Любовь и зло

Я не удивился, увидев его в фойе. Он сидел в одном из просторных кресел, не сводя глаз с дверей ресторана.

Увиденное я зафиксировал в памяти: молодой, наверное, лет на пять моложе меня. Короткие волнистые волосы каштанового оттенка, довольно красивые голубые глаза. Читая, молодой человек надевал очки в темной оправе. И одет он был подчеркнуто элегантно: норфолкский пиджак из коричневого вельвета, белый свитер с высоким воротом, серые брюки. На лице юноши читалась тревога и уязвимость, и у меня сам собой отпал вопрос о возможной опасности, однако мне совсем не понравилось, что кто-то наблюдает за мной, и меня сильно заинтересовало, кто он такой и зачем здесь.

Если это еще один ангел, я хочу знать наверняка. Если же это очередной дьявол, в таком случае он лишен располагающей к себе внешности и уверенности Анканока, и я не представляю, как он сумеет ко мне подойти.

А вопрос об опасности был вовсе непраздным. У Лиса-Счастливчика радар всегда находился в боевой готовности на случай, если кто-нибудь захочет за ним проследить, выполняя задание врагов или же босса.

Однако этот молодой человек вовсе не казался опасным. Он не коп, не агент Хорошего Парня, если рассматривает меня, не прячась. Профессиональный убийца ни за что не стал бы показываться мне на глаза. И тем не менее этот юноша заставил меня задуматься о собственной безопасности, поскольку меня все-таки терзало беспокойство — ведь я же назвал Хорошему Парню свое настоящее имя.

Я на время выбросил из головы всякие мысли, нашел в патио спокойное местечко, где солнце приятно пригревало, а ветерок освежал, и позвонил Лионе.

От звука ее голоса слезы едва не навернулись мне на глаза. И только когда мы начали разговаривать, меня осенило, что с их отлета домой прошло уже пять дней.

— Поверь мне, — сказал я, — мне очень хотелось позвонить тебе раньше. Я непрестанно думаю о тебе с того момента, как вы уехали. Мне хочется снова увидеть тебя, и как можно скорее.

Лиона сказала, что тоже этого хочет. Мне нужно только назвать время и место. Она рассказала, что побывала у своего адвоката со всеми полученными от меня бумагами. Ее отец остался весьма доволен тем, что я таким способом принимаю на себя ответственность за сына.

— Но, Тоби, меня все-таки кое-что беспокоит, — проговорила Лиона. — Твои кузены из Нового Орлеана знают, что ты жив?

— Нет, они не знают, — признался я. — Но, если я вдруг приеду в город, мне хотелось бы их навестить.

— Я пока еще тебе не говорила, но, думаю, тебе следует знать. Примерно три года назад, когда тебя признали…

— Официально мертвым? — помог я.

— Да, именно. Твой двоюродный брат Мэтт забрал тогда из камеры хранения оставшиеся вещи, зашел к нам и принес несколько твоих книг для Тоби, он знал, я сказала ему, что Тоби — твой сын.

— Это же хорошо, Лиона. Я рад. Меня нисколько не смущает, что Мэтту это известно. Я вовсе не стану тебя за это порицать.

— Но дело не только в этом. Ты ведь помнишь моего отца, помнишь, что он прежде всего врач, помешанный на своей профессии.

— И?

— Он попросил у Мэтта разрешение сделать анализ ДНК, используя образцы, которые были взяты в вашей старой квартире в ходе следствия. Отец сказал, что делает это по соображениям медицинским, хочет знать, были ли в семье проблемы со здоровьем, поскольку Тоби может…

— Да, я понимаю. — Я разом похолодел. И пришлось постараться, чтобы голос звучал непринужденно. — Все хорошо. Это вполне разумная мера, — солгал я. — Мэтти дал согласие, твой отец сделал анализ ДНК нашего семейства и анализ ДНК Тоби. — Это значит, что существует официально зарегистрированный образец ДНК, близкий к ДНК из досье Лиса-Счастливчика. Сердце заколотилось с удвоенной скоростью. — Надеюсь, ты не хочешь сказать, что имеются какие-то генетические отклонения…

— Нет. Я просто хочу, чтобы ты знал. Мы же думали, что тебя нет в живых, Тоби!

— Лиона, не переживай. Все нормально. И я рад, что вы сделали анализ. Твой отец знает наверняка, что Тоби-младший — мой сын.

— Да, и это тоже, — призналась она. — У него имеются доказательства «родового сходства», как это называется, и ему этого довольно.

— Послушай, любовь моя, — произнес я. — Меня ждет одна работа. Я должен переговорить со своим шефом. И когда уточню все сроки, то сразу же тебе перезвоню. Я буду сейчас пользоваться этим телефоном, номер у тебя определился. Звони когда захочешь.

— Нет, Тоби, я не стану тебя беспокоить, — возразила она.

— Если я не отвечу, это значит, что я попросту не могу, — сказал я.

— Тоби?

— Да.

— Я хочу, чтобы ты кое-что знал, но не хочу тебя пугать.

— Ну что ты, конечно, говори.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Я испустил долгий вздох.

— Как же я рад это слышать, — прошептал я. — Потому что мое сердце в твоих руках.

Я повесил трубку.

Я был совершенно счастлив и до глубины души потрясен. Лиона любит меня! А я люблю ее, но в следующий миг в игру вступают разные мрачные истины, причем вступают даже быстрее, чем я успеваю узнать и назвать их. Никто из выслеживавших Лиса-Счастливчика ни разу не сумел заполучить образец его ДНК, теперь же Хорошему Парню известно, что Лис-Счастливчик и Тоби О’Дар — одно лицо, а образцы ДНК семьи Тоби О’Дара хранятся в полицейских архивах Нового Орлеана. Я же имел глупость сообщить Хорошему Парню, что родом из Нового Орлеана.

«У тебя имеются дела, которые необходимо исполнить», — Шмария выразил эту простую мысль в столь многих словах, но он был совершенно прав. Анализ ДНК я никак не могу уничтожить, да на самом деле не так уж он и важен, если учесть, сколько имеется косвенных улик. Зато кое-что я все-таки могу, и делать это надо быстро.

Я выписался из гостиницы и поехал в Лос-Анджелес.

В квартире все было так, как я оставил: двери широко распахнуты в патио, лепестки жаккаранды по-прежнему усыпают тихую улицу внизу.

Натянув на себя какое-то старье, я поехал в гараж, где уже года два-три держал грузовые фургоны, костюмы на все случаи жизни и прочее. Целых дна часа, надев обязательные перчатки и рабочий халат, я уничтожал улики.

Прежде всего я никогда не готовил смертоносные снадобья из тех препаратов, которые продают только по рецепту врача. Практически все ядовитые коктейли, составленные мною, были из самых простых лекарств, из цветов и трав, которые можно найти где угодно. Я использовал маленькие шприцы для диабетиков, которые продаются без рецепта. И все-таки набор предметов в гараже был набором улик, и я почувствовал себя гораздо лучше, когда содержимое последнего пузырька оказалось вылито, а последний сверток сожжен. Пепел отправился в канализацию. За ним последовал поток воды.

Я тщательно вытер кабины грузовиков изнутри, затем отогнал машины в разные районы на окраинах Лос-Анджелеса, где и бросил, оставив ключ в замке зажигания. Все страховки и номера были липовые, поэтому через них на меня никак не выйти. Бросив последний фургон, я прошел пешком шесть кварталов, уверенный, что все мои машины в скором времени угонят. Затем я взял такси и доехал до того района, где держал гараж.

Теперь в нем было пусто. Я не стал запирать двери, оставил открытыми.

Пройдет несколько часов, и бездомные явятся сюда в поисках пристанища или какой-либо поживы. Их личные вещи, отпечатки пальцев и образцы ДНК скоро будут повсюду, и гараж ждет закономерный финал, какой постиг уже множество гаражей, сослуживших свою службу Лису-Счастливчику.

Я поехал домой, чувствуя себя чуть менее уязвимым, ощущая, что Лиона с Тоби стали чуть менее уязвимы. Хотя, конечно, никакой твердой уверенности у меня не было. Просто я делал все возможное, чтобы не дать Лису-Счастливчику навредить им.

Меня снедала тревога, сильная и неукротимая. Я понял: в каких бы делах я ни участвовал вместе с Малхией и Шмарией, в этом мире я становлюсь Тоби О’Даром, а Тоби О’Дара до сих пор по-настоящему не существовало. Я ощущал себя голым, уязвимым, и ощущение мне не нравилось. Меня даже удивило, как сильно оно мне не нравится.

Ночью я улетел в Нью-Йорк.

И на следующий день проделал то же самое с нью-йоркским гаражом. Прошел почти год с тех пор, как я пользовался этой точкой, и мне вовсе не хотелось сюда возвращаться. Нью-Йорк вызывал во мне слишком много болезненных воспоминаний, а сейчас я стал слишком уж чувствителен к ним. Но я понимал, что сделать это необходимо. Я бросил машины в тех районах, где их наверняка угонят, а гараж оставил точно в таком же виде, как и предыдущий: его двери были открыты каждому, кто пожелает войти.

Мне хотелось в тот же миг покинуть Нью-Йорк, но оставалось еще одно дело, которое я непременно хотел совершить. Пришлось как следует подумать, чтобы воплотить этот маленький план. На размышления я потратил весь вечер и часть следующего утра. И я был рад, что ангелы остаются невидимыми. Теперь я понимал, почему они так поступают. И правила моей новой жизни сделались для меня чуть более осмысленными.

Ближе к полудню я вышел из гостиницы и пешком отправился на поиски католической церкви.

Должно быть, я шагал не один час, прежде чем натолкнулся на церковь, которая вселяла своим видом ровно те чувства, какие мне хотелось. И чувства эти были чисты, и никаких сомнений не возникало.

Я понял только, что нахожусь где-то в Мидтауне, после чего позвонил в квартиру священника и сказал пожилой женщине, открывшей мне, что хочу исповедаться. Она поглядела на мои руки. Несмотря на теплую погоду, я был в перчатках.

— Только мне хотелось бы исповедаться самому пожилому священнику, — попросил я ее.

Не знаю, услышала ли она, поняла ли меня. Она проводила меня в маленькую, скудно меблированную приемную со столом и несколькими стульями с прямыми спинками. За пыльными занавесками на маленьком окне виднелась часть двора, закатанного в асфальт. На стене висело большое старомодное распятие. Я сидел совершенно неподвижно и молился.

Мне показалось, я прождал примерно полчаса, прежде чем вошел очень пожилой священник. Если бы пастор оказался молод, я, скорее всего, просто сделал бы пожертвование и молча ушел. Но передо мной был старик, немного сморщенный, с огромной квадратной головой, в очках в проволочной оправе, которые он снял и положил на стол справа от себя.

Старик взял пурпурную столу, длинную тонкую ленту из шелка, необходимую для таинства исповеди, и надел на шею. У него была настоящая копна седых взъерошенных волос.

Он откинулся на спинку деревянного стула и закрыл глаза.

— Благословите меня, отец, ибо я согрешил, — начал я. — Прошло десять лет с моей последней исповеди, и все это время я был далек от Господа. Целых десять лет я совершал ужасные грехи, число которых я даже не могу упомнить, могу лишь приблизительно подсчитать, сколько раз совершал тот или иной грех.

Священник сидел в той же самой позе.

— Я по собственной воле, сознательно, отнимал у других жизнь, — сказал я. — Я говорил себе, что убиваю плохих людей, но на самом деле я убивал и невинных, особенно в начале, и сейчас я не могу припомнить, сколько их было. Совершив те первые, самые ужасные преступления, я попал на службу в агентство, которое использовало меня, чтобы убивать, и я подчинялся приказам, не задавая вопросов, на протяжении десяти лет уничтожая в среднем по три человека за год. Работники того агентства мне говорили, что они Хорошие Парни. Полагаю, вам понятно, почему я не могу рассказать больше. Не могу поведать, кто были эти люди, на кого именно я работал. Могу сказать только, что мне жаль их, а сам я поклялся, стоя на коленях, что больше никогда не отниму ничьей жизни. Я раскаялся от всей души. Я также решил встать на путь искупления грехов, чтобы за оставшиеся мне годы хоть как-то уменьшить вред, причиненный за последнее десятилетие. У меня имеется духовный наставник, который точно знает, что я совершил, и он помогает мне на пути искупления. Я твердо верю, что Господь меня простил, но я пришел за отпущением грехов к вам.

— Зачем? — спросил он. У него был звучный, богатый обертонами баритон. Он не шевельнулся и не открыл глаза.

— Потому что я снова хочу подходить к Причастию, — пояснил я. — Я хочу посещать церковь с другими людьми, которые верят в Господа, как и я, и я снова хочу быть у пиршественного стола Господа.

Священник по-прежнему сидел неподвижно.

— А этот духовный наставник? — уточнил он. — Почему он не дал вам отпущения грехов? — Последние слова он проговорил с нажимом, и его зычный голос так и загудел в груди.

— Он не католический священник, отец, — пояснил я. — Он личность, внушающая доверие и способная судить безупречно верно, благодаря его совету я и встал на путь искупления. Но я воспитан в католической вере, вот потому и пришел к вам. — Я продолжал объяснять, как совершал другие грехи: грех любодеяния и грех алчности, прозаический грех равнодушия. Я перечислил все, о чем смог вспомнить. Конечно же, я пропускал мессу по воскресеньям. Я не соблюдал праздничные дни. Не соблюдал посты, даже Рождественский и Великий. Я жил в стороне от Господа. Я все говорил и говорил. Рассказал, что в результате проявленной в юном возрасте неосторожности стал отцом, а вот теперь познакомился со своим ребенком и почти все деньги, заработанные за прошлые преступления, отдал ребенку и его матери. Я оставил себе ровно столько, чтобы хватало на жизнь, но я никогда не буду больше убивать.

— Молю вас об отпущении грехов, — сказал я в итоге.

Последовала долгая пауза.

— Вы сознаете, что в совершенных вами преступлениях могли обвинить невиновных? — отважился он на вопрос. Его звучный голос чуть дрогнул.

— Насколько я знаю, этого не случалось. То есть за исключением моих бездумных поступков в самом начале, потом, убивая по приказу, я всегда обставлял все как несчастный случай. Но даже в тех первых убийствах, насколько мне известно, никого не обвинили. А я узнавал — никого, совершенно точно, не обвинили.

— Если кого-нибудь обвинят, вам придется сознаться, — проговорил святой отец. Он вздохнул, но глаза так и не открыл.

— Я сознаюсь.

— И вы не станете убивать даже по приказу тех людей, которые называют себя Хорошими Парнями? — пробормотал он.

— Верно. Никогда. Чтобы ни случилось, я не стану убивать.

Он минуту посидел молча.

— Этот ваш духовный наставник… — начал он.

— Прошу вас, не требуйте от меня назвать его, точно так же как не требуйте от меня имен тех, для кого я убивал. Прошу вас, поверьте, я говорю правду. Я пришел к вам по иной причине.

Священник задумался. Звучный голос снова загудел в грудной клетке:

— Вы знаете, что ложь на исповеди — святотатство.

— Я ничего не скрыл. Ни разу не солгал. И я благодарю вас за вашу сдержанность и за то, что вы не требуете от меня подробностей.

Он ничего не ответил. Только неловко опустил на стол морщинистую руку с артритными пальцами.

— Отец, — произнес я, — такого, как я, трудно считать в этом мире надежным человеком. Я никому не могу поведать свою историю. Невозможно перекинуть мост через пропасть между мною и невинными людьми, которые никогда не совершали ничего из того, что совершал я. Я посвятил теперь себя Господу. Я буду работать на Него и только на Него одного. Но в этом мире я все-таки человек, и я хочу ходить в свою церковь с другими мужчинами и женщинами, хочу вместе с ними слушать мессу, хочу без смущения держать их за руки, когда мы вместе возносим молитву Господу в Его доме. Я хочу вместе с другими подходить к Святому Причастию и принимать его вместе с другими. Я хочу принадлежать к своей церкви в том мире, в каком живу.

Священник долго, прерывисто вздохнул.

— Можете сказать покаянную молитву, — разрешил он.

Вдруг меня охватила паника. Вот эту часть исповеди я не продумал. И никак не мог вспомнить молитву целиком.

Тогда я отбросил от себя всякие мысли, кроме той, что говорю с Создателем.

— Господь, я до глубины души сожалею, что оскорбил Тебя. Я презираю все свои грехи, потому что из-за них я отдалился от Тебя. И хотя я боюсь лишиться Рая, боюсь страданий Ада, я скорблю о своих грехах из-за того, что отдалился от Тебя, и еще из-за того ужасного вреда, какой причинил душам, чей жизненный путь прервал, и я знаю, что мне никак не исправить содеянного, как бы я ни старался. Прошу Тебя, Господи, утверди меня в моем раскаянии, смилуйся, чтобы я мог жить дальше. Дай мне войти в число Твоих детей. Пусть оставшиеся мне годы будут наполнены служением Тебе.

Так и не открывая глаз, святой отец поднял руку и дал мне отпущение грехов.

— А епитимья, отец? — спросил я.

— Исполняйте то, что велит ваш духовный наставник, — сказал он.

Он открыл глаза, снял столу, сложил и убрал в карман. Он собирался уйти, так ни разу и не взглянув на меня.

Я вынул из кармана конверт. Он был до отказа набит крупными купюрами, с которых были старательно удалены все отпечатки пальцев. Я протянул конверт святому отцу.

— Это вам, на церковь или другие нужды. Пожертвование.

— Этого не требуется, молодой человек, вы и сами знаете, — сказал он. Он на миг поднял на меня большие слезящиеся глаза и тут же снова отвел взгляд.

— Я знаю, отец. Но мне хотелось бы сделать пожертвование.

Священник забрал конверт и вышел из комнаты.

Я вышел на улицу, изумился тому, какой вокруг теплый весенний воздух, какой он нежный, ласкающий, а затем я побрел обратно в гостиницу. Небеса были светлы и упоительны, меня переполняла любовь ко всем встречным прохожим. Даже шум большого города успокаивал меня, гул и грохот проезжей части казался дыханием живого существа или биением сердца.

Дойдя до собора Святого Патрика, я вошел и сел на скамью в ожидании вечерней службы.

Огромное украшенное пространство утешало меня, как и прежде. Я приходил сюда и до того и после того, как начал свою службу у Хорошего Парня. Иногда я часами смотрел на высокий алтарь в отдалении или же прогуливался по боковым приделам церкви, рассматривая великолепные произведения искусства или многочисленные гробницы. Для меня это была квинтэссенция католического собора с его воспаряющими арками и неприкрытым великолепием. Я до дрожи радовался, что сегодня я здесь, радовался всему, что случилось со мной за последнее время.

Когда на улице начало темнеть, собралось много прихожан. Я подошел поближе к алтарю. Мне хотелось слушать мессу и видеть ее. В миг пресуществления хлеба и вина я склонил голову и заплакал. И мне было все равно, видит ли кто-нибудь. Это неважно. Когда мы встали, чтобы сказать молитву, я снял перчатки и протянул руки соседям по бокам от меня, произнося слова вместе со всеми.

И, подходя к Причастию, я не мог скрыть слезы. Но это неважно. Если кто-то и заметил, я не заметил его. Я был одинок, как и всегда, и чувствовал уют в своей анонимности во время ритуала. И все-таки я был связан здесь со всеми, я принадлежал этому месту и этому мигу, и ощущение вселяло настоящий восторг.

Можно здорово поплакать, когда подходишь к Причастию в католической церкви.

Затем настал момент, когда я опустился на колени, склонив голову, и задумался о мире, огромном настоящем мире вокруг меня и о том, как мои действия выглядят с его точки зрения. Современный мир презирает обряды.