Дальше некуда

Сэр Арчибальд пережил миг мучительных колебаний. Желание доставить в Сидней тело настоящей русалки было нестерпимо сильным, но русский гукер надвигался, а объясняться с местными властями баронет не собирался. Пока бочку выволокут, пока погрузят… а она тяжёлая, объёмистая…

— Оставить. Мы здесь не в последний раз, добудем новую.

— Может быть, хоть голову отрезать? — вопросы первенства британской науки были не чужды Томасу.

— Некогда! Вещи — в вельбот. Прощайте, сеньор Квалья! С русской каторги не возвращаются, а посему — да ниспошлёт вам Господь скорую и мирную кончину!

Проклятия и пожелания, которыми Бернардо провожал уходящий вельбот, не относились к перлам испанской литературной речи. Выражения «Carajo!»[13] и «Que perro!»[14] были среди них самыми мягкими. Словно отзываясь на его рык, гулко пророкотал вулкан Генеральный, извергнув желтоватое облачко.

— I’ll be back, — негромко попрощался сэр Арчибальд с островами, хлебнув бренди из плоской серебряной фляжки.

На бриге воцарилось уныние, граничившее с отчаянием. Одни утешались, орудуя коромыслами помп, но усилия перекачать пролив из трюма за борт походили на работу Данаид — просто люди стремились занять себя и отвлечься перед лицом неизбежной расплаты. Другие выносили из бакового кубрика свои матросские сундучки, третьи таскали туда-сюда бобровые шкурки; иными словами, все сновали, как муравьи в горящем муравейнике.

Капитан гукера посчитал ниже своего достоинства гнаться за быстроходной шлюпкой, где под частые взмахи вёсел спешно ставили мачту и торопились поднять парус. Абордажные крючья метко впились в борт «Предейтора».

— Вперёд, братцы! — разнёсся боевой клич. — Там водка!

Всё замерло, когда на палубу поднялся офицер русского флота в сопровождении морских солдат и широкоротых чудищ с серебристо-зелёной кожей, с перепончатыми лапами. Словно угадав, в чьих руках корабль, вышли и затворники крюйт-камеры — в их честь раздалось многоголосое «Ура!»

Исполнившись предсмертной гордости, Квалья стоял, небрежно покуривая сигару.

— Мичман Громов, — по-английски представился Квалье офицер, отдав честь. — Ваш бриг взят нами как приз. Извольте признать себя побеждённым и сдать оружие.

— Недолго вам владеть этим призом, — отвечал испанец, отдавая саблю Бирюку. — Часа не пройдёт, как бриг уйдёт под воду.

— Ещё посмотрим, куда он уйдёт, — загадочно пообещал русский. — У нас есть, кому снять его с рифов и завести пластырь на пробоину.

— Да, сеньор Громов, я сразу понял, что вы знаетесь с окаянной силой. Это принесло вам победу, но что касается души…

— Наш комендант, с которым вы вскоре познакомитесь, — улыбнулся босой удалец-фехтовальщик, — на сей счёт имеет особое мнение: в России всё подчинено имперской воле — и дворяне, и мещане, и крестьяне, и вся нежить с нечистью. Знаете, как у нас изгоняют бесов? Им показывают казённую печать с орлом. Самый захудалый коллежский регистратор обращает в бегство Люцифера! Мощь империи страшнее дьявола…

— Будет вам, Дивов! — с усмешкой полуобернулся к отважному рубаке мичман. — Что касается вас, то вы способны заболтать любого чёрта вплоть до раскаяния.

— Нет, Аркадий Кузьмич, не возьмусь! Не гусарское это дело — чертей обращать. Вот рога поотшибать и хвост надрать — это моё, согласен. Чудеса и духовные подвиги больше по части отца Леонтия. Прелюбопытно будет поглядеть, как он внушит русалкам нашу веру!

— Вы намерены не только запрягать их в корабли, — скосился Квалья на сурово сопящих тритонов, — но и обратить в христианство? Virgen Santisima![15] Если ваш патер преуспеет в этом… тогда я признаю, что при Великом расколе был прав не святой Лев IX, а патриарх Константинопольский!

— Ловлю на слове, капитан. Не забудьте того, что сказали. Громов, вы — свидетель!

— Ещё семерых изловили, ваше благородие, — козырнул Сашка, кивнув затем на кучку понурых зверобоев, со страхом озиравших военный лагерь в бухте. Пойманных стерегли бородатые ряпунцы с луками и копьями, сердитые, но сдержанные.

— Надеюсь, это последние? — спросил Громов. — Отведи их к Скирюку, пусть имена запишет. Потом накормить и содержать под стражей.

— Должно быть, больше никого не сыщем. Которые отбились в одиночку, тех ряпунцы прикончили. Эти горе-промышленники всем тут насолили! Амбары грабили, на баб ряпунских покушались. Эй, разбойники! Закатает вас Володихин в Сибирь!

— Сибир, Сибир, — испуганно зашептались филиппинцы и метисы, оглядываясь на вулкан Генеральный. Коническая гора утробно погромыхивала, дым над вершиной походил на грозовую тучу, а земля под ногами порой вздрагивала.

— Сняться бы с лагеря да в Мариинский Порт, — как бы про себя промолвил Сашка. — Неровен час, дохнёт гора огнём и язычищем нас достанет. В аккурат всех спалит.

— Не дрейфь, казак, — ободрил его мичман. — Это сатана страдает в подземелье, так Леонтий говорит. Его адскому высокопревосходительству досадно, что русский поп русалок в православии наставляет.

— Что-то они не очень наставляются. Который день уж батька с ними парится, а серебряночки ни тпру, ни ну. Упёртые в безбожии!

— Известно, порода французская, ветреная и легкомысленная, — сказал Громов. — Еле-еле признавали Нептуна, и то не слишком. Затем нахватались революционных бунтовских идей. Если на суше веры нет, то в море тем более. Миновали владения Ктулху — не поклонились, с осьминогами подрались… Попробуй-ка теперь им символ веры втолковать!

Мысленно Сашка признал правоту Громова. Характер у русалок лёгкий, но при том — ох и строптивы! Подманишь добрым словом, тары-бары, то да сё, а чуть сожмёшь — вывернется будто вьюн и обзывается: «Vous êtes un barbare! un monstre! un cosaque!»[16]

Для проповедей казаки с солдатами сложили на берегу кафедру из валунов. Оттуда Леонтий, по собственному его выражению, «проповедовал камням и волнам».

Желая обрести покровительство империи и выказать свою признательность, русалки и тритоны сплывались слушать его и располагались будто тюлени на мелководье, но игривый, переменчивый нрав их сказывался то и дело. Читая вольным детям океана книжную премудрость, Логинов часто замечал, как в задних рядах открыто хряпают рыбёшку или нереида самозабвенно лижется с возлюбленным тритоном, или творится что-нибудь вовсе неподобающее.

— Хоть кол на голове теши! — жаловался протопоп Громову. — Я твержу про смертные грехи, а они амурам предаются! Спрашиваю: «Каково ваше profession de foi?[17]», они смеются.

— Камнем в голову, — посоветовал Дивов, — не пробовали?

— Герррой, герррой, — мурчал Ирод, натирая своей шерстью сапоги корнета, выловленные со дна морского доброй Жанной.

— Иной раз подмывает, — признался Логинов. — Но долг велит действовать убеждением и лаской. Впрочем, полезна может быть и воинская хитрость. Есть одна идейка… ввиду чрезвычайных обстоятельств… Корнет, не откажитесь стать крестным отцом.

— Не готов, не достоин, — пытался увернуться Дивов. — Во грехах, постом мясо ел, людишек убивал, всякие слова выкрикивал в запальчивости, любодейные помыслы лелеял…

— Государственной измены, богохульства — не было? Прочие грехи я отпущу. Согласны?

— Не могу! — взмолился корнет. — Отец Леонтий, не настаивайте! Вы наверняка намерены крестить пригожую русалочку, всем прочим для примера — и как я, крестный отец, буду в дальнейшем с ней общаться? Как монах с монахиней, не ближе!

— Предлагаю свою кандидатуру, — вмешался Громов. — Мне земных женщин хватает, к земноводным не стремлюсь. Однако, батюшка, предвижу каноническую трудность. С нами нет ни одной православной. Кого прочите в крестные матери?

— Российскую Империю, — ответил Логинов голосом, полным величественного мистицизма.

— Грандиозно! — выдохнул Дивов с восторгом. — Преклоняюсь перед вашим гением!

Наутро Леонтий в надлежащем облачении и Громов в парадном мундире, с какой-то корзинкой подмышкой, вышли на берег к кафедре. Из морской глади торчало сотен шесть-семь голов — не полный состав, но по замыслу протоиерея всех скликать и не требовалось.

Под гомон заинтригованных русалок Логинов торжественно совершил чин оглашения, строго-настрого запретив диаволу господствовать над морскими людьми, затем повелел врагу уйти, после чего троекратно дунул, приговаривая:

— Изгони из них всякого лукавого и нечистого духа, скрытого и гнездящегося в их сердцах!

Громов, легко определявший стороны света без компаса, велел аудитории развернуться лицами строго на вест, а Леонтий стал вопрошать:

— Отрекаетесь ли вы от сатаны, всех его дел и всех его аггелов, всего его служения и всей его гордыни?

— Oui! Oui! Oui! — охотно отвечало собрание.

— И дуньте, и плюньте на него!

Знаки презренья к сатане были исполнены столь истово, что в бухточке случилась небольшая буря.

— Сочетаетесь ли вы со Христом?

— Oui!

— Если так, повторяйте за мной: Верую во единого Бога Отца Всемогущего, Творца неба и земли…

Заминок не возникло, поскольку текст уже был знаком русалкам. Они обладали превосходной слуховой памятью.

— …Исповедую единое крещение во отпущение грехов, ожидаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Аминь!

— Amen! — ответил хор.

Логинов благословил море, долженствующее стать купелью, и побрызгал на бухту маслом, условно помазав всех находящихся в воде.

— Крещаются рабы Божии русалочьего рода, сколько их здесь есть в русских территориальных водах — во имя Отца, аминь! — басовито возгласил Логинов и дал знак Громову. Тот открыл корзинку, где нечто шуршало и скреблось. Выглянул взъерошенный, встрёпанный Ирод, увидел полное море еды и завопил:

— МЯУ!

Русалки и тритоны как один нырнули.

— Всплыть! — властно скомандовал Громов. Когда его повеление исполнилось, он встряхнул негодующего Ирода, держа его за шкирку.

— …и Сына, аминь!

— МЙЯУУ!!

Свирепый мяв матёрого котища повергал морских жителей в ужас; они опять ушли под воду.

— Всплыть! — не унимался Громов, стараясь не прибавить ничего матерного, ибо Ирод немилосердно царапал его и стремился укусить.

— …и Святаго Духа, аминь!

— МММЯУУУ!!!

Бухта пошла кругами от массового одномоментного погружения.

— Всё, окунулись трижды! Отпустите котика, Аркадий Кузьмич, таинство свершилось. Миропомазание сделаем позднее, когда они очухаются…

— Ирод, голубчик, я зашкирил тебя в интересах империи, — морщась от боли, Громов изучал исполосованную когтями, кровоточащую руку. — Я руководствовался высшими государственными соображениями. Будешь мурлыкать Володихину на ухо — так и говори, поскольку это правда. От себя же я, как командир экспедиции, назначаю тебе семь…

— Мррр? — освобождённый Ирод (шерсть дыбом, глаза-угли) рванулся было пулей прочь, но задержался, нехорошо глядя на мичмана.

— …нет, десять фунтов свежей…

— Пффф!

— …красной рыбы!

— Мря? — в отрывистой реплике Ирода слышалось: «И это всё?»

— Фунт сметаны. Два фунта.

Шерсть на Ироде начала разглаживаться, но обида была велика, он никак не мог простить мичману грубость, пусть даже продиктованную служебным рвением. Заметив это, в торг вступил Леонтий. Как всегда, он действовал просто и убийственно.

— Сибирская кошка Саломея. Упитанная, бойкая, очень пушистая. Живёт на подворье иркутского владыки Серафима, — произнёс Логинов, глядя в облака. — Доставят в эту навигацию, ближайшим кораблём.

— Мрррррр… — заворожённо пошёл Ирод на мягкий и сладостный голос Леонтия.

— Значит, мы договорились?

— О, боже! — плаксиво воскликнула Жанна, зашлёпав вокруг себя ладонями. — Со мной что-то случилось! Мне трудно дышать под водой!

— И со мной тоже!

— И мне!

— Прямо-таки сдавливает грудь!

— Ah! vraiment c’est insupportable![18]

— Saperlotte! Diable! Parbleu![19] — слышалось отовсюду.

— Сказалась благодать крещения, — шепнул Громову Леонтий. — Аркадий Кузьмич, мне в облачении бежать неловко; не будете ли вы столь любезны, чтобы обезопасить меня сзади?..

— Это всё он! — заорал Пьер, указывая на Логинова. — Он наколдовал! Он прочёл заклинание и обмяукал нас котом! Держи его! Пусть вернёт как было!..

— Ходу, батюшка!

Ирод, мичман и Леонтий припустили к лагерю, а бухта забурлила — всё скопище ринулось на сушу.

— Скажите им, что это не отменяется! — горланил Громов на бегу.

— Вы думаете, они станут слушать?!

— Неделю скрывался я в сопках от сих неофитов, — чарующим голосом вещал Логинов, приняв новую порцию текилы и закусив балычком. — Яко Иоанн Креститель в пустыне, питался листвой и кореньями…

— По-моему, батюшка цитирует выдержки из своего жития, — предположил пьяный и довольный Дивов. — На деле же Громов велел солдатам тайком носить ему еду и выпивку. Водяная братия искала протоиерея весьма рьяно, но день ото дня их плавники и перепонки таяли, чешуя осыпАлась, а раж угасал…

— Тем временем, — остановить речь Логинова могла лишь молния, ударившая прямо в канцелярию, — противу нас ополчились силы ада. Извергая дым и пламень, пробудилась Генеральная гора. Было великое трясение земли, всюду витал серный дух и слышались вопли демонов. С востока пришёл тайфун, началось сущее светопреставление. Ежесекундно раздавался гром и били ослепительные разряды. Потоки ливня угрожали смыть наш лагерь в бухту. Но члены военно-духовной экспедиции были неустрашимы. Господин Скирюк сказал…

— Я сказал, — настойчиво перебил канцелярист, — что в любом случае перепишу всех водяных и выдам им пачпорты. Не мог же я вернуться в Мариинский, не исполнив свои обязанности? Хоть бы, говорю, земля разверзлась и весь остров провалился, но я их зарегистрирую, а после приведу к присяге! Это вам не оптом крестить! Каждого надо в отдельности. Я под навесом, новообращённые по одному подходят, кто в одёже, кто в рогоже, кто ладошкой срам прикрыв. А как быть? Их двенадцать сот душ, одень-ка всех! Велел шить из запасных парусов… Игл, ниток нету! Кто найдёт? Скирюк, больше некому! Кроить пришлось саблями…

— К делу, к делу, — призвал Володихин, наглаживая Ирода, чья сияющая физия была убелена сметаной. — Не отвлекайтесь, речь о подвиге.

Кот был счастлив вкусной наградой; вдобавок Володихин обещал его увековечить за заслуги. Сейчас Ирода не волновали даже каменные мыши, тихонько шнырявшие под полом в ожидании, когда Скирюк останется один.

— Я видел — человек идёт на самопожертвование, — заверил Логинов. — Слева штоф чернил, справа фляжка рому, пять дюжин перьев очинил. Непосильный труд на себя взял! Я клич бросил: «Кто писать может? На помощь Скирюку!» Он же отмахнулся: «Каракули-то выводить у нас все горазды, а нужен почерк писарский, каллиграфический. Я эту груду пачпортов… шутя осилю!»