф, я так ужасно страдала, и эта тайна…

– Не говори о ней, – почти умоляющим голосом произнес старик, – не говори хотя бы сегодня!

– Почему?

– Потому что тебе опять сделается дурно, ты опять станешь смотреть в этот угол и видеть сны с открытыми глазами. Ты очень больна. Да, да, Сара, ты очень больна.

– Нет, я не больна! Ох, все твердят, что я больна? Дай мне сказать. Я затем и приехала, чтобы поговорить. Я не успокоюсь, пока не расскажу вам обо всем. – Она то краснела, то бледнела и явно смущалась, очевидно, осознав, что позволила себе слова и действия, которые было бы разумнее сдержать. – Не обращай внимания, если я говорю или выгляжу не так, как следовало бы. Я иногда забываюсь, сама того не замечая. Видимо, сейчас это и произошло. Это ничего не значит, дядя Джозеф, – ничего, правда.

Успокоив таким образом старика, она повернулась спиной к тому углу, с которого до этого не могла отвести глаз.

– Хорошо, хорошо. Вот это мне приятно слышать. Мы не будем говорить теперь о прошлом, потому что ты, пожалуй, опять забудешься. Лучше станем говорить о настоящем. Я так же хорошо помню прошлое, как и ты. Ты сомневаешься? Сейчас в двух-трех словах я расскажу тебе, что случилось шестнадцать лет назад. Ты оставила работу в старом доме, бежала ко мне, просила меня, чтоб я тебя спрятал, пока твой господин и его слуги искали тебя повсюду. Я просил тебя остаться у меня, но ты решилась навсегда уехать как можно дальше от Корнуолла. Вот и вся история твоих неприятностей. Оставь ее в прошлом и скажи мне, в чем причина твоей беды сейчас.

– Прошлая причина моей беды, дядя Джозеф, и нынешняя причина – одна и та же. Тайна…

– Что? Ты хочешь вернуться к этому разговору?

– Я должна!

– Но зачем?

– Затем, что тайна эта скрыта в письме…

– И что с того?

– Есть опасность, что его обнаружат. Шестнадцать лет оно пролежало спрятанным, и теперь, после столь долгого времени, появилась ужасная возможность, что оно вновь увидит свет. Единственный человек во всем мире, который никогда не должен был взглянуть на это письмо, – это тот человек, который, скорее всего, найдет его!

– Так, так! Уверена ли ты в этом, Сара? Откуда ты знаешь?

– Из ее собственных уст. Случай свел нас вместе…

– Нас? Что значит «нас»?

– Дядя, ты, конечно, помнишь, что капитан Тревертон, у которого я служила, жил в Портдженнской Башне?

– Я забыл его имя. Но это неважно – продолжай.

– Когда я оставила свое место, мисс Тревертон была пятилетней девочкой. Теперь она замужем. Такая красивая, такая умная! И такое милое, молодое и счастливое лицо! А еще у нее есть ребенок, такой же прекрасный, как она сама. О, дядя, если бы ты мог увидеть ее! Я бы многое отдала, лишь бы ты ее увидел!

Дядя Джозеф послал воздушный поцелуй и пожал плечами: первым действием он выразил почтение к красоте дамы, а вторым – смирение с несчастьем, что не может ее увидеть.

– Теперь ее фамилия Фрэнкленд, – продолжала Сара. – Конечно, это лучше, чем Тревертон. Муж, уверена в этом, страстно ее любит. Да разве и можно ее не любить?

– Так, так, это очень хорошо, – заметил старик, казавшийся озадаченным, – это очень хорошо, если муж любит свою жену. Но ты опять уходишь в какой-то лабиринт. К чему все эти разговоры о муже и жене? Честное слово, Сара, но твое объяснение ничего не объясняет – оно только размягчает мои мозги.

– Я должна рассказать о них. Портдженнская Башня принадлежит теперь ее мужу, и они собираются там жить.