Соколов Лев Александрович
Своя радуга
Пролог первый. 573-й. Сбыслав. Над полем лежала тишина. Она опустилась на измятые травы мягким покрывалом, после того как железо перестало звенеть о железо, и отразившись эхом в ближайшем лесу стихли последние боевые кличи, и умолкли последние тяжкие стоны умирающих. Ничего нового для вселенной в битве на поле не было. Очередная схватка за место под солнцем, за жизненное пространство, за право жить одним, и право умереть другим, за право господствовать и обязанность повиноваться. Битва была тяжкой, но прямо скажем, не впечатляющей по масштабам. Для того, кто внимательно наблюдал за полем с высоты, эта битва вообще выглядела жалкой свалкой. Даже по меркам матушки-Земли, которая уже видела персидские армады, организованную кавалериию парфян, таранную фалангу эллинов, и стальные коробки римских легионов, эта битва была лишь небольшой стычкой. Увы, это было так, и для конкретного наблюдателя и для абстрактного ока истории. Но не для тех кто лег на этом поле. Небольшое племя жившее у большого тихого глубокого озера, или же, как они сами говорили – "езера", и прозывало себя очень просто и незатейливо – езериты. Такие уж тогда были простые люди. Живя у озера называли себя озеритами, живя в поле – полянами, а в лесу, среди деревьев, – древлянами. Не до особого выдумывания названий людям было, потому что надо было трудиться в поте лица, и растить детей. Жили люди, и даже не думали, что кроме них, где-то не так уж и далеко могут быть другие поселения, с точно такими же названиями. Однако и в этом небольшом поселении у озера, всегда помнили, что они являются росточком от большого древа племен говорящих на одном языке, и именующих себя – словены. Словены, прозвание, тоже известно, откуда пошло. Любой словенин для людской речи слово имеет. Время придет, и о племенах словен громкая слава пойдет, тогда-то чуть переиначится их название станут они – славяне. Но до этого было еще далеко… А пока езериты у своего озера жили, вполне довольные жизнью. До тех пр пока из далеких краев не пришел к землям езеритов могучий кочевой народ под названием обры. Кочевые раскосые удальцы пришли напомнить закон, старый как мир, старый как степь, суровый как сталь: – слабый должен отдать сильному все. Свою землю, свои дома, своих женщин. Слабый должен согнуть спину, согнуть шею, исправно давать подать добром и кровью. И молодому народу словен, который слишком рассеялся, за то что забыл этот закон, пришлось платить тяжко. Слишком поздно дошли до езеритов вести о обрах. Соседи пали, и уже не с кем было организовать союз. Езериты спорили. Одни говорили, – уйдем в другие края. Земля велика, найдется место где враг не дотянется до нас. Другие возражали – земля велика, да люди везде одни. Кто согнул шею в одном краю, того всегда согнут и в другом. Бросать землю, завещанную предками не годится. И езериты разделились. Одни ушли, а другие остались. Те кто остались, спрятали своих женщин и детей посреди гиблого лесного болота, куда никто из чужих не знал тропы. А мужчины вышли в поле, чтобы дать нахватчикам бой, как и достоит людям словенского языка. Они знали о великой силе обров только по слухам, но увидев её воочию – ужаснулись. Наверно они бы ужаснулись еще больше, если бы узнали, что потив них вышли не все обры. Далеко не все. Много ли надо отрядить людей, чтобы привести к покорности небольшое селение? От силы врага, езеритам стало тяжко на сердце. Но когда на них хлынул поток стрел, и двинулась на них конная лавина никто не побежал, – племенная гордость не позволила. Все были на виду, и сосед знал соседа, а потому убежавший бы навсегда взвалил на плечи несмываемый позор, с каким невозможно жить среди людей. Да, никто не струсил и не побежал. По кайней мере до первого удара степной конницы. А уж что было дальше, когда обры прорвали тонкий строй ивовых щитов и свалка превратилась в избиение… Как мужчины, которым удалось убежать в лес, и дойти на остров в центре болота, смотрели в глаза тем женщинам, мужья которых не вернулись, и что они друг-другу сказали, – это не для наших глаз. Тех мужчин, впрочем, было немного, – обры грамотно отсекли конным охватом езеритов от леса. Те то не побежал, умер на поле. Обры спешились, прошли по телам, снимая с тел редкие ценные вещи, подбирая своих раненных и деловито добивая словен. Потом обры сели на коней и поехали грабить селение. И вот тогда на поле опустилась тишина. Кто из езеритов был прав? Те кто остались драться за землю предков, или кто ушли от врага, и двинулись путями известными еще со времен словенских и антских удальцов, уходивших искать славы в войске римских василевсов? Истории известно, что словены пройдут равнины Дуная и Тиссы, пройдут в Италию в королевство остготов, расселятся по великой и малой Элладе, на островах Эгейского моря, и станут там преобладающим населением. А имя езеритов дойдет до нас, как название одного из племен долгое время заселявших остров Пелопонесс… Обры же, известные в Восточном Риме как 'авары' вскоре появятся и в пределах Римской империи, это случится при императоре Юстиниане. Убежавшие в свое время от них словены, будут драться с захватчиком, стоя в рядах таксисов ромейской пехоты. И вплоть до конца десятого века словенские племена будут основным населением территории Греции в восточной Римской империи. Они будут работать на Рим, вовевать за Рим, и падут вместе с Римом, когда ослабевшую империю поглотят турки-сельджуки. И еще в начале двадцатого века в османской Анатолии будет встречатся много светловолосых жителей – впрочем, вскоре после этого турки серьезно проредят их, в наказание за очередное восстание угнетенного населения в Греции и на Балканах… А оставшиеся в родных местах словене еще долго будут страдать от обров, до 796го года, когда Карл, внук молота, вождь франков, в ходе двух компаний, в союзе со словенами, сломает обрам хребет так, что они уже никогда не оправятся. Вскоре после этого, Карл в 800м году будет провозглашен императором западной части Римской Империи. Так же как имя древнего римского полководца "Кесариус", благодаря славе его носителя превратилось в титул, так же и имя "Карл" для многих племен словен станет нарицательным для королевского достоинства. Болгары и сербы станут произносить его как 'краль', чехи – 'крал', поляки – 'крол', русские – 'король'. До сих пор видя красивую гордую девушку, можно услышать, – вишь ты, какая краля пошла… На Руси, впрочем, зная достоинство слова "король", своего главу будут называть на тюркский манер – каганом, ибо контактов с востоком у словен было не меньше чем с западом. Потом назовут, – 'великим князем'. Потом, – соразмерно величию державы, – приспособив Кесариуса, (уже звучавшего на поздней неклассической латыни как Цезариус), под свой язык и на свой лад, назовут – 'царь'. Кто из словен был прав, уходя в далекие земли, или оставаясь перед врагом? Сложно о том судить. Но все они вместе, разностью своего выбора, одни погибнув, другие выжив, дали молодому ростку вырасти в могучее славянское дерево давшее в современности плоды многими народами. Будут меняться времена. Но одно будет оставаться неизменным. В любое время, когда славяне забудут о единстве, к ним будут приходить, чтобы напомнить закон, старый как мир, старый как степь, суровый как сталь. Это будет неизменным, какими бы словами не прикрывали свои действия приходящие разноплеменные захватчики-удальцы: – "единый закон в державе от моря до моря", "обращение еретиков в истинную католическую веру", "завоевание необходимого жизненного пространства", "торжество демократии"… Пыль слов. Под которыми всегда скрывается одна и та же суть – слабый должен отдать сильному все. Свою землю, свои дома, своих женщин, детей. Позднее к списку долга слабого сильному добавят и саму душу, если понимать под ней не некую тонкую сбстанцию а образ мыслей и жизненных понятий человека. Потому что известно, – кто отдал душу, тот и все остальное легко отдаст в довесок. Все это будет. А пока было поле. Тишину его уже нарушали новые хозяева. Вечерело, и кружили над полем на черных крыльях вороны. Хрипло кракали, приземлялись, и подпрыгивающей своей походкой осторожно подкрадывались к лежавшим вповалку телам сытно пахнущим кровью. Вот один ворон приметил себе доброго молодца. Сел от него на осторожном расстоянии, запахнул за спину угольные крылья, быстро, по птичьи, несколько раз дернул головой. Не поднимется ли человек лежащий в канаве? Блестит ворон глазами-бусинами. делает ближе шажок. Не махнет ли человек рукой рукой? Может он просто в забытьи? Ну-ка, каркнем погромче. Нет, не шелохнется. Вот еще шажок. Вот уже и вцепившаяся в землю в последней судороге рука, – аккуратно клюнуть её, да быть готовым отпрыгнуть в любой момент. Нет, не шелохнулся человек. Добыча! Можно начинать долбить всласть. …Неслышно плывущий в нескольких метрах над землей матовый шар, подобрался поближе к ворону, и выпустил в его сторону тонкий невидимый глазом короткий луч. Крылатого похонронщика пронзила резкая боль, будто его разом окунули в кипяток. Ворон подскочил и панически каркая суматошно взвился в воздух. Его испуганный грай встревожил остальных, и поле всколыхнулось шумом черных крыльев. Летучий шар тоже искал добычу, и делиться ей он не собирался. Особь лежавшая на траве подходила по всем параметрам. Шар опустился ближе над телом человека. Обшарил бестелесными силовыми щупальцами его тело, подплыл поближе к искаженному мукой лицу с закрытыми глазами. Вдруг от шара отделилась маленькая светящаяся зеленоватым цветом звездочка, повисела секунду над лицом человека, и неторопливо скользнула тому в приоткрытый рот. Еще какое-то время зеленоватый цвет виднелся из-за неплотно сомкнутых зубов мертвеца, а потом пропал. …Парня звали Сбыславом. Или укороченно – Сбышко. А еще звали Дманей, или Дманькой. Прозывали его так потому, что работал он в подмастерьях у единственного на округу железнокузнеца, и частенько приходилось ему "дмать" – качать меха у печи-домны, подгоняя внутрь воздух, который вкупе с огнем творил внутри таинство чуда рождения на свет чистого железа. Работа с мехами ответственная, не каждый на неё годится. Надеялся парень, со временем и сам стать кузнецом. Надеялся парень, что будет у них с Малушей добрая и ладная семья. Да много на что он надеялся, пока не пришли обры. Взял он тогда в правую руку копье, в левую взял плетеный из веток щит – вот и вся его военная сряда. Даром что был он помощник кузнеца, а никакого доспеха у него не было. Не те железные вещи ковал кузнец, не те до этой поры инструменты были нужны людям. Кузнец делал мирное железо, а теперь уже времени перековывать не было… Шел Дманя вместе со всеми за вождем. Держался своего мастера-кузнеца, как тот и велел. По правую руку от него и встал на поле. Ушла у Сбышко душа в пятки, как увидел он конную армаду обров. Вроде как немного ободрился, когда крикнули мужи-езеряне все вместе разом боевой клич. Да опять обвалилась душа, как запели вражьи стрелы и застучало по щиту, и пронзая его прутья вдруг возникли на внутренней стороне щита острия застрявших стрел, и застонали рядом раненые. А уж совсем душа обвалилась, как стронули обры с мест коней. Сперва медленно, будто и неторопливо, а потом все быстрее, и быстрей. И летели, в глухом топоте кони, от которых под ногами Сбышко задрожала земля. И сам он задрожал. А обры были все ближе, и видны были уже их раскосые глаза, и искаженные злым победным азартом лица, и блеск их оружия. "Затопчут!" – Подумал Дманя, судорожно сжимая копьецо. Когда всадники подлетели и оставалось до них всего пару десятков шагов, взмахнули руками словене и полетел на конников оборот – у многих езерян кроме копей было еще по несколько дротиков, вот и приспело время пустить их в ход. – Острия вонзались в щиты, в людей и коней. Закричали люди, заржали кони, кувыркнулись кое-где с ног, сбивая других верховых. Но этого было мало, чтобы остановить конный вал, и он захлестнул езерян. Когда уже совсем навис над Дманей косматый степной конь он закричал и зажмурился выставив вперед свое короткое копьецо. Страшный удар откинул его куда-то. Он успел открыть глаза, и увидеть несущеиеся кубарем, мельтешащую вокруг него небо и землю, а потом его распластало по траве, и оглушило идущим отовсюду криком, бранью и гулом ударов. Зад захолодило, он посмотрев вниз понял, что угодил в неглубокую, заполненную водой канаву. Копья в руках не было, а шит не выдержав удара превзошедшего гибкость прутьев надломился по верхнему углу, да еще и лопнул один из ремней, что дежал его на руке. Кругом была свалка. И Дманя полез из своей канавы, оглядываясь в поисках хоть какого-то оружия. Но нашел он взглядом лишь нависшего над ним конного обра. Всадник чуть придержал коня и азартно горячо гикнув взмахнул своим копьем. Дманя отпрянул в сторону, заодно попытался закрыться щитом, но скривившийся из-за сломанной петли щит только болтнулся на руке, а острие затмив весь белый свет ткнуло Дмане куда-то повыше глаз. И он не почувствовал боли, а только услышал трескливый удар, будто лопнул от удара пень. Дманя рухнул обратно в канавку, свет и звук боя отдалился куда-то в неимоверную даль, все тело наполнила мертвенная тяжесть. Он из последних сил схватил с края канавы горсть земли и стеблей травы, не для того чтоб зацепиться, а только чтобы ухватить хоть что-то, потому что ускользало от него все. Схватил, так что руку не разожмешь, судорожно дернулся, угасая. И перестал быть. Не было для Дмани ни шумевшей потом над ним какое-то время битвы. Ни грабежа победителей. Ни начала вороньей трапезы. Не было для него и зависшего над ним шара, и еще чего-то, что вошло в его тело через рот. И не было для него долгого времени потом, когда шар летал над ним, отгоняя слишком близко подбиравшихся воронов. Просто вдруг Дманя очнулся, и мысли его пошли как вновь вошедшая в русло река, вот только… телом он своим совсем не владел. Некогда отзывашееся на любое желание каждой жилкой, теперь Дманино тело было словно деревянное. – Ты слышишись меня? – Произнес в Дманиной голове голос.
Дманя не ответил. – Ты слышишь меня? – ровно с той же интонацией повторил голос. – Ты слышишиь меня?
– Слышу… – Глухо произнес Дманя, и горло его шевелилось как-то не так, как он привык.
– Как тебя зовут?
– Сбышко… кличут…
– Как ты себя чувствуешь? – видимо замешкался Дманя, потому что голос опять повторил, – Как ты себя чувствуешь?
– Грузно… Истомно мне… прошептал Дманя. – Не могу пошевелить… ни рукой ни ногой… А ты… кто?
– Подожди, сейчас ты сможешь открыть глаза, – пообещал голос.
И действительно, Дманя почувствовал, что опять владеет своими веками. Он распахнул глаза. И увидел что темно. Над ним была бездонная чернота ночного неба усыпанного звездами. Но что-то закрывало часть звезд, и пока Дманя соображал, это что-то засветилось над ним зеленоватым мерцающим дивным светом.
– Ты кто? – потрясенно повтрил Дманя.
– Сбышко, – голос не обрел ни мужского ни женского, но стал вдруг торжественым и проникновенным – я посланец твоих богов. От Рода в Триглаве единого. От Белобога, от Чернобога. Шлют они через меня тебе свою весть.
– Так я, что… Умер?.. – Пробормотал Дманя.
– Да, Сбышко. – Ласково подтвердил голос. – Ты свое прожил, и умер на этом поле.
– И… куда ты меня поведешь, вестник?
– Не спеши Сбышко. Не пришла мне еще пора отнести тебя в благословенный лебединый край. Боги уготовили тебе другую судьбу. Я по их наказу давно следил за тобой. Ты еще не все завершил. Но ответь мне сперва, Сбышко, есть ли у тебя женщина?
– Есть…
– Её Малушей звать, – полувопросительно полуутвердительно изрек вестник.
– Откуда ты?..
– Мне все ведомо. – Прервал голос. – Я ведь вестник. Или я неправду сказал?
– Правду. Малуша моя… Её перед Родом в жены взял.
– А детей вас пока нет.
– Нету, – Сбышко почувствовал, что губы его вроде как немного разработались. – Не приспели мы…
– Разве не жалеешь о том, что не оставил детей? – Спросил голос. – Что не оставил ты свой Малуше о себе память, своей крови продолжение, своему племени рост?
– Как ж не жалеть…О том и думал, пока враг подступал. Об этом печаловал… – Проборомтал Дманя.
– Разве не знаешь, что не оставить потомства, это нарушение перед Родом? – Продолжал голос.
– Ведаю, вестник…
– Знай же Сбышко, что боги уготовали тебе стать отцом многих словен. Твоя смерть нарушения желания всеотца-Рода. Но могущество его таково, что Морена-смерть по его приказу на время отпустила тебя. Должен ты вернуться к своей Малуше, и оставить в ней свое семя, напитать её будущей жизнью.
– Вестник, – Изумился Дманя. – как-же?..
– Ужель, Сбышко, хочегь ты воспротивится воле самого всеотца-Рода?! – Голос вестника налился гневом, и ярче напитался зеленым светом шар.
– Что ты… О таком и помыслить не смею. Только… Как же я смогу… Ведь, ежели умер? Да не владею ни рукой-ни ногой?
– Сейчас будешь владеть, – торжественно пообещал шар. – Восстань же, Сбышко!
И действительно, в тот де момент Сбышко почувствовал, что к нему вернулись во владение его руки и ноги. Они еще немного плохо гнулись, но он пошевелил ими, встал, неловко распрямился, и начал выбираться из канавы. Шар все время плыл рядом с ним. Сбышко же непривычно шевелил своими конечностями. Он чувствовал себя так, будто залез в рубаху сшитую не по размеру. Только вот вместо рубахи было свое тело. Свое, а ощущалось теперь как чужое…
– Готов ли? – Спросил голос.
– Вестник, обожди… – Попросил Дманя.
– Что?
– Неправду я в этом какаую-то чую. Разве можно теперь мне… Разве можно мертвому мою живую Малушу любить? Разве по правде так?
– Ты ведь не совсем мертвый Сбышко. – Ласково сказал голос. – Ты сейчас на границе жизни и смерти. По воле богов не даю я угаснуть в тебе чудесной искре живого огня. Ради жизни, ради Рода продолжишь ты свою кровь с любимой. Она вырастет твоих детей, а когда придет ей срок, ты встретишь её на зеленых небесах. Что же в том неправедного Сбышко?
– Вроде и верно, вестник… – Почесал голову Дманя. – Ничего. Только… Смогу ли исполнить мужское?
– Сможешь Сбышко. – Уверенно ответил голос. – Твое тело для меня как для кузнеца железная крица. Я про него все ведаю. Я держу его в домне жизни, не даю ни остынуть ни перекалиться. Все ты исполнишь как надобно. И у Малуши нужные дни. Я вестник. Я все ведаю!
– Я ведь напугаю её… Она увидит рану! – Сбышко поднес руку туда, где уязвило его копье. Но раны на голове не было.
– Нет у тебя раны, Сбышко. Я соткал её в целое, как опытная мастерица сплетает ткань. Не тревожься. Ты будешь выглядеть как она привыкла. Может только будешь бледным. Но ночью она это и не заметит заметит.
– Я должен прийти к ней ночью? – Встревожился Дманя. – Ночь время нечистых дел. Разве богам не пристало творить своих дел на ясном свету?
– И ночь, и день, – все от богов, Сбышко. – Важно скзал голос. – Ночью ты придешь для того, чтоб не видели тебя другие люди. Кто сейчас знает, успел ты заронить при жизни семя в Малушу, или нет? Если появится у ней твои дети, это не вызовет пересудов.
– Так ведь Малуша расскажет…
– Не расскажет. Я ей явлюсь, и на то от богов положу строгий запрет.
– Вестник. Не обмани меня. – Затряс головой Дманя. – Дивно мне и тревожно. Я ведь не обратился в ночную нечисть? Не стал упырем?
– Почто у тебя такие мысли, Сбышко?
– Оттого что после смерти душа должна расправлять крылья, и говорят, необыковенную легкость испытывает человек, а я в своем теле как чужой. Оттого что посылаешь меня ночью к Малуше, как вора.
– Не тревожь дущу сомнением, – ласково увещевал голос. – Пошто ночью тебя посылаю, уже сказал. Легкость к тебе придет, когда умрешь окончательно, и я понесу тебя через все девять зеленых небес. А что не упырь, – то ты сам увидишь утром. Тебе ведь еще целый день идти до тайной ухоронке на болоте, как раз к ночи дойдешь. Ты же сам знаешь, по свету упыри не ходят. Иди! Когда придешь к вашему тайному стану, я провожу тебя к Малуше, так чтобы ты не встретил других.
– Хорошо. Пойду. А… что потом?
– Потом попрощайся с ней и уходи.
– Куда?
– Болото рядом, Сбышко. Туда положи свое тело. А дух твой я вознесу к хрустальному небесному своду.
– Обещай мне что мое тело не останется бродить рядом с нашим станом и вредить живым! – Взмолился Дманя.
– Обещаю, Сбышко. – Самым доверительным голосом пообещал вестник. – Верь мне. Тело твое сейчас живет только моей силой, по веление богов. Как только ты исполнишь, что должен, оно возвратится к покою. Ну, иди же! Иди за мной! Я сам поведу тебя.
И Дманя пошел, неловко перебирая ногами. Спотыкаясь о лежащие тела, и распугивая воронье. Не ощущая привычной легкости молодого тела, но зато чуя в себе иную силу, которая позволяла ему идти вовсе без устали. Сердце тяжело и глухо, но очень ритмично гнало его кровь. И он спешил, пробираясь за сотканным из сияния шаром, похожим на разгоревшийся болотный огонь. Вестник указывал ему светом путь. Вестник ободрял его, отпугивал с его пути животных, внезапно ощущавших своими чуткими ушами пугавший их низкий звук, который для людей был вовсе неслышим. Вестник был доволенн. Все шло как надо. Накладки у него случались релко. Из этих накладок, правда, и родились со временем легенды о женах, что заклинали мужчин вернутся с войны что бы не случилось, и о мертвых воинах, что приезжают за суженными по ночам на черных конях пыхающих из нохдрей адским жаром, и увозят девушек, дабы положить с собой в гостепримино распахнутую могилу. Подобные сказания были у многих народов. Вестник не делал различий по племенам…
Коня у Дмани не было. Вид у него в разодранной грязной рубахе вряд ли бы сподвиг какого-нибудь поэта галантного века на вдохновенную и страшную балладу. Но людская молва все родит, дай только время. А пока он все ближе и ближе подбирался к своей цели. На следующую ночь неутомимый Дманя подобрался к укромному месту на болоте, где оставшиеся в живых езеряне прятались от захватчиков. Дманя не хотел предстать перед Малушей в неухоженном виде, не хотел чтобы она запомнила его в грязи. Как мог он отмылся в болотной лужице. Одна часть вестника вела Дманю. Другая, на этот раз не сияя, а будучи почти невидимой под ночным покровом разбудила Малушу, и волей богов велела ей незаметно выйти из лагеря. Там перед ней замерцал болотный огонек, Он и вывел её к суженному. Что говорил Дманя Малуше, какие слова она ему отвечала, как они прощались, зная что видятся в последний раз, – это мы опустим. Скажем только, что Дманя и Малуша под луной свое обещание выполнили. Когда же они попрощались, и наконец смогли расстаться, тусклый болотный огонек отвел Малушу обратно в лагерь. Здесь та часть вестника, что вела Малушу навсегда оставила её. Конечо Малуша могла умереть не успев родить ребенка, если например сидение езерян на болоте слишком продлилось бы, и она захворала. Могло с ней случится что-то плохое и позже, когда остатки племени все-таки выйдут, и начнут жить под обрами. Но это было уже вне пределов сферы ответственности вестника. Свое дело он выполнил.
А Дманя все шел, и шел, заходя все глубже в ночное болото. Как назло, отчего-то ему долго везло. И он заходил все дальше в гиблое место, упрямо перебирая ногами по булькающим газами кочкам. Он чувствовал в себе какую-то смутную тревогу. Для себя он объяснял ей тем, что боится – как бы, когда отлелит душа, не осталось его тело бродить бездушным ночным упырем. Поэтому он шел, пока не начал погружаться, и уже наконец без возможности двинуться стал проваливаться в душную болотную жижу. Когда парящий над ним вестник понял, что человек тонет необратимо, он подбодрил Дманю тем, что сейчас отнесет его душу к богам, а потом прекратил свое на него свое влияние. Тело Дмани вновь обмерло, а его дух… Куда отправился он, и вообще отправился ли куда, вестнику было неизвестно. Этот вопрос тоже был за пределами его обязанностей и знаний. Только булькнули над черным болотом последние пузыри… Вестник взвился в ночное небо.
Сопроводив Дманю в болото, Вестник просто позаботился о том, чтобы убрать тело и не допустить вокруг Малуши пересудов. Но по крайней мере свое обещание, что Дманя не будет ходить упырем, шар выполнил. А вот когда шар говорил, что является вестником от Дманиных богов, – он конечно лгал.
*** Пролог второй. 1237-й. Межислав. Кружится снег, падает, оседает ласково на землю белую. Ей, земле, рассвет с неба с каждым мигом белизны добавляет. То далекое солнце шлет свою утреннюю весть; сперва занимается с краю неба заря пурпурная, потом от каждой вещи тени длинные растут, а скоро и ясный день золотом над полем разовьется… Стих острый ветер. Снежинки парят на землей, как ангелы на крылах, и покрывая землю, пытаются сокрыть людские дела, чтобы глядя на них не плакал Бог. На большом крутом холме, присев на край саней-розвальней, сидит молодой воин. Звать его Межиславом. А по-тайному, по крестильному имени, он Семен, но да о том, как и положено, мало кто ведает. Сидит Межислав, отложил в сторону щит железом окованный, отложил острый топор, ножны с мечом, поудобнее на живот устроил. Тих и задумчив, о своем думает. Лишь иногда шевельнется, чтобы стряхнуть снег, сединой оседающий на ощипанную короткую бородку, да поведет размять могучие плечи. Накинутый для тепла поверх чешуйчатого пансиря тяжелый овчинный полушубок, давит, вместе с весом доспеха купно спину гнет. Если бы не теплая поддоспешная фофудья, глядишь до синяков бы плечи промяло. И снять бы, да нельзя… Смотрит Межислав на поле, покрытое припорошенными снегом людскими телами. А мысли его бегут вдаль по годам. В прошлое. Когда все что должно сделано, и остается только ждать, тогда память сама свою книгу открывает. И листая страницы без твоего спроса, останавливается на тех, где записано для тебя самое важное. *** Вот видит себя Межислав, еще унным отроком молодшей дружины князя Юрия Ингваревича. Князь по совету бояр, впервые взял Межислава сопровождать себя на княжий выход. Это сейчас зима поля укутала, месяц студень землю морозом оковал, а тогда… Тогда ярилась весна. Солнце теплом ласкало, черные леса оделись смарагдовой зеленью, красные новыми иголочками опушки помолодили. Память все хранит, а главное хранит – гордость. Едет князь во главе поезда, выступают за ним бояре, – нарочитые мужи, узорочье рязанское! Мало их, да зато каковы! Кони под ними борзы да люты, прочной уздой, дружбой со всадниками смирены. Стучат по дороге копыта. Наборная упряжь перезвонцем серебряных решм звенит, с конских оголовий малиновым рокотом по округе разливается. Шпоры-остроги с сапогов звонкими голосочками подпевают. Убраны кони черпаками бархатными. Седла под боярами вызолочены, стремена высеребряны. Бояре все статны, вытянули ноги в стременах, спинами в такт конскому шагу качают. Сами ряжены в атлабас да бархат, всеми цветами как радуга одежа цветет! Пояса отделаны златом да басемным серебром, блестят украсы, перстни персты обвили. Сам князь впереди как красно солнце сияет! Сапоги на нем сафьяна червчатого, штаны бархата таусиннного, кафтан такни аксамитовой, да по той ткани канитель золотой да серебряной нитью бежит, затейливым узором меж собой встречается! Чествуют люди князя Юрия Ингваревича, да не за украсную одежу, а за то как он себя в делах показал. Отец князя Юрия держит свой удельный стол в городе Новогороде на Остере. Сыну же дал он небольшой городок, чтоб набивал тот руки на бразды. Крепко взял малый свой городок Юрий Ингваревич. Люди им довольны, дружину он себе подобрал малую, но сильную. Казалось бы, не велик по богатству и уделу князь, а люди к нему охотно идут. Такого князя хоть на великий стол! Встречные, хоть по дороге идут, хоть на полях работу трудят, приветствуют князя с дружиною. Поздорову княже! Славен будь, Юрий Ингваревич, надежа и опора земли рязанской! Сам же Межислав, по чину и заслугам, в самом хвосте княжьего поезда едет. Черпак у него простой, узда не наборная, седло не золоченное, сам в одежу обиннного сукна одет. Да и зовут его все на княжьем дворе еще не по имени да отцу, не Межиславом Гаяновичем, и даже не просто Межиславом, а уж совсем просто – Мешко. Однако ж, не в обиде на людей Межислав. Время придет, и он себя проявит, подвигами украсится, славой увьется, не хуже чем сам могучий Добрыня злат-пояс, о котором всякий малец правдивые сказки и завиральные байки знает. К тем подвигам и последуют дорогие одежды да украшения… А меж тем князь Юрий, после того как прошел Мешко все испытания, да клятву-роту принес, самые дорогие подарки ему уже сделал: Поигрывает под Мешко даренный князем конь, имя ему Мешко дал – Воронец. Косит ярым зраком, радуется весне. Статный, в бабках облый, стегнами фигурный, нозьми тонкий, – конь-огонь! Бежит-земля дрожит, резвый как ветер вольный! Помучился с ним Мешко, необъезженным ему достался Воронец, – другими непорченным, но и неученым. Под себя коня сам устраивал. Не сразу смирил его к себе, где стальными браздами, а где заботой и лаской. Теперь уж бразды для правления Воронцом не нужны, правит Мешко коня одними только ногами, оставляя руки свободными для боя, как русскому вершнику и достоит. Теперь уже сам его ждет в стойле Воронец, тоскует и встречает теплыми губами в поисках хлебного подарка. Ждет Воронец, когда выведет его Мешко в чисто поле, где они стрелой поскачут, обоим им это любо… А на каждый Воронца шаг, другой княжий подарок о себе напоминает. Висит на перевязи у Мешко даренный князем меч, ножнами по бедре друг верный похлопывает. Даже в княжьей дружине не каждый из молодших меч имеет. Старшие княжьи мужи – все при мечах, а унные многие только топорком пробавляются. Пожаловал Юрий Ингваревич Мешко меч, как увидел его во дворе, где тот с другими унными ратной игрой силу мерил. Стоял на мечах сперва против одного, потом против двух, а потом и против троих сразу. В оконцовке же встал Мешко против дядьки Годуна. Годун – Мешко наставник. Он его приметил, он за него князя попросил в дружину взять, он за него перед князем и отвечает. Мешко, когда его Годун проезжая по княжьим делам приметил, уже превзошел возраст, до которого в дружинное обучение берут. Железо куют пока горячо – человека правят пока детство гибко. Но Годун Мешко приметил, и Князь не отказал, разве что тиун-управитель деревенский был против – уж очень не хотелось терять сироту-пастуха. Пошли годы учебы, чтоб выковать из птенца-глуздыря княжьего мужа… И вот Годун, поглядев как его воспитанник мечом работает, решил сам против него встать, даром что князь был на дворе. Что там себе думал Годун? Поставить на место зарвавшегося парня, что один трех унных из игры выбил, – мол попробуй как теперь над боярином похохочи. Или ж наоборот, – учуял добрый случай выставить перед князем своего питомца? Того никто не знает. Годун – молчальник великий. Лишнего не скажет, суетного движения не сделает, оттого и прозван Годун – годить любит, не торопится, медленный. Это кроме тех случаев, когда берет в руку меч. Тогда за Годуном и из старшей дружины мало кто поспевает… А уж Мешко тяжелую дядькину руку лучше всех знал, и враз посерьезнел. Сошлись с глухим стуком мечи-болванки затупленные, закрутились, заходили лазейки отыскивая. Годун рубит, что твой осадный стенобой долбит, острием разит – как ядовитый змей в атаку мечется. Мешко от каждого удара отваливается, как лодья от могучей волны в борт, но уступать – уж нет! Решил, уперся. Рыскает Мешко вокруг спокойного Годуна как быстрый гепард-пардус перед могучим туром-быком. Так и сяк пробует достать. А дядька Годун перед ним, что отражение луны в спокойном озере: – лежит никуда не бежит, а решил в руку взять, так разбилась гладь, и луны не видать. Вроде рядом, а не достанешь… Везде сталь на сталь наталкивается. Еще хуже, когда сталь бьет только на воздух, – был Годун, а уже не здесь, пролетай соколик, тщись остановить меч на замахе. Взмок Мешко, фофудья потом пропиталась, движенья сковала, чуть не хлюпает. Времени счет потерял, двор не видит. Только Годун перед ним, как тяжкий морок, меч годунов злой птицей порхает. Устал Мешко. И когда устал, провел таки Годун к нему свой меч нежданную тропой, из ниоткуда тот вылез, и в поддых Мешко ткнул. На этом Мешко выпустил воздух и оземь стек. Как маленько прочухался, почувствовал тяжелый холодок стали лежит сзади на шее. Был бы бой настоящий – слететь голове с плеч… Хотел Годун охолонить молодшего? Или князю и дружине показать? Или то и другое вместе? А так и так вышло: похвалили дружинники Годуна, старого могуту-полянина. Похвалили и его молодшего, – долго стоял, крепко держался Молод, а уже на мечах не из последних. Добрый будет княжий муж! Попросили старые дружинники князя за меч для Мешко. Подумал князь, подозвал слугу-шесника, сказал ему что-то. Убежал шесник, вернулся, сверток князю отдал. Подозвал Юрий Ингваревич Мешко, сверток развернул, да вручил меч. – Бери отрок. Носи Мешко так, чтоб никто не сказал, будто княжий дар втуне пропал. Обнажай за князя своего, за дело правое.
Мешко в руки взял. А они ходуном ходят, – не то устал сильно, не то еще от радости. Языком трудно ворочает, к цветистым речам-то не привык.
– Благодарствую за жалование, княже… И раньше верно служил, а теперь уж… буду служить с троицей.
– Все ли слышали унного? – Улыбнулся князь – Любо ли вам, братие и дружина?
– Любо, княже! Любо! – Отозвалась дружина. – Исполати за щедрость твою, Юрий Ингваревич! Достойному отроку и дар достойный. В добрый час!..
Глядит Мешко на меч. Ножны простые, без украс, но добротные, из толстой кожи. Устье и наконечник оправленны аккуратно, обоймицы подогнаны, не сразу где соединены и найдешь. В колечки шнурки-помочи для привеса к поясу вставлены, так с ножнами одного цвета… Но ножны только вместилище. Каков сам? Потянул за рукоять, освободил на свет… Вот меч! Полоса – чистая как вода, от крыжа рекой течет, плавно в острие спускается. По той "реке" узор бежит, как туман утренний. Лезвия тронул пальцем – волос брось сверху, – впополам рассечет. По голоменям длинные долы, овражками бегут. Черен из зуба зверя-моржа, что в далеком студенном море живет, – не толст, ни скользок – будто специально под руку Мешко сделан. Огниво с загибом к полосе, и самому на длинном замахе не помешает, и вражий удар на такую уловить сподручнее. Яблоко – повел Мешко рукой – как верный пес-выжхлок идет за хозяином меч; острием не тяготит, в крыж весом не сваливается, – хошь руби, хошь коли. Ай меч!.. На голомени, у самого крыжа знак-имя стоит. Якун коваль меч сработал, то мастер известный. Его работа ох каких денег стоит. К такому мечу на опоясь, ни звениц ни бряцалец не потребно, – он сам собой украшение.
Подбегали к Мешко другие унные, завидовали, радовались, просили обнову посмотреть. Мешко давал, радостью делился, её-то у него было с лихвой. Так случайно глянул на князя Юрия Ингваревича. Стоял тот, смотрел на него, улыбался, а глаза задумчивые, грустные. Много позже понял тот взгляд, – уже не Мешко, а боярин Межислав, который прикупил себе ума бедами: – Меч, вещь дорогая, а все же только вещь… Дали её отроку, и гляди-ка, как мало для счастья человеку в унности надобно…
*** Кружит снег, поднял руку Межислав, смахнул белую крупицу с бородки. Скорей бы уж началось… – тихонько сказал сам себе он, и глянул на сидящего рядом на санях Бунко, что привалился спиной к бортку саней. Не отвечает ему Бунко, головы на слово не повернет. А ведь мало кто любил так приправить свою речь острым словцом, как этот молодец… Сидит Бунко, обхватив копье, прикрывшись щитом, а белая крупа уже саваном осела на его смелое лицо, на закрытые глаза, и не тает та крупа, не тает… Так обсыпало, что стал похож Бунко на снеговика, каких катают дети себе на шалость. И не видно под этой пеленой той раны на виске от палицы, что заставила бойкого Бунко замолкнуть навек. Сидит Межислав, а прошлое опять нахлынуло памятью. *** Опять унесла память из зимы, – на этот раз прямо в лето… Наяву проводил рукавицей по лицу, – снег сметал. А загрезил, провел рукой по волосам, по бородке, – и посыпались с них не снежинки а зерно, которым молодых на свадьбе обсыпают. У церкви люди обсыпали, а и здесь за столом еще не все из волос вытряс, – добрый знак, быть в доме многим детям… Сидит Межислав во главе уставленного явствами стола. Обсели тот стол на скамьях веселые шумные гости. А рядом, одесную, сидит рядом с Межиславом его Веленушка. От взгляда на неё сердце стесняет, глаз радуется. Как весна она свежая, как лучик солнечный теплая. В глазах неё все звезды светят. А в праздничном платье, нарядная, будто бабочка. Платье красное, понева длинная, все узором вышито, птицами да деревьями украшено, рукава пышными разливами расходятся, – кажется затопили бы весь дом, если бы зарукавья-браслеты их у запястий не смиряли. Гривна шейная златом горит, узором сплетается, колечками позванцивает. Повойник-кика, убор замужний, голову покрыл, спрятал волосы; то многим женщинам по красе в ущерб, а Веленушка-то только краше, будто ярче очертило её лицо. Перстни с подвесками на тонких пальцах при каждом взмахе рук звоном шелестят, а сама слово скажет, будто птица небесная из ирия спустилась-поет. Хвалят гости невесту, да не для красного словца, как оно бывает. От души хвалят, павушкой называют, светом переливчатым. Да и жених у ей не хуже. У князя в чести, лицом хорош, телом статен, рубаха крестами расшита, пояс узорчатый ниже колена свешивается, – по мужу и жена, по жене муж! А ну еще поднимем за молодых чаши медовые! Сидят гости вокруг стола, гомонят, бороды в кубки обмакивают. Сидит по чину родня, – молодые подальше, а старшие к жениху с невестой поближе. Межислав-то сирота, потому сидят только Веленины родичи. А с его стороны дружина сидит, – вот его родня, его братья, по воинскому обычаю заповеданные. Ну а ближе всех к молодым сидит сам Юрий Ингваревич, – ныне уже князь всей земли рязанской – да со женою княгинею. Свадебный чин – чин особый. Издревле на Руси в день свадьбы считается, что жених – князь, а невеста – княгиня, так в этот день и зовут их. Потому в этот день Юрий Ингваревич приветствует и величает Межислава как себе равного. Непривычно Межиславу во главе стола сидеть, своего князя на сторону спустив, да что робеть – так в особый день предки заповедали, не журись, володей прздником! Князю же Юрию Ингваревичу благодарен Межислав по гроб доски. Отец Веленушки серебро-коваль, человек зажиточный. Сыновей ему бог не послал, начастил вместо них дочек, и Веленушка меж ними самая младшая. Роздал отец Велены старших дочерей за достойных мужей, всех кроме младших двух, да на том и успокоился. А вот та, что Велены старше, засиделась в девках. Уродилась ни в мать ни в отца, нескладухой, некрасна ни лицом ни фигурой, среди сестриц как гусыня меж белых лебедушек. Кому что Бог на жизнь положил, что тут будешь делать? Не хотят парни её сватать. А то может какой умник и сосватал, если бы отец за неё богатое приданное дал. Дак отец уж очумел маленько за старшими приданное мужьям отправлять, потому не давал за девку богатого выхода. Так и сидела Веленина сестра старшая у отцовой печи, а и Велена вместе с ней, потому что по обычаю, младшую наперед старшей замуж не выдают. И что бы тут Межиславу? Не видать ему Велены, дак Юрий Ингваревич помог. Развязал князь мошну, сладил для старшей дочери прибавок к приданному, тут же и отыскался на неё оборотистый вдовчик. Ну а за княжьего дружинника-то после этого отец младшую выдал с радостью. Богатого приданного правда тоже не дал. Ну да и Межислав не на гривне серебряной женился. Веленушка сама себе приданное, и красотой и трудом. Великая она искусница в хитроручном ухищрении, в пялечном изрядстве. Мало что ткет, – ещё так полотно узорами дивными изукрасит, что и Киевским купцам, не снилось видеть. Плыви хоть в Корсунь, до Царьграда дойди, не увидишь такого вышиванного великолепия, вот какова… Вот вдруг, дождавшись момента, когда чуть стихло веселье, сильный женский голос из рядов гостей издал печальный тягучий вздох. И тотчас погрустнела Веленушка, вздохнула тяжко. Примолкли гости. А женский голос начал выводить, и тотчас другие женщины подхватили распевом. На девять небес бирюзовых На девять морей зеленых На девять сфер золоченых Древо крепко растет Вширь ветвями течет Вглубь корнями ползет. Ветвями трясет красуется. Листвою шумит волнуется. Само собою любуется. По утру Матушка-Жива От Рода матушка-Жива Под самое дерево встала Зверье да птиц окликала Эх люд от неба крылатый, Эй люд от леса рогатый. Эй люд чешуею богатый. Ко мне по небу летите Ко мне по тропам идите Ко мне по морю плывите На ветви древа садитесь Под корни древа ложитесь. В ручье у древа резвитесь. Предстали звери невиданы Присели звери неслыханы На матерь-живу глядят Под очи попасть ей хотят Бегут у Велены слезы по щекам. Не муж тому причина, – рада она выйти за Межислава, по пригожеству сердце свое ему отдала. Но должна горевать невеста на свадьбе, так обычаем отчичей и дедичей завещано. Должны добрые люди на свадьбе видеть, что мать с отцом растили девицу так справно, что горько ей покидать родной дом, уходить к другому очагу. Потому, дело для девушки известное, – глянешь на мужа, глазами ему свети, а глядишь на родню и родителей так и рыдай в голос… А чтоб легче было вежество роду слезой выказать, – девушке другие женщины помогают. Выждут они момент, когда веселье чуть угаснет, да заснут песню грустную, расстаную, тут и не захочешь, слезы прольются. Встала Мать-Жива важно Взглядом дарила нежно Ведь ласки всем детям нужно. Всех зверей обласкала А сокола взгляд не поймала. Сидит он на ветке гордо Крылами поводит грозно. На матерь-Живу не глянет. Его к лебедушке тянет. Лебедушку взглядом пытает. Поближе к ней подседает. А лебедь крылом укрылась. Да к Матушке-Живе жалась. Зашиты её просила Всё Матушку-Живу молила А Жива-Мать отказала Лебедице так сказала Слезами от бед не умыться От сокола не укрыться Лети лебедка крылами Лети над лесом-полями. Коль сможет сокол догнать Ему тебя и забрать Коль схватит тебя за волос Его тебе будет волость Лебедь испугом вздохнула Крыльями резво взмахнула Летит-парит, от доли бежит… Сидит Межислав, смотрит на жену. Одно ему только жаль, что нельзя положить ладонь на руку милой, утешно теплом её согреть. Не можно молодым трогать друг-друга на свадьбе, а то ни богатства ни удачи ни здравия им не будет. Пока обряд не закончен, не отпустил её еще прежний род, не принадлежит Веленушка до конца Межиславу. Для прежней жизни умерла, для новой еще не родилась. Ну да ничего, сколько дней пиру не пить, а до конца свету не быть… Сокол с ветви кинулся Буйным ветром ринулся. Ветром летит, громом шумит Лебедь гонит, к земле клонит Камнем с небес упал Лебедь когтями сжал Ярится сокол, пошучивает Лебедку в когтях окручивает Лебедица стала кикать, Родню принялася кликать. Уж вы родные прощайте Меня добром вспоминайте Помню я ясные зорьки Лью теперь слезы горькие. Девице дом не забыть. Да всеж за молодцем быть. *** Ах свадьба… Доброе дело, да не в доброе время. В ту пору, как Межислав молодую жену в дом ввел, забылось на Руси былое единство. Четыре великих дома соперничают за главенство на Руси. На черниговском столе сидят Ольговичи, на волынском Изяславовичи, на смоленском Ростиславовичи, а на суздальском Юрьевичи… Те четыре сильных княжества меж собой спор за великий стол ведут, все меньшие княжества под себя подбирают. Рязанская земля ныне под крылом суздальского княжества, чья столица расположилась в граде Володимире-Залесском. Правит суздальским княжеством князь Юрий Всеволодович. Два тезки, выходит, – Юрий Всеволодович Володимерский и Юрий Ингваревич Рязанский. Рязанский Юрий, со своей землей у Володимерского Юрия в подчине, ему принес присягу наименьшего наибольшему, при его стремени по первому зову должен идти в поход. Не миром, не ладом пришло рязанское княжество под суздальское крыло. При предшественниках Юрия Ингваревича приставала Рязань, ища выгоды, то к Чернигову, а то к Суздалю, пока отец нынешнго князя Володимирского – Всеволод Большое Гнездо, чередой походов не привел к службе и покорности рязанцев. Ну да что о том говорить… Но было мира и за русской границей. Тридцатое лето встретил Межислав, когда взял за себя Велену. А пятнадцать летов назад, когда он еще только осваивал воинскую премудрость под тяжелой рукой дядьки-Годуна, пришли из степи, да наводнили русские украинные земли беглые соседи-половцы. Сорвали половцев с их пастбищ находчики неведомых языков, – татарове да мунгалы. Лишенный степи половецкий каган Котян Сутоевич, обратился к галицкому князю Мстиславу Удалому, который ему зятем приходился; обратился и к другим русским князьям. Просил Котян помощи против находчиков, сказал, – сегодня мунгалы взяли нашу степь, завтра возьмут вашу Русь. Не оставил Мстислав степного родственника, и другие русские князья, почуяв грозное, одолели на время распри, – встали в стремена, собирали войско могучее на правом берегу Днепра. Выступили русские и половецкие князья в поход, встретились с табунщиками-мунгалами. Шли русские единым полком, да едины не были. Сидели в сердцах князей как занозы памяти о старых распрях. Не смогли князья даже о том условиться, кто будет держать главный стяг, а которые пойдут при его стремени. Каждый шел своим полком, по виду вместе, поистине наособицу. Шли князья к синему морю, а предел их походу на реке Калке лег. Закрутили хитрые мунгалы русские стяги, опутали князей боем, по частям их ломали, будто разгибали пальцы из некрепкого кулака. А князья-то, – один смотрел как другого бьют, не мешал, а другой бежал, третий бился удал, да один слишком мал… Говорили, что встал остаток русского полка на холме, стойко отбивал атаки поганых три дня, пока не обессилел от степного солнца. Предложили тогда мунгалы, чтобы сдались русские, а они мол обещают не проливать их кровь. Поверили русичи, сложили оружие. И мунгалы слово сдержали, на свой звериный лад. Повязали они князей, положили на них поверху настил, и на том настиле сели пировать, пока всех князей тяжестью не задавили; потому крови пролито действительно не было… Убежавших же русичей гнали мунгалы по степи долгим гоном, подбирая отстающих, как загнанных зверей на облаве. Многие века стоит Русь украшенная. Много кто на неё из большой степи наскакивал, да обратно и уходил. Известно, степь – как волна, налетит, зашумит, пожгет, пограбит, да обратно отхлынет. Равнину затопит на краткое время, а о крупные города, как об утесы, волной разбивается. Не в первом походе русичи головы сложили. Кто смог, воротился, вдовы отплакали, из детей новые люди взросли, из чрев новые дети появились. Жила Русь дальше, своим ладом. Да только мунгальский прибой из тех был, что лишь на время отлынивает, силу набирает, а потом возвращается и камни дробит. Через семь лет после гибели русского полка на Калке, Мунгалы внезапным броском пошатнули соседнее болгарское царство. Болгары почуяв угрозу, замирились с Русью на шесть летов, отпустили всех русских пленных, договорились о беспошлинном пути для купеческих людей, – эх, пойти бы еще дальше, стать военным союзом! Ведь болгарские князья прислали к Юрию Всеволодовичу Володимирскому послов с просьбой ударить вместе на мунгалов. При этом обязались болгары выплатить все убытки за помощь. Выгодный был союз, но… Видно крепко засело в голове Юрия Всеволодовича чем обернулась в свое время русским князьям помощь половцам на Калке, даром что посланный тогда лично им полк к битве не поспел… Болгарские послы убыли ни с чем. Юрий Ингваревич однажды рассказал Межиславу, как объяснял свой отказ от союза с болгарами Володимирский князь. По разумению Юрия Владимирского выходило, что войско в степь вести, – там его и сгубить. Мунгалы в степи сильны, зато как все кочевники городов-то брать не умеют. Лучше уж сидеть под надежными стенами. Болгары союза просят – а давно ль на нас зубы точили? Если мунгалы болгар пощиплют, – то и к лучшему, они для Руси сосед хопотный, соперник извечный. Сам же Юрий Всеволодович разошлет гонцов с предупреждениями во все страны, а даже и самому папе всех латинян Григорию. Одних болгар для одоления врага было бы маловато, но если удастся собрать войсковой союз из многих держав, тогда можно будет выступить на мунгалов… – Так говорил Юрий Всеволодович Володимирский. Юрий же Ингваревич Рязанский сказал свою думу: Если сам князь Володимирский не спешит встать в союз с ближним соседом, почему думает, что захотят более дальние? Отсидеться в городах – хорошо. Хорошо князю Володимирскому, и его суздальцам, что от степи укутаны дремучими лесами. Мунгалы через них полезут ли? Да если и полезут, – стольный град Юрия Всеволодвича – Володимир-Залесский из самых сильно укрепленных на всей Руси. Не то наша Рязань, её отец Юрия Володимирского сжег, людей к себе отселил. Да еще мор… Стены мы отстроили, что как смогли, да вот людей у нас в земле маловато, против лучших времен… Судальское княжество, да престол его Володимирский широко размахнул свои крыла. Были под их сенью не только люди русские, а и часть земли болгар, мордвы, буртас, черемис. Мунгалы взяли земли болгар, взяли земли мордвы, – Юрий Всеволодович Володимерский выжидает, бездействует. Были те хоть и чужинцы иноземные, да под крылом князя Володимирского. А он им не помог, свое крыло отринул. Мы рязанцы, как и суздальцы от рода Русского. Мы у стремени князя Володимирского, да придет пора – развернет ли он свое крыло, чтобы нас укрыть?.. Так-то Межислав, думай… В год свадьбы Межислава монголы окончательно покорили волжскую Болгарию. Чёрные вести шли на Русь вместе с бежцами. Мунгалы не просто прошлись по Болгарии обычным степным налетом, но взяли все крупные грады. И Кернек, и Жукотин, и Сувар, и саму столицу Булгар, и громадный Биляр, известный во всех сопредельных землях крепостью стен и шестью опоясывавшими его защитными валами… Ошибся князь Володимерский, мунгалы как-то ухитрялись брать города. Только Болгарии, чтоб вступить с ней в союз уже не было. Теперь надежа была только на себя. В тот же год, как отыграл Межислав свадьбу, мунгалы пришли на Русь, в рязанские земли. *** Ведет память. Неспокойно, тревожно на всем юге Руси. Малыми ручейками, сливаясь в половдье идут на Русь бежцы: половцы, болгары, марийцы, мордва… все на чьи земли легла тяжелая длань мунгалов. Юрий Рязанский неустанно шлет к своему наибольшему – Юрию Володимерскому гонцов с письмами… "Брате и господине, Юрий Всеволодович, зима все ближе, вести все чернее. Степь нас бежцами затопила. Всех потеснили грозные татарове и мунгалы. Все ближе они к нашим границам, как волки к добыче. Великим станом стали напротив границы земли Рязанской. Известно от бежцев, что мунгалы почитают своей великой целью подчинить всю вселенную своему правителю. Мню, ждут дикие только, когда промерзнет земля, и окует мороз реки, чтоб шагнуть в вотчины наши. Пошли же свои полки под главенством добрых воевод к нашим границам, усиль землю рязанскую, которая и твоим суздальцам и всей Руси оборона и украина…". Отвечает Юрий Володимерский. "Не тревожься брате, Юрий Ингваревич, все знаю, все ведаю. Однако же, рано еще двигать полки. Дошли мне вести – мунгалы коварные, на четыре части войско разделили. Одной частью твоей Рязани грозят, а другой с Итиля нависают над Суздалем, третей же с Дона к Воронежу близки, а четвертой рыщут по всей русской украине слабину ища. Двину к тебе полки, – так поганые в другом месте ударят. Ныне не в шашки-тавлеи играем, где удобно тому, кто первый ход содеит. Ждать надобно, как монголы двинутся. Тогда и будем знать, куда послать полки, где дать бой нахватчикам. Не тревожься брате Юрию, будь на меня в надеже. Не оставит Суздаль земли Рязанские…". *** В конце осени, на рязанский княжий двор влетел гонец на взмыленной лошади. Не слез, – сполз с коня. Как смог слово молвить, сообщил что послал его боярин Славер, – управитель малого пограничного городка Нужа на реке Воронеже. Сообщил гонец, – нежданно, как из-под земли вышло под городок войско мунгалское, в огромной силе. Только и успел Славер гонца на коня поднять, без письма, живым словом передать весть грозную. Поскакал гонец, а что дальше было с Нужей, не ведает… Спал с лица Юрий Ингваревич. Послал он своего гонца со Володимир, а сам ответа дожидаться не стал. Зазвонил рязанский вечевой колокол. Полетели княжьи мужи в города и веси, – сряжать народ на ополчение, удельных князей с малыми дружинами в кулак созывать. Выставляли людей рязанские городские концы. Межислав же среди прочих дружинников, по деревням и селам поехал, поднимать мужиков на ратный труд. Звенели колокола, охали тяжко жены и матери, кряхтели мужики, и отложив хозяйственную снасть, брали в руки рогатины, да засовывали за пояса топоры, которыми можно с одного удара срубить, что деревце, что человека, была бы в руках сноровка… Пока Межислав в деревнях сряжал мужиков, – то ему потом рассказали – к князю второй гонец прискакал. Привез весть, – Мунгалы Нужу не разоряли, Славер им ворота добром открыл, а к Рязани уж едут мунгальские послы. В те поры собрались уже под Рязань братья Юрия Ингваревича, – князья Роман и Олег, прибыли и другие; князь пронский, и даже Юрий Давыдыч князь Муромский. Муромское-то княжество уже давно стало от Рязани наособицу, да признало своим наибольшим князя Володимирского. Только потому что общий наибольший был у Разанского и Муромского князя, в походы вместе и ходили… Но Володимир далече, а мунгалы все ближе, потому забыл ныне о своей особливой гордости Муромский Юрий Давыдыч… Послов мунгальских князья решили встретить вместе. Не почванились сами выехать навстречу. Тем и почтение послам выказали, тем и в Рязань не пустили. Известно ведь, посол он всегда еще и соглядатель… *** Послы мунгальские щедры на улыбки, сообщили, что великий хаган Бату, внук сотрясателя вселенной чингиз-хагана шлет рязанским князьям свою милость и желает им здоровья и крепкого мира. Взамен же просит быть ему добрыми соседями, дать на зиму хорошее становище его войску, да платить малую дань, – десятой частью в князьях, людях, и конях. Ответил им на то Юрий Рязанский, – мол, есть у него наибольший – князь Юрий Володимерский. К нему мунгольским послам ехать надобно, тот им и даст ответ. Дал послам провожатых. Велел везти послов не раздражая задержками, но и излиху не торопясь. А сам послал во Володимир самых скорых гонцов. Да заодно послал боярина Евпатия Лововича за помощью в Чернигов; забыть нужно старые споры, ой не до них сейчас… Рязань волновалась, – чего ждать от этого Батыги, внука Чагонизова? Как решат князья? Миру быть, аль войне? Хорошо, что под зиму пришлось сбирать ополчение, ни сеять ни убирать не надобно. Завершить бы все миром. А подраться, так успеть до весны… *** Летят, летят письма, несут в себе слова княжеские… Решают судьбу Руси. Летит весть от князя Рязанского к князю Володимерскому: "Брате и господине Юрий Всеволодович. Прислали к нам в Рязань мунгалы послов лукавых. Требуют с нас десятины в конях и людях, чтоб платили мы им дань, кровь свою вливали в их бессчетное войско. Тех послов послал я к тебе, своему наибольшему. Ты же мне дай ясный ответ, – как вести мне вести себя, к чему готовится? Под Рязанью дружины княжьи у меня уже собраны, ополчение созвано. Коли съеденим силы, выгоним поганых с земли русской…". Отвечает князь Владимерский: "Брате мой, Юрий Ингваревич. Слушай как я поступил, и как тебе поступить надобно. Послов мунгальских я принял со всем вежеством, но данником их быть отказал. Не бывать тому, чтобы мы захватчику сами воинов и коней поставляли. Одарил я послов дорогими подарками, да еще больше послал самому кагану Батыю, – степняки на подарки падкие. И тебе то же делать надобно, – шли Батыю подарки великие, не скупись не них, у нас земли богатые. Тяни время переговорами. Но людей и коней диким не давай, и на земли наши далее не пускай. Если пойдут вглубь земли русской дикие, затворись крепко в Рязани, и всех больших крепостях, пусть степняки в осаде измотаются, в лесах русских глухих затеряются. Я полки же собираю во Володимире, послал весть по всем княжествам, в земли северные. Как закончим сбор, вместе выступим к защите рязанской земли…". *** После того, как собрал Межислав с доверенных селений отряд, и привел в Рязань, случилось ему старшим стать в караул на княжьем дворе. Заперлись князья да бояре тысяцкие в гриднице, совещают про письменный ответ князя володимирского. Два боярина при входе стоят, Сам Межислав рядом присел, перед гридницей, все караулы проверив. Что греха таить, бывало какой дружинник в караул поставленный, впадет в дрему, поддастся сладкому сну. Подкрадется к нему тогда старший, и поучит как нести княжью службу надобно; тому способы разные есть. Можно гаркнуть так, что сонливец с посдкоку головой в потолок воткнется. А можно и оружие у сонливца вытащить, – то воину самый великий сором… Ну да в этот раз, и хотел бы кто, не уснуть бы ему на посту. Бояре стоят около двери глазами лупают, друг на друга, да на Межислава. А из-за двери голоса слышны так, будто и не закрыта она. Высят там друг на друга князья, ярятся, кулаками по столешнице лупят. – Значит князь Володимирский велит нам Батыю отказ давать, на войну поворачивать, а сам подмоги не шлет?! – Голосят из за двери – Как он то мыслит себе?! Затвориться в Рязани велит. Вот уж дал совет! Ладно, стены хоть отстроены. Сколько сидеть? Говорил князь Володимирский, – на помощь приду, если мунгалы на нас пойдут. Теперь говорит, на помощь приду, когда мунгалов измотаете. Где же слово его? Где ему цена?..
– Верно! – Вступает другой князь. – Как верить такому? А марь, да мордва, что были под рукою князя Володимерского, – их он защитил? Никакой им помощи не послал, пришлось тем признать главенство Батыево. Мы давали присягу князю Володимирскому как наибольшему. Но известно, клятва что меч – дело обоюдоострое. Первым князь Володимирский её нарушил. Бросил нас Батыю на растерзание. Не мы от него отложились, а он от нас! Так не лучше ли нам как мордве дать Батыю дань?..
– Что ты лепишь-то? – Вот и третий князь вступил. – Не пристало русичам платить дикому полю дань!
– А ты на меня не кричи, волком-то не зыркай! Летами маловат ышшо! Дань не смерть, – выплатил да забыл. А как нож от живота отойдет, её и прекратить можно…
– Дак, одним совладать разве мыслимо? Станут ли за нас Чернигов или Великий Новогород? Есть ли от них какие известия?..
Долго рядили князья. А наутро объявили боярам: Решили слать к Батыю посольство княжеское, дарить дары богатые, и просить не воевать рязанской земли. Десятину людьми не давать, но зимовку мунгалам разрешить, и умиротворять их всячески сколь можно. Возглавлять же то посольство предстоит сыну Юрия Ингваревича Рязанского – князю Новогород-Осетрскому Феодору Юрьевичу. Он и на лицо вышел, и на ум остер, и на язык смел, – может и улестит Батыя с его окружением.
