Любовь и зло

— Никто этого не одобряет, — вставил отец Пьеро.

— Однако же они есть, — сказал синьор Антонио. — И целая ватага таких «мальчиков» выдвинула против Лионелло лживое обвинение. Они заявили, что он надругался над изображением Благословенной Девы принародно и в трех разных местах. Как будто бы найдется безумец, решившийся на подобное богохульство хотя бы один раз! Они же заявили, что он виновен трижды. И с благословения монахов и их приспешников юношу приговорили к тройному наказанию.

Только не забывайте, что я сказал вам с самого начала: Лионелло не был виноват. Я знал Лионелло! Я, как уже тоже говорил, любил его. Разве возможно, чтобы человек интеллектуальный и прекрасно воспитанный, обожающий музыку и поэзию, стал бы осквернять образ Мадонны, да еще и трижды? И если вам нужны другие доказательства лживости обвинения, представьте, что он принародно совершил богохульство хотя бы один раз. Разве ему позволили бы дойти до второго образа Мадонны, а до третьего?

Однако безумие правило тогда во Флоренции. Савонарола становился все сильнее. Медичи теряли влияние.

И вот несчастному Лионелло был вынесен приговор. Лионелло, которого я знал, как вы понимаете, знал и любил не меньше, чем Джованни, своего учителя, знал и любил, как друга моего сына Виталя, который сидит сейчас с нами!

Синьор Антонио умолк, как будто не желая рассказывать дальше. Все хранили молчание. И только теперь я понял, что призрак затих. Призрак больше не буйствует.

Не знаю, осознали ли это остальные, потому что все внимательно смотрели на синьора Антонио.

— И что это был за приговор? — спросил отец Пьеро.

Снова повисла тишина. Никто во всем доме не грохотал, не топал и не швырял предметы.

Я не стал обращать на это внимание присутствующих. Я напряженно ждал.

— Было объявлено, — сказал синьор Антонио, — что Лионелло приведут сначала на Сан-Нофри, на угол госпиталя Санта-Мария Нуова, к образу, над которым, как было заявлено, он надругался сначала, где ему отрубят руку. Что и было сделано.

Лицо Виталя превратилось в недвижную маску, губы побелели. Никколо был просто в ужасе.

— Оттуда, — продолжал синьор Антонио, — толпа потащила молодого человека к изображению пьеты Святой Мариина Кампо, где ему отрубили вторую руку. Далее его собирались отвести на место третьего предполагаемого преступления, к Мадонне церкви Ор-Сан-Микеле, чтобы там выколоть ему глаза. Однако толпа, которая к этому моменту разрослась примерно до двух тысяч человек, не стала дожидаться последнего акта казни несчастного юноши. Его вырвали из рук стражников и искалечили на том же месте.

Два священника сидели понурившись. Отец Пьеро качал головой.

— Да смилостивится Господь над его душой, — проговорил он. — Толпа во Флоренции всегда была страшнее толпы в Риме.

— Неужели? — переспросил синьор Антонио. — Молодой человек, с обрубками вместо рук, с вырванными глазами, изломанный, цеплялся за жизнь еще несколько дней. У меня в доме!

Никколо отвел взгляд, качая головой.

— И я стоял перед ним на коленях вместе с его рыдающим отцом, — продолжал синьор Антонио, — а после того как мы похоронили тело некогда красивого молодого человека, каким был Лионелло, я настоял, чтобы Джованни уехал вместе со мной в Рим.

Казалось, Савонаролу ничто не остановит. Вскоре иудеи были совершенно изгнаны из Флоренции. В Риме же у меня имелось много домов, а также связи с папским двором, а папа никогда не допустил бы подобной дикости в священном городе, во всяком случае, так мы надеялись и молились об этом. И маэстро Джованни, дрожащий, потрясенный, едва ли способный говорить или думать, проглотить хотя бы каплю воды, поехал со мной, чтобы обрести здесь спасительное убежище.

— Так это ему, — спросил отец Пьеро, — вы отдали этот дом?

— Да, именно ему я передал собранную библиотеку, предоставил кабинет для работы и обещал найти студентов, которые захотят приобщиться его мудрости, как только дух его немного окрепнет. Старейшины из иудейской общины устроили в верхнем этаже дома синагогу и собирались здесь, чтобы молиться вместе с Джованни, дух которого был настолько сломлен, что он не осмеливался выходить на улицу.

Но разве может когда-нибудь исцелиться отец, видевший чудовищную гибель сына?

Синьор Антонио обвел взглядом священников. Взглянул на Виталя, затем на меня. Посмотрел на своего сына, Никколо.

— Не забывайте о моей раненой душе, — прошептал он. — Потому что я и сам очень любил юного Лионелло. Он был моим близким другом, Никколо, таким же, как Виталь для тебя. Он был моим наставником, когда у учителя кончалось терпение возиться со мной. Это с Лионелло мы вместе сочиняли стихи за столом в таверне. Лионелло играл на лютне, как и ты, Тоби, а я видел, как его руки отрубили и бросили псам, словно падаль, а его тело рвали на части, пока не вырвали в итоге глаза.

— Лучше бы он умер, несчастная душа, — проговорил отец Пьеро. — Пусть Господь простит тех, кто сотворил с ним такое.

— Да, пусть Господь их простит. Ибо я не знаю, сможет ли их простить Джованни, смогу ли их простить я.

Джованни же жил в этом доме, словно призрак. Не тот призрак, который разбивает о стены бутылки и грохочет дверьми, не тот, который швыряется чернильницами и катает по погребу бочки. Он жил так, как будто у него не осталось души. Как будто внутри его поселилась пустота, а я-то с утра до ночи толковал ему о лучших временах, о будущем благополучии, о том, что он, может быть, даже женится снова, поскольку жена его умерла несколькими годами раньше, что у него, может быть, будет другой сын.

Антонио умолк и покачал головой.

— Наверное, я зря об этом заговаривал. Вероятно, мои слова задели его сильнее, чем я предполагал. Но только он с тех пор держал все свои самые дорогие книги и немногие ценности при себе, никогда не заходил в библиотеку, никогда не чувствовал себя непринужденно рядом со мной. Наконец я оставил мысль вернуть его к жизни, уже не надеялся, что он почувствует себя здесь как дома, и я переехал к себе, хотя и навещал Джованни как можно чаще. Из всех возможных мест в доме я каждый раз заставал его в погребе, откуда он отказывался выходить, пока не убедится, что я пришел совершенно один. Слуги говорили, что он спрятал в подвале все свои главные сокровища и некоторые самые ценные книги.

Джованни был конченым человеком. Ученый в нем погиб. Воспоминания стали для него слишком болезненными. Настоящего для него не существовало.

А затем наступила Страстная неделя, как это бывает каждый год, и все иудеи в городе, как и обычно, сидели, запершись, по домам, подчиняясь требованиям закона. И разного рода мерзавцы, дураки, быдло, как и всегда, распаленные жаркими великопостными проповедями, закидывали камнями дома иудеев, проклиная их за убийство нашего Господа Иисуса Христа.

Я был уверен, что все это никак не коснется Джованни, ведь он жил в моем доме, мне и в голову не приходило, что он может хоть как-то пострадать, однако в Страстную пятницу за мной прибежали слуги. Толпа напала на дом, и Джованни вышел им навстречу, обливаясь слезами, завывая от бешенства, швыряясь камнями, потому что они швыряли камни в него.

Мои стражники пытались положить конец побоищу. Я же сумел увести Джованни в дом.

Однако его отчаянный поступок разжег настоящий бунт. Уже сотни человек осаждали дом, колотили по стенам, грозили разнести его по кирпичику.

В этом доме множество укромных мест: за стенными панелями, под лестницами — тайники можно искать годами и не найти. Но самый надежный тайник находится в погребе, под каменными плитами посреди подвала.

Я, собрав все силы, тащил туда Джованни. «Ты должен спрятаться, — втолковывал я, — чтобы мы могли разогнать толпу».

Он был весь в крови, раны на голове и лице все еще кровоточили. Наверное, он не понимал меня. Я поднял плиты, скрывающие тайник в полу, и заставил Джованни спуститься в яму, грубо, отчаянно настаивая, чтобы он сидел там, пока не минует опасность. Скорее всего, он не понимал, что вообще происходит. Он сопротивлялся как безумный. В итоге я сильно ударил его, и он затих. Он, словно дитя, улегся на бок, поджав колени и прикрыв рукой лицо.

Тогда я и увидел, что он успел перенести в этот тайник все свои сокровища, и подумал тогда, что это очень кстати, потому что мерзавцы с улицы вот-вот ворвутся в дом.

Джованни весь дрожал и стонал, когда я задвигал на место каменные плиты.

Окна в доме поразбивали, в дверь то и дело колотили каким-то тараном.

Наконец, вооружившись чем было возможно, я вышел в окружении слуг. Открыл дверь и объявил толпе, что того иудея, какого они ищут, здесь нет. И я позволил зачинщикам войти в дом и убедиться самим.

Но я пригрозил им со всей яростью, на какую был способен, что их постигнет кара, если они причинят хоть какой-то ущерб моей собственности. А мои слуги и стражники внимательно следили за этими людьми, пока они ходили по парадным залам, спускались в подвал, поднимались в спальни, пока наконец они не вышли на улицу, присмиревшие. Никто из них не стал подниматься на верхний этаж. Они не увидели ни синагоги, ни священных книг. Эти люди жаждали только крови. Они хотели найти иудея, который дал им отпор, который сопротивлялся, но его-то они так и не нашли.

Дому больше ничто не угрожало, и я спустился в подвал. Поднял плиты, спеша освободить друга, успокоить его, но как выдумаете, что я обнаружил?

— Он был мертв, — проговорил едва слышно отец Пьеро.

Синьор Антонио кивнул. Затем снова отвернулся в сторону, как будто бы мечтал сейчас только об одном: остаться одному и не завершать свой рассказ.

— Это я его убил? — спросил он. — Или же он умер от ударов, нанесенных другими? Откуда мне было знать. Я знал лишь то, что он умер. Его страдания закончились. И в тот миг я просто поставил плиты на место.

Ночью явилась новая толпа, дом снова оказался в осаде. Но я, уходя, надежно запер его, и когда негодяи поняли, что в окнах нет света, они в итоге убрались восвояси.

В понедельник после Пасхи пришли солдаты. Правда ли, что известный мне иудей нападал на христиан на Страстной неделе, когда евреям запрещено появляться на улицах?

Я дал им обычный уклончивый ответ. Откуда же мне знать? «Здесь больше нет никакого иудея. Если хотите, можете обыскать дом». Солдаты обыскали дом. «Он сбежал», — настаивал я. И вскоре они ушли. Однако они еще не раз возвращались, задавая все тот же вопрос.

Я был вне себя от горя и раскаяния. Чем дольше я размышлял о случившемся, тем сильнее проклинал себя за грубое обращение с Джованни, ведь я силой затащил его в подвал, я ударил его, заставляя лежать тихо. Мне была невыносима мысль о совершенном поступке, невыносима боль, какую я ощущал, вспоминая о случившемся. И, охваченный тоской, я еще смел обвинять Джованни. Я посмел обвинить его в том, что не сумел его защитить, не исцелил его. Я смел проклинать его за ту горечь, какую испытывал сам.

И снова синьор Антонио умолк и отвернулся. Повисла долгая пауза.

— И вы оставили его там, в погребе, — уточнил отец Пьеро.

Синьор Антонио кивнул, снова медленно поворачиваясь лицом к священнику.

— Разумеется, я сказал себе, что как можно скорее организую его похороны. Подожду, когда все забудут о волнениях на Страстной неделе, схожу к старейшинам общины и объясню, что Джованни требуется похоронить по всем правилам.

— Но вы так и не сделали этого, — негромко проговорил отец Пьеро.

— Нет, — подтвердил синьор Антонио. — Так и не сделал. Я запер дом и больше в него не входил. Время от времени приказывал относить сюда разное старье: мебель, книги, — хранил здесь вино, иногда забирал что-нибудь. Но никогда сам не заходил в дом. Сегодня первый раз за долгие годы я вошел сюда снова.

Когда стало ясно, что синьор Антонио замолк надолго, я проговорил негромко:

— Призрак успокоился. Он затих, как только вы начали свой рассказ.

Синьор Антонио опустил голову и прикрыл глаза рукой. Мне показалось, что он сейчас разрыдается, но он лишь прерывисто вздохнул, а затем продолжил:

— Я всегда считал, — проговорил он, — что как-нибудь все улажу, что в один прекрасный день над ним будут произнесены положенные молитвы. Но я так ничего и не сделал.

Не прошло и года, как я женился, отправился путешествовать. За несколько лет мы с женой похоронили не одного ребенка, но мой возлюбленный сын, мой Никколо, которого вы видите перед собой, несколько раз благополучно избегал смерти. Да, не единожды. И у меня всегда находилась отговорка, чтобы не заходить в запертый дом, не тревожить пыль на полу погреба, не отвечать на вопросы иудеев об их друге и наставнике Джованни, никому не объяснять, почему я не исполнил того, что должен был.

— Но ведь не вы же его убили, — заметил отец Пьеро. — Вы ни в чем не виноваты.

— Да, — сказал Антонио, — но ведь он все равно был убит.

Священник вздохнул и покивал.

Синьор Антонио взглянул на Виталя.

— Когда мы только познакомились, я полюбил тебя сразу же, — произнес он. — Ты не представляешь, с каким удовольствием я привез тебя в старый дом, чтобы показать синагогу и библиотеку, разложить перед тобой многочисленные книги Джованни.

Виталь серьезно кивнул. У него в глазах блестели слезы.

Синьор Антонио помолчал. Затем снова заговорил:

— Я думал, мой старый друг обрадовался бы тому, что ты поселишься в этом доме, обрадовался бы тому, что ты прочитаешь его многочисленные труды. И я не раз задумывался, нельзя ли попросить тебя помолиться о душе старого ученого, который когда-то жил под этой крышей.

— Я буду молиться за него, — шепотом проговорил Виталь.

Синьор Антонио посмотрел прямо в глаза отца Пьеро.

— Вы по-прежнему считаете, что в доме беснуется демон, иудейский диббук? Или же теперь вы понимаете, что это призрак моего старинного друга, которого я обрек на забвение, потому что не смог справиться со своей собственной болью?

Священник ничего не ответил.

Синьор Антонио взглянул на меня. Я понимал, ему очень хочется рассказать им, как я в подробностях описал внешность призрака, но он промолчал. Он не хотел сообщать святым отцам, что я вижу духов и разговариваю с ними. Я тоже промолчал.

— Почему же я сразу, с самого начала, не признал правду? — спросил синьор Антонио, снова глядя на отца Пьеро. — И кто же теперь обязан, по справедливости, взять на себя заботу о том, чтобы останки моего старого друга были погребены как полагается?

Мы долго сидели в молчании. Отец Пьеро крестился и негромко бормотал молитву.

Наконец синьор Антонио поднялся со стула, и все мы поднялись вместе с ним.

— Принесите огня, — велел хозяин слугам, и мы последовали за ним из обеденного зала в цокольный этаж.

Здесь синьор Антонио взял из рук Пико подсвечник и отодвинул засов на двери подвала, первым ступив на лестницу, уводящую вниз.

В подвале все оказалось разгромлено гораздо сильнее, чем еще несколько часов назад, когда я приходил сюда в поисках привидения. Вся мебель была разбита вдребезги. Книги, попадавшиеся на глаза, изодраны все до единой, несколько бочонков, по-видимому пустых, проломлены, а пол сплошь усеян битым стеклом.

Однако никаких необычных шумов мы не услышали, да и вообще никаких звуков, кроме нашего дыхания и осторожных шагов синьора Антонио, который подошел к тому самому месту, где так упорно топтался призрак.

Синьор Антонио приказал расчистить пол в центре подвала. Слуги и стражники сейчас же расшвыряли мусор. И по гулкому топоту их сапог стало ясно, что под плитами пола пустота.

Подрагивающие от нетерпения руки поспешно подняли каменные плиты, отодвинули, открывая тайник под ними.

И там, в свете свечей, все мы увидели небольшой человеческий скелет, кости, которые держались вместе лишь благодаря истлевшим останкам одежды.

Вокруг скелета лежали стопки книг. А рядом с книгами — мешочки с драгоценностями. Как же, должно быть, страдал в этом тесном каменном мешке Джованни, обиженный, израненный, обливающийся слезами! Это было понятно по положению костей: кисть руки тянулась к стопке книг, подложенных под голову, кости силились прижать к себе бесценные знания, заключенные в переплет.

Маленький и хрупкий, лежал на книгах череп. И в мерцании свечей сверкали стекла очков.

12

В тот же день в дом пригласили старейшин еврейской общины. Синьор Антонио принял их наедине, предоставив Никколо, Виталю и мне заниматься своими делами.

Вечером принесли гроб для останков Джованни, и мы вместе со старыми иудеями, взяв факелы, отправились в долгий путь до еврейского кладбища, где и предали останки земле. Все молитвы, необходимые по ритуалу, были прочитаны.

Ни одному городскому хулигану не позволили помешать процессии. Уже совсем поздно мы вернулись в затихший дом. Казалось, никакого призрака здесь никогда не существовало. Слуги, несмотря на поздний час, до сих пор подметали коридоры и лестницы, во многих комнатах горел свет.

Синьор Антонио позвал Виталя к себе в библиотеку и попросил (об этом позже рассказал мне сам Виталь) поделить богатства Джованни: половину вручить еврейским старейшинам, а половину оставить себе, поскольку Виталю предстояло не только молиться о душе Джованни и сберегать память о нем всеми доступными способами, но и систематизировать и восстанавливать многочисленные письменные труды Джованни. Синьор Антонио сохранил копии многих книг, а Виталю предстояло отыскать утерянные. В ближайшее время это должно стать его главной работой.

Никколо тем временем переедет в свой дом, как и было задумано с самого начала, а Виталь станет его секретарем.

Иными словами, Виталь получил ответ на свои молитвы, в том числе и на произнесенные в домашней синагоге, потому что теперь благодаря наследству Джованни он стал богатым человеком.

Было ясно, что моя миссия выполнена. На самом деле я даже недоумевал, почему Малхия до сих пор не приходит за мной.

Я навестил синьора Антонио в его доме, когда он уже собирался ложиться спать, и сообщил, что скоро уйду, поскольку моя работа завершена.

Синьор Антонио поглядел на меня долгим многозначительным взглядом. Я понимал, что ему хочется спросить, каким образом и почему я увидел дух Джованни, но он удержался от вопроса, поскольку в Риме было опасно вести подобные разговоры, и синьор Антонио решил не поднимать эту тему. Мне хотелось рассказать ему, как я скорблю о том, что Лодовико покончил с собой. Я пытался подобрать слова, но так и не смог. Наконец я протянул к нему руки, и старик сжал меняв крепком объятии, благодаря за все, что я сделал.

— Ты же знаешь, что можешь оставаться у нас сколько захочешь, — произнес он. — Я буду счастлив, если у меня в доме появится лютнист. Я с удовольствием послушал бы песни, какие ты знаешь. Если бы я не носил траур по Лодовико, я упросил бы тебя сыграть прямо сейчас. Но, насколько я понимаю, ты не можешь остаться с нами. Почему ты уходишь?

Антонио был искренне расстроен, и на мгновение я растерялся, не зная, как ответить. Я взглянул на него. Подумал обо всем, что успело произойти за последние два дня, и мне показалось, я знаю этого человека много лет. Такую же боль я испытывал, исполняя для Малхии первое задание — тогда я сильно сблизился с жителями средневековой Англии, которым был послан в помощь.

Я вспомнил о Лионе и Тоби, о том, как Малхия уверял меня, что я умею любить. Если это так, то я обрел это умение совсем недавно, и я пока еще был неуклюжим новичком в любви, мне еще как-то предстояло искупить десять лет горечи и полной неспособности любить кого бы тони было. Но все-таки в данную минуту я любил этого старика и не стремился его покидать. И хотя я нестерпимо жаждал вернуться к Лионе и Тоби, мне не хотелось уходить.

Никколо спал, когда я поднялся в его комнату, поэтому на прощание я просто поцеловал его в лоб. Краски жизни вернулись к молодому человеку, он спал крепким, здоровым сном.