Мистер Эндерби. Взгляд изнутри

– Бррбррпкррк.

– Самая удачная и лаконичная критика, какую мне доводилось слышать, – сказал Шем Макнамара.

У него было буревое ирландское лицо о двух подбородках, космы на голове и черная рубашка (чтобы сэкономить на стирке). Если Эндерби в своем повседневном одеянии поэта выглядел убого, то этот писатель смотрелся нищим бродягой, привыкшим спать в амбарах и продираться через изгороди. Усталые бледные лица других гостей (их Эндерби различал лишь смутно) задергались от смешков. И внезапно сам сэр Джордж как будто выдохся. Он слабо улыбнулся, нахмурился, открыл рот, будто от немой радости, снова нахмурился, сглотнул и сказал невпопад:

– И как раз по этой причине я с особым удовольствием награждаю нашего собрата-певца… э… э… Эндерби золотой медалью Гудби.

Эндерби встал под аплодисменты, достаточно громкие, чтобы заглушить три пулеметные очереди из кишечника.

– И чеком, – продолжил сэр Джордж с ностальгической тоской по нищете поэта, – который очень, очень мал, но, хочется надеяться, на месяц-другой избавит его от тягот.

Забрав свои трофеи, Эндерби пожал сколько-то рук, притворно поулыбался, потом снова сел.

– Речь! – потребовал кто-то.

Эндерби снова встал (на сей раз очередь прозвучала чуть глуше) и только тут сообразил, что понятия не имеет, что предписывает в таком случае этикет. Как обращаться к сэру Джорджу? А к собравшимся? Следует начать со слов «господин председатель»? А тут вообще есть председатель? А если председатель сэр Джордж, надо ли говорить что-то помимо «господин председатель»? Или просто сказать: «Сэр Джордж, леди и джентльмены»? Но тут он заметил в полумраке некоего человека, на груди которого поблескивала должностная цепь. Может, это глава какого-то муниципалитета или даже сам лорд-мэр Лондона. Что следует сказать? «Ваша честь»? К счастью, он вовремя углядел, что это какой-то холоп, отвечающий за вино. Как нервно улыбающийся Эол, с трудом сдерживая ветры, Эндерби громко и четко произнес:

– Сент-Джордж[9]. – Опять смешки. – И дракон, – пришлось теперь добавить ему. – Британский кимвал, – продолжал он, с ужасом глядя на представший перед ним неоновыми огнями на дальней стене орфографический ляп. – Британский кимвал, что позвякивает глухими басами, когда в нас нет ясности.

Ответом ему стало одобрительное ерзанье: речь Эндерби произнесет краткую и юмористическую.

– Как ее имеют или не имеют большинство из нас, – с отчаянием продолжил Эндерби. – По тому или иному вопросу. Включая меня.

Он увидел, как глаза у сэра Джорджа превращаются в черные дыры, точно это он, Эндерби, болтается на традиционной балке над трактиром.

– Ясность, – повторил почти в слезах Эндерби, – красное вино для заливающихся соловьем. А потому… – Он сам вылупился, придя в ужас от того, что вырывалось у него изо рта… – Я только рад отдать этот чек святому Георгию на нужды благотворительности. Что до золотой медали, он сам знает, что с ней делать.

Он готов был умереть от потрясения и конфуза от собственных слов, но его неостановимо, по убийственной инерции несло.

– Да, на сор повседневного мира труда, который наш собрат-певец Гудби так уместно не одобряет. А потому, – он словно бы перенесся в армию и читал солдатам лекцию о «Предназначении и образе жизни британцев», – мы с надеждой смотрим в будущее, когда мир сбросит черную тень и железная пята зла со шпорой свастики не будет больше попинать лицо простертой свободы, в будущее реальной демократии, честной платы за день честного труда, адекватного здравоохранения и толики мира, голубем витающего над закатными днями стариков. И с этими верой и устремлениями мы движемся вперед. – Он обнаружил, что не в состоянии остановиться. – Вперед к эпохе, когда мир освободится от тени угнетения.

Сэр Джордж поднялся и нетвердым шагом пошел к выходу.

– Ко дню честного труда, – слабым голосом повторил Эндерби, – за честную зарплату. Честную зарплату для всех, – с сомнением пробормотал он.

Сэр Джордж вышел за дверь.

– На это я уповаю, – с несчастным видом закончил Эндерби.

Собрание тут же забурлило. Двое поэтов разобиженно набросились на Эндерби.

– Если вам чертовы деньги не нужны, – сказал Шем Макнамара, – недурно было бы вспомнить, что другим нужны и даже очень. Включая меня, – издевательски повторил он слова самого Эндерби и дохнул на него луком, что было совершенно непостижимо, ведь лук в подаваемые блюда не входил.

– Я же не нарочно. – Эндерби чуть не плакал. – Сам не знаю, что плел.

– Погубить нас желаете? – спросил издатель Эндерби, едва не срываясь на визг в конце фразы. Это был смышленый молодой человек из Ньюпорта. – В хорошенькую вы калошу сели, приятель, это уж как пить дать!

Подошел и крепко взял Эндерби за лацканы человечек с усами, как у Киплинга, с такими же очечками-жуками и тяжелой цепочкой часов.

– Я Утесли, – объявил он. Короткими танцевальными шажками он потащил Эндерби прочь от стола, все еще крепко держа за лацкан. Утесли многократно покивал, перестал кивать, навострил ухо, удовлетворенно кивнул, а потом просто кивнул, пожевав губами. – Очень уж жилистая утка, – заметил Утесли. – Вы меня знаете. Я во всех антологиях. Так вот, Эндерби, скажите-ка мне, скажите со всей откровенностью, что вы в настоящее время поделываете?

– Просто пишу, сами знаете, как это бывает, – ответил Эндерби, пытаясь вспомнить, кто такой Утесли. С возрастающим беспокойством он слышал, как у него за спиной в мелких группках вспыхивают дебаты о его речи и ее последствиях для розничной книготорговли.

– Можно было бы предположить, – сказал Утесли, теребя лацканы костюма Арри, как коровье вымя, – рискнуть предположить, наверное, что вы пишете. – Он хмыкнул, сглотнул, кивнул. – Ну и что же, Эндерби? Что вы пишете? Расскажите-ка «мне, мене-текел-фарес, о Фаросском маяке». Ловко я Джойса ввернул, да? Тот еще был мифотворец, а?

– Ну, – протянул Эндерби и от нервов выложил целиком подробный синопсис «Ласкового чудовища».

– И зверь у вас – это на самом деле первородный грех, да? – догадался Утесли. – Без первородного греха нет цивилизации и культуры, в этом дело? Неплохо, неплохо. А название, давайте-ка еще послушаем название. – Отпустив лацканы, он нашел в кармане жилета огрызок карандаша, облизнул кончик, достал пачку сигарет, горестно с сожалением встряхнул и записал на крышке заголовок Эндерби. – Очень даже недурно, – повторил он. – Бесконечно обязан.

И ушел, кивая. Эндерби с грустью посмотрел, как он втерся в группку именитых поэтов, которые не считали ниже своего достоинства цинично сожрать дармовой ланч, поэтов с псевдонимами вроде П.С. ффолиотт, Питер Питтс, Альберт Досмерти-Колотель, Руперт Мавзлей и тому подобное. За предобеденным шерри они по большей части бормотали ему: «Отличная работа», но теперь он был предоставлен самому себе и своим ветрам, лишенный не только общества, но также медали и чека. Совсем никчемная вышла поездка, правду сказать.

2

– Мистер Эндерби? – Чуть запыхавшаяся дама премило переводила дух. – Ох, слава богу, я успела!

– Я знал, – ответил Эндерби, – что сэр Джордж догадается, что все это шутка. Прошу, передайте ему мои извинения.

– Сэр Джордж? Ах да, понимаю, о ком вы. Извинения? Не понимаю.

Ей было, вероятно, около тридцати: модно раздутые ноздри и лебединая шея модели. На голове изящно держалась шляпка от Кардена из бежевого велюра, костюм от того же модельера со свободным жакетом и лишь намеком на клеш в баске ладно облегал фигуру. На плечи наброшена шубка из оцелота. От нее так и исходили волны сдержанного шика. Какой аромат чистоты («Мисс Диор»), с глубоким сожалением подумал Эндерби, какой прозрачно-чулочный гламур. Лицо, решил он, лишено всяческой поверхностной чувственности, никакой тебе соблазнительно оттопыренной нижней губы, в холодных, по-кошачьи зеленых глазах светится ум. Высокий лоб затенен полями шляпки. Эндерби подтянул узел галстука и, разгладив нагрудные карманы, сказал:

– Извините. – А потом: – Я думал. То есть…

А она в ответ:

– О!

Несколько секунд они стояли, глядя друг на друга, под светящимися вывесками пассажа отеля, утопая ногами в ковре цвета бургундского вина.

– Э… Прежде всего мне бы хотелось сказать, что я искренне восхищаюсь вашим творчеством. – Говорила она с интонацией человека, ожидающего недоверчивого фырканья. Выговор у нее был мягкий, хотя согласные она произносила четко, точно в микрофон, и вообще в нем чувствовалась легкая вибрация, свойственная шотландцам высших классов. – Я писала на имя ваших издателей. Давным-давно. Сомневаюсь, что письмо вообще могло до вас дойти. Если бы оно дошло, уверена, вы бы ответили.

– Да, – согласился взволнованный Эндерби. – О да, ответил бы! Но, возможно, они переслали его на мой старый адрес, поскольку я забыл сообщить им новый, да и почтовой службе, если уж на то пошло. Чеки, – продолжал лепетать Эндерби, – обычно идут прямо в мой банк. Не знаю, зачем вам все это говорю.

Она стояла в позе модели, слушала спокойно, приоткрыв губы, сумочка свисала с правого локтя, оперчаточенные указательный и большой пальцы левой руки неплотно охватывали средний палец правой без перчатки.

– Мне ужасно жаль, – сказал смиренный Эндерби. – Наверное, поэтому я его не получил.

Покончив со спокойным слушаньем, она разом стала деловитой.

– Видите ли, у меня было приглашение на этот ланч, но я опоздала. Как, по-вашему, мы не могли бы, – предложила она с движением на грани не-движения, апофеозом пританцовывания джигги рабочей девчонки в очереди на автобус зимним днем, а потому бесконечно женственным, – посидеть где-нибудь несколько минут, то есть если у вас найдется время? Какая же я глупая, что не представилась! – Рука в перчатке ударила по губам жестом mea culpa[10]. – Я Веста Бейнбридж. Из «Фем».

– Откуда?

– Из «Фем».

– Что это такое? – спросил Эндерби с бесконечным и подозрительным тщанием. Ему послышалось (хотя он сомневался, что такое возможно) что-то вроде «Флегма». Интересно, чем занимается организация (если это организация) с таким наименованием?

– Да, конечно, понимаю. Вы, скорее всего, про него не слышали, правда? Это женский журнал. И я заведую там разделом очерков. Так не могли бы мы?.. Для чая еще слишком рано, как по-вашему? Или нет?

– Если бы вам захотелось выпить чаю, – сказал галантный Эндерби, – я был бы только счастлив вас угостить.

– О нет! – откликнулась Веста Бейнбридж. – Вы должны выпить его со мной, понимаете, потому что счет тогда пойдет по статье представительских расходов? А это деловая встреча, понимаете? Связанная с «Фем».

Однажды, в бытность его нищим солдатом, Эндерби угостила чаем с тостом с яйцом пашот на сайде и песочным коржиком добрая старушка в одном эдинбургском ресторане. Но чтобы кто-то столь гламурный, столь очаровательный… О таком он даже никогда не думал, даже не мечтал. Он был потрясен и испуган разом.

– Вы, случайно, не из Эдинбурга? – спросил он. – Что-то в вашем голосе…

– Из Эскбэнка, – ответила Веста Бейнбридж. – Удивительная чуткость! Ну конечно, вы же поэт. Поэты всегда способны такие вещи улавливать, верно?

– Если, как вы говорили, вам действительно нравятся мои стихи, это мне следует приглашать на чай вас, а не наоборот. Это меньшее, что я могу, – сказал щедрый Эндерби, ощупывая полкроны в кармане штанов Арри.

– Идемте, – сказала Веста Бейнбридж с призраком жеста, будто взяв Эндерби под локоть. – Я правда восхищаюсь вашим творчеством, истинная правда! – настаивала она.

Уверенно цокая высокими каблуками, она повела его мимо изысканных бутиков, где продавали цветы и ювелирные украшения, мимо агентства авиапутешествий, где деловито говорили по телефонам о рейсах на Нью-Йорк и Бермуды, мимо безобразных и богатых гостей в коконе из зачарованного винного снега под ногами, аромата духов, рассеянного, пыльно-мягкого света утонченного оттенка лучшего золотого бордо. Тут каждый вдох, каждый шаг, бережливо думал Эндерби, шестипенсовик стоит, никак не меньше. Потом они вступили в просторный зал, заставленный полыми кубами бисквитной мягкости, в которых развалились тепло оподушеченные посетители. Звенел смех, звенело столовое серебро. Эндерби с ужасом почувствовал, что кишечник вот-вот выдаст свой комментарий происходящему. Он поднял было взгляд на барочный потолок со множеством толстозадых херувимов. Не помогло. И вот он уже сам утонул в кресле. Севшая напротив Веста Бейнбридж явила утонченную линию бедра, великолепную отливку лодыжки. Подошел принять заказ официант с огромным подбородком и впалыми щеками. Будучи шотландкой, она заказала внушительный набор снеди: тосты с анчоусами, сэндвичи с яйцом, сдобные булочки и пирожные, китайский чай с лимоном.

– И вы сумеете пообедать после такого чаепития? – спросил Эндерби.

– О да! – откликнулась Веста Бейнбридж. – Не могу потолстеть, как бы ни старалась. Наверное, из-за лимона в чае. Не для похудения, а потому что мне так нравится. Очевидно, – добавила она.

– Но ведь вы и так само совершенство, – выдал избитый комплимент Эндерби, которому не оставалось ничего иного.

Внезапно он увидел себя со стороны: завсегдатай парижских бульваров Эндерби, остроумный с женщинами, изящный в лести, с блеском в надменном взгляде вкушает чай. Одновременно наружу рвались ветры – так рвется из рук нашкодивший котенок. Рвется на свободу. Свободен выпить чаю. И получить чай, не обременяясь.

– Так в чем, если позволите спросить, заключается моя деловая встреча с «Флегмой»?

– Ну не смешно ли? Так еще Годфри Уэйнрайт, шутя, его называет. Он нам обложки делает, понимаете? «Фем». Возможно, не слишком удачное название. Но, видите ли, рынок перенасыщен журналами для женщин: «Феминократ», «Домохозяйка», «Лилит», «Гламурная киска». Прямолинейные названия со словом «женщина» отработали давным-давно. Так трудно подобрать что-то новое. Уверена, вы меня понимаете. Но «Фем» не так уж и плохо, верно? Коротко и мило, звучит по-французски и чуточку шаловливо, я права?

Эндерби воззрился на нее настороженно. По-французски и чуточку шаловливо, да?

– Да, – произнес он вслух. – Но как сюда вписываюсь я?

– Не слишком хорошо, но и не слишком плохо. – Оба утверждения она произнесла с придыханием. Возможно, не самая искренняя из женщин.

Не успела она ответить на его вопрос, как подали чай. Официант расставил блюда на резном, с львиными лапами низком столике. Из-под серебряных крышек поднимался пар, крошечные пирожные сочились сливками. Он выпрямился, поклонился, издевательски улыбаясь, удалился. Веста Бейнбридж разлила чай по чашкам.

– Я почему-то решила, что вы такой предпочитаете: без сахара, без молока и с лимоном. Ваши стихотворения, скажем так, чуточку аскетичны, если я верно подобрала слово.

Эндерби кисло посмотрел на кислую чашку. Правду сказать, он предпочитал мачехин чай, но Веста Бейнбридж заказала, не спросив у него.

– Очень мило, – сказал он вслух, – как раз то, что надо.

За еду Веста Бейнбридж принялась с большим аппетитом, показав мелкие ровные зубки, когда впилась в тост с анчоусами. Это расположило к ней Эндерби: он любил смотреть, как женщины едят, и готовность есть со смаком словно бы умеряла ее худощавое совершенство. Но какое у нее право иметь такой аппетит при такой-то фигуре? Ему захотелось пригласить ее на ужин – сегодня же вечером, – чтобы посмотреть, как она возьмется за суп минестроне и свиные отбивные. Она нагоняла на него легкий страх.

– А теперь, – сказала Веста Бейнбридж; розовый кончик языка появился, подхватил крошку тоста с губы и шмыгнул назад. – А теперь хочу, чтобы вы знали, что я восхищаюсь вашим творчеством и нынешнее предложение – исключительно моя собственная идея. Правду сказать, она встретила некоторое сопротивление, поскольку «Фем», по сути, массовый журнал. А ваши стихи, как вы бы с гордостью признали, не для широких масс. Нет, конечно, они не непопулярны, просто малоизвестны. Поп-певцы известны, и телеведущие известны, и диск-жокеи известны, а вы нет.

– И что это за штуки? – спросил Эндерби. – Поп-певцы и так далее?

Глянув на него недоверчиво, она убедилась, что его недоумение неподдельное.

– Боюсь, – продолжил Эндерби, – после войны я в целом отгородился от мира.

– Разве у вас нет радиоприемника или телевизора? – спросила Веста Бейнбридж, ее зеленые глаза расширились. Он покачал головой. – Разве газеты вы не читаете?

– Читал раньше кое-какие воскресные. Ради рецензий. Но они наводили такую тоску, что пришлось бросить. Рецензенты как будто, – он нахмурился, – такие высоколобые, если понимаете, о чем я. Они словно бы запирают нас, писателей, вставляют в рамочку. Они как будто все про нас знают, а мы про них ничего. Помнится, была очень достойная и компетентная рецензия на один мой сборник, написанная человеком, надо полагать, очень хорошим, но было очевидно, что, будь у него время, мои стихи он написал бы гораздо лучше меня. Сразу чувствуешь себя таким незначительным, но ведь на такое нельзя обращать внимание, если вообще хочешь что-то сделать. Поэтому я склонен отгораживаться. Ради работы. Все кажутся почему-то такими умными, если понимаете, о чем я.

– И да, и нет, – энергично ответила Веста Бейнбридж.

Пока она расправилась со всеми тостами с анчоусами, пятью сэндвичами с яйцом, парой пышек и одним пирожным, все равно умудрялась выглядеть эфемерной и холодно-невозмутимой, как гордая вершина. Эндерби же, который из-за изжоги по-мышиному грыз кусочек хлеба с кружком яйца, чувствовал себя тучным и потным, и что изо рта у него пахнет, и что кишечник полон, как ведро золотаря.

– А я себя незначительной не чувствую, – сказала Веста Бейнбридж, – но я просто ничто в сравнении с вами.

– Но вас никто не заставляет чувствовать себя незначительной, правда? Я хотел сказать, вам надо только на себя посмотреть, верно? – произнес он это бесстрастно, хмурясь.

– Для человека, который отгородился от мира, вы неплохо справляетесь. На мой взгляд, – продолжала она, разливая еще чаю, – для поэта очень неразумно так поступать. В конце концов, вам нужны образы, темы и так далее, разве нет? Вы же должны получать их из внешнего мира.

– Образов и в полфунте новозеландского чеддера достаточно, – твердо и со знанием дела возразил Эндерби. – Или в воде от мытья посуды. Или, – добавил он еще более авторитетно, – в новом рулоне туалетной бумаги.

– Бедняга, – сказала Веста Бейнбридж. – Так вот вы как живете?

– Все пользуются туалетной бумагой, – возразил Эндерби, возможно, уже не столь догматично.

Очень высокий мужчина в очках за соседним столиком открыл было рот, точно хотел оспорить это утверждение, но передумал и вернулся к своей вечерней газете. «Поэт отказывается от медали», – гласил крохотный заголовок, который успел углядеть Эндерби. Какой-то еще чертов дурак распинается, какая-то еще игрушечная труба зовет на битву.

– И вообще, – сказала Веста Бейнбридж, – думаю, для вас великолепно было бы приобрести аудиторию пошире. Не хотите попробовать, скажем, полгода, по стихотворению в неделю? Желательно в форме прозы, чтобы никого не обидеть.

– Я думал, люди на поэзию не обижаются, – возразил Эндерби. – Я думал, они ее просто презирают.

– Ладно, но как вам мое предложение? – Вилкой она разбила на части макароны и, поедая кусочки, добавила: – Стихи должны быть, я бы сказала, и, надеюсь, это подходящее описание, о житейских мелочах. Сами понимаете, про повседневные вещи, которые заинтересовали бы среднюю женщину.

– Сор повседневного мира труда, – процитировал Эндерби, – преображенный в чистейшее золото. Думаю, справлюсь. В работе по дому и тряпках для мытья посуды я, пожалуй, разбираюсь. А еще в щетках для уборной.

– Боже ты мой, – вздохнула Веста Бейнбридж, – да у вас, похоже, просто одержимость клоакой. Женский пол большие дозы реальности не переносит. Желательно любовь и мечты, а еще младенцы – без клоачной одержимости. Загадка звезд тоже была бы кстати, особенно увиденная в садике при муниципальном доме. Возможно, брак.

– Скажите, – попросил Эндерби, – вы мисс Кембридж или миссис?

– Не Кембридж, а Бейнбридж. Не «Флегма», а «Фем». Миссис. Почему вы спрашиваете?

– Должен же я как-то вас называть, верно?

Она как будто наконец наелась, и Эндерби достал мятую пачку сигарет.

– Я буду курить свои, если вы не против, – сказала она и достала из сумочки пачку дешевых корабельных сигарет, и не успел Эндерби найти в своем коробке неиспользованную спичку (по давней неведомой привычке он сохранял использованные), она щелкнула перламутровой зажигалкой. Ее широкие ноздри выпустили две симпатичные сизые струи.

– Полагаю, ваш муж служит на флоте, – догадался Эндерби.

– Мой муж мертв. Теперь ясно, насколько вы взаправду отрезаны от мира. Кажется, все слышали про Пита Бейнбриджа.

– Извините. Мне очень жаль.