Дом в предгорье

— Ну и украсила ты себя, как невесту, — сказала тетка.

— Это же не розмарин, — улыбнулась Катюшка, сунула платок под мышку, и они опять пошли лесом по мягкой хвое, поднимаясь по крутому склону в тени высоких пихт и елей. Местами лениво текли ручейки, сбегая вниз сквозь заросли папоротника, цветок которого многие хотели бы найти в ночь на Яна Крестителя, чтобы обрести способность видеть скрытые в земле клады.

Тихо было в лесу, лишь время от времени раздавался клекот ястреба-орешника либо с вершины дерева с криком взлетал филин. Выйдя наконец из-за деревьев на просторный луг, поросший свежей зеленой травой, путники оказались на пастбище. В верхней части его находились хижина пастуха и загоны для овец. От хижины навстречу им бросился с оглушительным лаем огромный белый пес, но, после того как Дунчо проявил дружелюбие, а Зверка окликнул его, пес подбежал к нему, весело помахивая хвостом. Как только пес залаял, из хижины выбежал маленький мальчик, посмотрел, кто идет, и бросился обратно в хижину.

— Эй, бача, бача,[25] сюда поднимаются Зверка, Катюшка и тетка Улка!

— Ах ты господи, ну, да что поделаешь! — И, сняв с костра, горевшего у порога хижины, котел, в котором варился кусок баранины в кислом молоке, пастух поставил его за деревянную перегородку, где находились кадки с молоком и всякая посуда.

В это время гости уже вошли в хижину.

— Дай бог счастья! — приветствовали они пастуха.

— Ну, дай бог, дай бог, — ответил он как-то растерянно, но тут же шагнул за перегородку и принес гостям по ковшу овечьего молока.

— Если не хотите, чтобы пастух вас обругал, выпейте одним духом, — шепнул Зверка Богушу. Тот послушался доброго совета и, хотя деревянный резной ковшик вмещал без малого три четверти литра, осушил его до дна.

— Пейте на здоровье еще, — предложил пастух, когда все выпили, и хотел было снова наполнить ковши, но, поняв, что гости больше пить не смогут, поставил их на чистую полку.

Потом он спросил, кто такой Богуш, и, когда Зверка ответил, что пан из Чехии, очень удивился и тут же начал расспрашивать про чехов. Услышав, что пан первый раз на пастбище, стал ему все показывать и называть.

Пастушья хижина — просторный деревянный домик, перегороженный внутри. В передней его части находится очаг, где день и ночь горит огонь. Над ним на балке укреплен толстый деревянный крюк, на который вешают котел. Дым выходит через дверь и щели в крыше. Он сушит головки сыра, уложенные за деревянные балки. Вдоль всей стены длинная полка с посудой и деревянные лавки. Возвращаясь домой, хозяева вешают бурки на гвозди, а валашки втыкают в балку.

За перегородкою хранятся высокие кадки, ковши, подойники, деревянные резные формы для сыра и другая пастушеская утварь. Снаружи у самой хижины стоят кошары, плетенные из прутьев загоны, куда на ночь запирают овец, а утром, подоив, выпускают. Загоны можно собирать и разбирать — к осени стадам приходится спускаться с гор все ниже и ниже. Кошару забирают с собой и, выбрав новое место, опять устанавливают.

Когда все вышли из хижины, Зверка увидел на крыше овечью шкуру.

— Никак, бача, вы барана зарезали? — спросил он.

— Что было делать, коль его солнечная ведьма опалила, разрази меня гром, если это неправда, — поклялся хитрый пастух.

Богуш поинтересовался, что он имеет в виду. Пастух объяснил: солнечная ведьма — дочь солнца, она ненавидит скот, который топчет и пожирает цветы в ее горных садах. Лицо у нее вроде бы приветливое, как солнце, но если она коснется овцы или коровы, та обязательно погибнет.

— А можно ли эту солнечную ведьму видеть? — поинтересовался Богуш.

— Ни-ни, человек не должен даже и желать этого, — ответил пастух, изобразив при этом ужас. — Один овчар как-то раз увидел ее и тут же ослеп.

Показав свое хозяйство Богушу, пастух вернулся в хижину. Тем временем Зузула выложила из корзины муку, сало, соль и бутылку, подарок пастуху от хозяйки для настроения. Пастух в свою очередь отдал тетке запас свежего творогу, из которого дома женщины сами приготовят брынзу.

Гости отдохнули еще немного, выпили овечьего молока, пастух порассказал им всякого о волках, о своем стаде, о последней грозе и о том, как в страшный ливень искал потерявшуюся овцу Тарканю. Когда они собрались уходить, зазвенели колокольчики  — овчар[26] пригнал стадо, вокруг которого носился белый пес, не давая овцам разбегаться. Овчар играл на фуяре.[27] Одет он был так же, как и пастух: в узкие штаны, замасленную рубаху из грубой ткани с широкими рукавами, на поясе спереди висел кисет с табаком, а сбоку — валашка. Обут в крпцы, на голове низкая шляпа с околышем[28] из меха ягненка, из-за околыша торчала короткая глиняная трубка. На плечи наброшена коричневая бурка. Парень был высокий, плотный, как и пастух, дочерна опаленный солнцем, с сильными, мускулистыми руками, длинные черные волосы он зачесывал за уши.

Увидев его, пастух тотчас же пошел открывать кошару. А Богуш, когда овчар загонял стадо, удивился, каким образом они с пастухом отличали овец по виду, по характеру, каждую звали по кличке, хотя ему казалось, что Бакуша совершенно такая же, как Тарканя, а Белена — как Гвездула или же Быструла.

Перед самым уходом Богуш, как гость, получил от пастуха в подарок сыр — таков обычай, а Зверке досталась кожа змеи, которую овчар убил утром, — обтянуть мундштук трубки. Богуш тоже кое-чем отдарил пастуха «ради добрых отношений».

По дороге Зузула поведала Катюшке, что барана солнечная ведьма не опалила, просто пастух его зарезал и сварил в котле.

— Ну что ж, дед ведь от этого не обеднеет, у него их еще две сотни, а пастуху иногда тоже хочется мяса поесть. Только надо говорить правду, — рассудила девушка.

— То-то и оно, — согласилась с нею тетка.

Путь домой прошли быстрее, потому что двигались не лесными тропами, а удобной дорогой, хотя и более длинной. По пути Зверка рассказывал о жизни овчаров, о том, что они находятся на пастбище непрерывно с конца апреля и до конца октября, или, как принято говорить, — от Юрия до Димитрия, о том, как они закалены в борьбе со всякими трудностями. Им часто приходится встречаться с волками, нередко и гайдуки,[29] что скрываются в горах, заглядывают к ним и забирают лучших баранов, а чтобы незваные гости ушли по-хорошему, приходится их обхаживать, поить овечьим молоком.

Так, рассказывая обо всем понемногу, спустились в небольшую зеленую долину, по которой торопливо бежала речка, «живая вода», и вскоре очутились у своего дома, где их под ореховым деревом уже поджидали хозяин и хозяйка. Опять завязался разговор, хозяин первым делом спросил, что нового наверху, и, услышав про погибшего барана, покачал головой, улыбнулся, будто хотел сказать: «Знаю я его, мошенника!» Вскоре из-под дерева удалились женщины, ушел и Зверка. Только Богуш остался сидеть с хозяином и, когда старик захотел посмотреть рисунки, начал с пастушьей хижины и пастуха, что старику очень понравилось, и он, словно пастух был перед ним, погрозил ему:

— Вот погоди у меня, пройдоха! — Но тут же добавил — Ну что ж, пастух он все-таки хороший, хоть и зарежет иногда барана, тут уж ничего не поделаешь!

Богуш дал посмотреть и портрет Катюшки, без утайки поведав, как девушка испугалась.

— Да, болтают такое, — подтвердил хозяин и долго не мог оторвать глаз от рисунка, хотя это был всего лишь набросок. — Фигурой, — произнес он, — фигурой она пошла в мать, а лицом похожа на отца, на бедного моего Юро.

Когда старик возвращал рисунок Богушу, на седых ресницах его блеснула слеза.

— Прежде чем уйду, я сделаю вам такой же портрет, — пообещал Богуш, заметив, что старику это будет приятно.

— Ох, большую радость мне доставите, кто знает, долго ли она еще у нас в доме поживет. Я не собираюсь выдавать ее, как здесь принято — в пятнадцать-шестнадцать лет девушки уже становятся женами, — но если ее придут сватать в зажиточный дом, да жених ей понравится, что я на это скажу? Придется сделать так, как она пожелает. А я бы очень хотел, чтобы она попала в хорошую семью, мы ведь растим ее словно ягодку.

Тронутый этими словами Богуш спрятал рисунок. Близился вечер, пригнали домой скотину, и это прервало разговор о Катюшке. Услышав звон колокольчиков, она вышла из дома и стала подзывать коров по кличкам.

Старик заговорил о своем хозяйстве, сколько доходу оно ему приносит, не преминув после слова «свиньи» добавить: «не при вас будь сказано».

— Так же как у овец, быков, коней, у каждой коровы тоже есть своя кличка, — продолжал он. — Если у нее нрав веселый — она Веселина, если ноги стройные, как у оленя, — Олешка, если пасется у дома — Домашка, и тому подобное.

Спустя некоторое время шум во дворе утих, все угомонилось, и хозяйка позвала ужинать.

— А хворосту уже наготовили? — спросил хозяин у молодежи.

— Эх, и костер будет! — прищелкнул пальцами Зверка. — Как только появятся звезды, пойдем, чтобы разжечь первыми!

Поужинали. Надвигались сумерки. Когда на небе засверкала первая звездочка, собралась молодежь вместе, все принаряженные, и двинулась на Брезову гору. Дочь хозяина, зять, старик и Богуш пошли заодно с молодежью, но только посмотреть. Хозяйка же, тетка и старая Зуза остались не только присматривать за домом, но и чтобы принятыми в таких случаях средствами изгонять злых волшебниц, которые в эту ночь строили разные козни и всячески вредили скоту.

На Брезовой горе, в самом высоком месте среди старых берез и пихт был сложен огромный костер, который до начала праздника стерегли парни.

На юго-восточном склоне горы у ее подножия лежит деревня, от нее через пашни и луга к вершине ведет дорога. С севера гора круто спускается почти к самому берегу Грона,[30] откуда днем и ночью доносится грохот и стук железоделательных мастерских.

С запада — отвесная стена, голые скалы, но вид на долину Грона до самой Лопеи и дальше открывался великолепный. Молодежь знала, что прекраснее места для костра нет. Когда семейство Медведей пришло на Брезову гору, там уже было много парней и девушек из деревни. Не вся молодежь еще собралась, и с каждой минутой народу прибывало.

Хозяин с семьей и Богуш стали в сторонку под березами, Катюшка пошла к девчатам, а Зверка к парням. Костер подожгли, и пламя мгновенно взметнулось, осветив ближние березы красным светом, разом гикнули парни так, что стало слышно по всей округе. Девушки взялись за руки, образовали вокруг костра хоровод и, медленно двигаясь по кругу, запели:

Если бы я знала, когда праздник Яна, костры б разложила на три стороны. Один в ту сторонку, где солнышко всходит, другой в ту сторонку, где оно зайдет, третий в ту сторонку, откуда пригожий, парень мой любимый ко мне подойдет. Ян, Ян, Вайян!

За этой песней следовало много других, по большей части любовных, которые девушки пели, не останавливая хоровод, пока костер, прогорев, не стал рушиться. Тогда к нему подскочили парни, выхватили горящие головни, стали крутить их над головой, кричать и петь так громко, что гора содрогалась. Тем временем костры вспыхнули и на других горах, от гомона и песен, долетавших оттуда, долина гудела. Когда пламя немного спало, девушки стали прыгать через костер, и каждая старалась прыгнуть как можно дальше, но за парнями им было не угнаться. Сколько при этом смеху, шуток! Девушки дразнили парней, те задевали девушек, кто-то принес еще охапку хвороста, бросил на раскаленные угли, и пламя опять взметнулось ввысь. Девушки снова взялись за руки и запели:

Эй, гуси мои, гуси, эй, белые гуси! Эй, летите вы высоко, видите далеко. Гуси, вы не видели милого моего? Эй, по табору он ходит, эй, четырех коней водит, как увидите его, вы ему скажите: не дождаться мне его, должна я выйти замуж.

Мелодия песни была прекрасна. Пели много других песен хором и поодиночке. Вот девушка, которой что-то нашептывал молодой парень, отвечает песней:

Зачем тебе, шугай,[31] жена молодая, коль зимою нету тепла в твоем доме?

А он ей в ответ:

Терна нарублю я четыре воза, и тепло нам будет зимою дома.

Пели и радовались повсюду, у всех лица сияли от удовольствия. Кое-кто из парней позволял себе и поцеловать девушку, и обнять, но при этом никакого озорства не было. Самые задорные парни показывали свою силу и ловкость, крутили топорики над головой, перепрыгивали костер друг через друга, пока у одного полштанины не сгорело. Всякий раз когда костер начинал угасать, в него снова подбрасывали хворосту, а девушки при этом повторяли припев:

Ян, Ян, Вайян!

Было уже поздно, когда хозяин сказал, что пора бы и домой. Парни разгребли костер, засыпали его землей, и все двинулись по домам. На других горах костры тоже погасли, но в небе появился месяц и озарил бледным светом долину Грона. На обратном пути, словно сговорившись, все дружно затянули:

Виноград, виноград, виноград зеленый, ты, шугай, не уходи, оставайся на ночь. Я останусь ночевать, сизая голубка, если рано на заре ты меня разбудишь. Занимается заря, на дворе светает, пора просыпаться, шугай мой любимый. Быть мне битой с утра матушкой сердитой, ведь зеленой травы я не накосила. Буду битым и я батюшкой суровым, я еще не поил коня вороного. Хоть и встала заря, а ты спи, Зузана, ни тебя, ни меня не даст бог в обиду.

«Спокойной ночи! Спокойной ночи!» — слышалось отовсюду, так как дороги расходились, одна вела к деревне, другая — к дому Медведей. Богуш был всего лишь зрителем, но общее веселье так его захватило, что он даже пел вместе со всеми. Во время праздника ничто не ускользало от его внимания, и, хотя среди девчат было несколько красивых, высоких и стройных, в сравнение с Катюшкой они не шли. Каждое движение ее было исполнено природной грации. Парни из деревни вели себя с ней совсем иначе, чем с остальными девушками, за весь вечер ни один из них не отважился обнять ее за талию, ущипнуть за плечо или неожиданно поцеловать, как это делали с другими.

Зверка все время вертелся возле красивой молоденькой девушки и трижды удачно прыгнул вслед за нею через костер. Когда Богуш спросил его, чья это девушка, тот вспыхнул и сказал:

— Это моя ровесница, Фружа, дочка старосты.

Богуш ни о чем его больше не спрашивал, но в душе пожелал славному парнишке счастья, чтоб мечты его, как и мечты Богуша, сбылись.

Когда уже подходили к дому, Богуш оказался рядом с Катюшкой. Она спросила, видел ли он раньше, как жгут костры на празднике Яна Крестителя.

— У нас, — ответил он, — раньше тоже жгли святоянские костры, но, я думаю, теперь уже это повсюду забыли либо запретили. Увидел я такое впервые здесь и очень этому рад. Только зачем вы прыгаете через огонь, ведь это опасно?

— Иначе никак нельзя. Прыгают для того, чтобы сбылось желание. Если удачно перепрыгнешь, желание сбудется, а если упадешь или обгоришь, тогда нет.

— А что задумали вы, Катюшка? — спросил Богуш.

— В прошлом году я прыгала ради того, чтобы лен подлиннее уродился, — улыбнулась она, — и желание мое сбылось.

— А сегодня?

Не сразу, но все же она ответила:

— Сегодня... сегодня я сказала себе так: «Кто что любит, пусть то и получит» и один раз за то, чтобы в семье все были здоровы.

— И прыгали вы удачно, я видел!

— Да, удачно. Но мы ведь празднуем по обычаю, потому что наши предки праздновали, говорит дедушка, а верить в это не обязательно. — И по тону, каким она сказала, Богуш понял, что верить ей хотелось больше, чем не верить. Он с удовольствием спросил бы, кого она имела в виду, но вопрос застрял у него на губах.

Когда переступили порог, почувствовали едкий запах чернобыльника,[32] которым женщины окурили весь дом, отгоняя злых волшебниц. Пожелав друг другу спокойной ночи, все отправились спать. А Богуш открыл окно и еще долго наслаждался прекрасной светлой ночью, любовался вершинами гор и зелеными долинами, где над ивами у ручья клубились белесые облачка тумана, мерцая в лунном свете как серебряные ризы. Там, как гласит молва, при свете месяца танцуют лесные феи и сладостным пением заманивают к себе молодых парней. Горе тому, кто позволяет увлечь себя в их хоровод! «Залюбят» они его до смерти, «затанцуют» так, что ноги отвалятся по колено, а тело разметают по воздуху, чтобы и память о бедняге исчезла. По утрам, когда девушки ходили за травой и им попадались места, где не было росы, они говорили: «Тут ночью танцевали лесные феи, роса стерта!»

«Сколько дивной поэзии я здесь нашел! — подумал Богуш, закрывая окошко. — Но самая дивная поэзия во всей природе — она!» — прибавил он, бросаясь в постель.

Утром, еще до восхода солнца, девушки выбегали в ржаное поле умываться росой и при этом пели:

Ты лицо мое, лицо, яркой розой расцветай, умывать тебя я буду в поле утренней росой, той росой, что собрала со ржи я утром рано, пока солнце не взошло в день святого Яна.

Катюшки не было среди них. Она сидела в своей каморке, подперев рукой головку, и печально напевала:

Слезы сердце мое оросили обильно, как усыпал корону венгерскую жемчуг.

Она и сама не знала, почему ей в голову приходят такие печальные песни, почему ей хочется плакать, куда подевалось ее радостное настроение.

Кто знает, как долго она бы так сидела, если бы не пришла бабушка. Катюшка стала быстро одеваться, чтобы бабушка ничего не заметила в ее настроении и не стала спрашивать, в чем дело.

Когда Богуш спустился к завтраку, уже не в Зверкиной одежде, а в своем костюме, вся семья и работники были уже в сборе.

Сперва всем показалось, что пришел не он, а кто-то другой. В своем привычном платье Богуш чувствовал себя намного свободнее, и хозяин это сразу заметил. В одежде Зверки он казался им почти своим, но когда его увидели в господском костюме, рассмотрели с головы до ног, то даже сам хозяин подумал: «Он, должно быть, из хорошей семьи». Катюшка единственная на него не смотрела, но при его появлении в комнате покраснела, потом побледнела. Катюшка обрадовалась, когда дедушка велел Блажо, как самому высокому из парней, достать из-за потолочной балки «белых кроликов», цветы ромашки, чтобы посмотреть, чей цветок завял, а чей нет.

Богуш не знал, что это за «кролики», но, взглянув вверх, увидел уложенные в ряд белые цветы. Их засунули туда вечером, по одному на каждого, от самого старшего до самого младшего в доме. Чей цветок до утра засохнет, не пройдет и года, как тот умрет. Блажо вытаскивал и каждому подавал его цветок. Многие из них завяли, но Катюшкин оказался самым свежим, видимо, оттого, что ее цветок положили едва распустившимся. У одной лишь Зузулы ромашка совсем завяла.

— На все воля божья, коль суждено умереть, значит, умру, да и то, старая ведь я уже, — сказала она, заплакав.

— Эх ты, дуреха старая, поверила! Это же обычай наших предков. Мы его соблюдаем, чтобы не забывать о них, а верить во все это нельзя, — сказал хозяин, хотя втайне сам во многие приметы верил. Зузула немного успокоилась, коль хозяин сказал, но увядший цветок не выходил у нее из головы.

После завтрака Богуш отдал хозяину рисунок хижины с пастухом и портрет Катюшки, но не тот, где она сидит под кустом калины в венчике. Он рисовал рано утром, желая доставить старику радость, и это ему удалось. Потом Богуш поблагодарил за радушие и гостеприимство и сказал, что собрался в путь, хотя уходить ему очень не хочется. Все стали уговаривать его остаться, одна Катюшка молчала, но весть эта поразила ее в самое сердце. Она вышла из комнаты вроде бы по делу и направилась в чулан, а придя туда, не могла понять, что ее туда привело. Вышла во двор, оттуда в сад, в самый дальний его угол, к яблоне. Там упала на колени и, заломив руки, воскликнула:

— Что же со мной будет, господи!

А в это время в комнате хозяин говорил:

— Ну, коль уж иначе нельзя, идите с богом, и если опять окажетесь в наших краях, то теперь вы знаете, где, мы живем. А валашку эту возьмите на память, я сам ее делал. Но до обеда мы вас не отпустим, раз вы прямо домой. В Брезно приедете еще засветло, Зверка домчит вас туда как в сказке. А ты вот что, Зверка, подари-ка пану этот костюм, пусть он его покажет у себя дома и почаще о нас вспоминает. Эх, мне даже тоскливо стало, — добавил старик взволнованным голосом, а старуха сказала, что полюбила Богуша, как сына.

Когда уже поговорили обо всем, Богуш попросил хозяина побеседовать наедине. О чем они толковали, никто не ведал и даже не догадался бы, но «поклялась земля когда-то раю, что нет под солнцем тайн». Может, и эта станет явью. Оба, однако, были взволнованны.

— Катюшка... Катюшка... где ты?.. Отзовись! — звала бабушка. Она искала внучку по всему дому, искала, как закатившееся яичко, но Катюшки нигде не было.

— Может, она с девчатами пошла бросать венки в ручей? — предположила дочь.

— Нет, нет, она бы сказала, — покачала головой бабушка.

— А может, пошла к лесничихе, у той девчушка хворает, вы же знаете, Катюшка любит ее, — сказала тетка.

— Поищите, где-нибудь да найдется, — велел хозяин и пошел со Зверкой осмотреть повозку, на которой должен был уехать гость.

Богуш тоже не мог понять, куда Катюшка подевалась. Он беспокоился за нее: после того как она неожиданно вышла из-за стола, он ее не видел, а ему очень хотелось еще полюбоваться ею. Ведь через несколько часов они расстанутся надолго, а может быть, и навсегда.

Собираясь поискать Катюшку, он забежал в свою комнату за шляпой, но, взглянув в окно, заметил в зелени сада что-то белое. «Это она», — подумал Богуш и помчался вниз, потом в сад, где в самом дальнем углу под яблоней застал совершенно поникшую Катюшку.

— Ради бога, Катюшка, что с вами? Вас ищут, что случилось? — спросил он в сильном волнении, увидев ее бледное, залитое слезами лицо.

Опустив сложенные руки, она посмотрела на него так, словно в душу проникла, и с улыбкой на устах и слезами в глазах сказала:

— Кажется, меня околдовали.

Под этим взглядом, от этих слов Богуш забыл, что он хотел всего лишь полюбоваться ею. В эту минуту для него на свете не существовало ничего, кроме нее. Целуя ей руки, он воскликнул:

— Меня, меня, дорогая Катюшка, твои глаза околдовали! Я так долго смотрел в них, что сердце мое не выдержало. О сладкая, дорогая, единственная моя... ты любишь меня? — тихо спросил он, обняв ее тонкий стан.