Ежики, или Мужчины как дети

Жанна, не желая больше смотреть на весь этот цирк, ушла в кухню и заперлась на замок. Происходящее больше не интересовало ее. Слова всегда остаются словами, а дела – делами. И дела Жанна ценила куда выше слов, а Ёжик (как и многие другие в довольно длинном Жаннином списке разочарований) явно предпочитал обходиться громкими словами. Жанна слышала краем уха, как Ёжик бродит туда-сюда по ее небольшой квартирочке. Она примерно представляла, как ему сейчас сложно – снова уходить в никуда, когда тут есть маленький кабинет, компьютер, питание трехразовое. Да, «проверочку» не прошел еще никто.

– Я ухожу! – крикнул Ёжик, подойдя к Жанниной запертой двери.

Она видела через мутное стекло двери, как он нерешительно топчется в прихожей, как ждет, что она сделает хоть что-то, чтобы можно было продолжить этот болезненный, разрушительный диалог, этот отвратительный скандал с оскорблениями, с грубостью и с криками. Но все же скандал – это повод к тому, чтобы кто-то уступил, а тишина куда разрушительнее. Жанна знала, что, по сценарию, который почему-то сидит в голове у множества мужчин, женщина в конце концов должна не выдержать и от страха, что снова останется в одиночестве, выбежать из кухни и попытаться сделать что-то. Как-то его остановить. В идеале – упасть на колени и успеть ухватить его за вторую ногу, в то время как первой он уже ступит за порог ее дома. Она должна признать, что он был прав. Не столь уж важно в чем. Тогда он любезно признает, что про Бориску он тоже перегнул палку, но что поделаешь – он слишком любит ее, он слишком чист душой, чтобы выносить ее свободное поведение. Может быть, он даже запретит ей что-нибудь – встречаться с подругами или оставаться на ночные дежурства. Впрочем, с этим сложно – на ее деньги они живут. Нет, работу он не тронет. Только весь этот сценарий Жанна уже проходила, вцеплялась в ноги, рыдала, давала второй шанс, переставала вообще заикаться о деньгах – все это уже было и никакого результата не дало. Было только хуже.

– В добрый путь! – крикнула Жанна из-за двери. – Ключи положи на зеркало, а дверь захлопни.

– Ты всегда будешь одна! – в бессильной злобе бросил Ёжик, пошуршал чем-то еще пару минут, а потом раздался хлопок двери. Вот и все, проверочка снова удалась, хотя этот конкретный Ёжик был столь приятным, что Жанна уже начала было подумывать, чтобы обойтись без нее и вовсе. Но правила не для того придуманы, чтобы их нарушать. Жанна уже давно сказала себе, что проверочку будет устраивать всем без исключения – значит, надо именно так и делать.

– Чем так – лучше одной, – проговорила Жанна, выйдя из кухни. Квартира была неуютной, Ёжик, собираясь, не особенно задумывался об остальных вещах, которые он вытащил из шкафа и раскидал по квартире. Что за свинство, подумала Жанна, подбирая свои кофточки и складывая их обратно. Конечно, ей было грустно, и совсем не радовало, что вечером в квартире будет тихо и одиноко. Но эта квартира – все, что у нее есть. И с некоторых пор Жанна с невероятной бдительностью относилась к тому, с кем ее делить. Да-да, квартира была ее, Жаннина. Она досталась дорого и трудно, в свое время ей пришлось продать родительский дом в Самаре, к тому же взять приличный кредит, с которым Жанна до сих пор еще рассчитывалась. Но зато теперь у нее была ОНА – пусть и в Бусинове, но совершенно своя, любимая, маленькая, уютная, отвечающая взаимностью. Это был самый лучший, самый плодотворный роман в ее жизни, и Жанна никак не могла позволить каким-то мужчинам, пусть даже и очень привлекательным и красиво поющим о настоящей любви, войти в этот дом, не пройдя проверочку, суть которой была предельно проста. Жанна говорила, что квартиру эту она на самом деле снимает за тысячу долларов в месяц, так как сама она иногородняя, из Самары, так что… не будешь ли ты, мой друг любезный, разделить (а лучше полностью взять на себя) расходы по содержанию этого объекта жилого фонда, дабы мы с тобой вместе с нашей большой любовью не остались на улице. И надо сказать, проверочку еще никто не прошел. Был, правда, один случай, когда мужчинка (тоже, естественно, Ёжик) согласился после долгих рыданий отдавать половину, но… через пару недель исчез, прихватив с собой мобильный телефон и видеодвойку. Видимо, в качестве моральной компенсации за перенесенный стресс.

– Ладно, так даже лучше, – вздохнула Жанна, расстилая диван. – Места больше, и никто не храпит. И хочу – халву ем, хочу – пряники. Кстати, о пряниках. Не испить ли мне чайку перед сном. Успокоительного? С коньячком?

«Ты так, смотри, не спейся», – предостерегла ее совесть, но Жанна тотчас же объяснила, что сегодня как раз такой день, когда чаек с коньячком в самый раз, не повредит, а только поможет. Но немного, чтобы не испортить себе завтрашнее утро плохим самочувствием. Ведь завтра на работу, а там может быть все, что угодно. Что день грядущий нам готовит?

– Надо попробовать новый шов, – подумала Жанна, уже засыпая. Самое удивительное, что хоть и попала она в медицинский институт совершенно случайно, без какого-то собственного желания – у папочки в приемной комиссии второго меда оказался знакомый председатель, Жанна свою работу очень любила. Со скальпелем в руках она чувствовала себя кудесницей, чародейкой и даже немного дизайнером. Она чувствовала ткани, которые расходились под ее умелыми пальцами, чувствовала, куда и как надо вставить иглу, как сделать надрез, чтобы не задеть крупных сосудов. Ей нравилось видеть, как выздоравливают люди, как они сначала слабенько, в три погибели согнувшись, бродят по коридорам, стонут, устают от трех пройденных метров, а потом, через недельку-другую, уже резво скачут по отделению, благодарят, тащат коньяки и конфеты, которые покупают тут же, неподалеку, в магазинчике. У Жанны имелась договоренность с продавщицей, что все подаренные коньяки и коробки Жанна пускала в повторную торговлю, подчас прокручивая одну и ту же бутылку по пять раз. А что, вы в самом деле думали, что врачи, тем более хирурги, столько пьют? И питаются исключительно конфетами? Нет, чтобы сразу просто нести деньги! Впрочем, было и такое. Всякое бывало на Жанниной работе и порой удивляло даже саму Жанну. Как, к примеру, пациент из палаты реанимации, Павел Светлов. Удивительный пациент. Самое в нем удивительное было то, что в понедельник, когда Жанна вернулась на службу, одинокая, но счастливая, выспавшаяся и напевающая себе под нос какой-то мотивчик, он, этот Павел Светлов, оказался все еще жив. И это было в высшей степени странно, потому что по всем канонам отечественной (и зарубежной) науки он должен был помереть, несмотря на все Жанночкины старания. У пациента Светлова имелись множественные переломы, разрыв селезенки, травматический отек почек, но не это главное. Черепно-мозговая травма, проникающий перелом черепа, значительное повреждение мозга, повреждение слуховых, двигательных мозговых центров, гематомы, кома, глубочайший шок – он должен был погибнуть еще по дороге в больницу, но он все еще лежал в палате и, судя по приборам, был не только жив, но и сохранил определенные мыслительные способности. Странно, очень странно, подумала Жанна, глядя на то, как подрагивают веки на глазах лежащего в коме Светлова. Надо будет повнимательнее посмотреть на его анализы.

Утверждение 6

Мне бы понравилось быть воспитателем

(____баллов)

Александр Евгеньевич Светлов впервые в жизни чувствовал себя абсолютно растерянным. Того, что случилось, оказалось как-то слишком много для него, чересчур. К тому же он был совершенно не готов, что на него свалится все это горе, такое обычное, простое, объяснимое и от этого еще более страшное. По большому счету, Александр Евгеньевич всегда знал, что его брат Павел все делает не так. И что рано или поздно это обязательно закончится чем-то ужасным, обязательно. Невозможно с таким цинизмом прожигать жизнь и никак за это не заплатить. Все эти большие грязные деньги, в мутных потоках которых Павел плавал, не могли дать ничего хорошего. Вся эта легкая жизнь, красивые женщины, летящие сквозь ночные дороги черные тачки с ксеноновыми фарами. Как он мог думать, что это будет продолжаться вечно? Такие деньги не приносят счастья. Однако Александр Евгеньевич ожидал, что случится что-то другое, что-то понятное, логичное – схватка между двумя рейдерскими группировками, перестрелка, поножовщина, какой-нибудь заказ. Да просто могли же его посадить, в конце концов! И, между прочим, это было бы правильно, да. Поделом! И это было бы лучше всего. Именно это и должно случиться с человеком, который зарабатывает на жизнь тем, что сначала разоряет и ставит на край пропасти предприятия, а потом скупает их в интересах своего клана. Нет, не сам лично и, уж конечно, не в одиночку, но все же именно светлая Пашина голова во многом порождала и воплощала в жизнь финансовые схемы захвата разнообразных видов собственности.

– Я – золотая антилопа, стучу по клавишам компьютера, а из-под пальцев купюры вылетают, – частенько смеялся Паша. Он относился к тому, что делает, очень легко. Он был просто органичной частью системы, не хуже и не лучше. Все вокруг делали или пытались делать что-то подобное. Что ж, а Павел Светлов делал это хорошо.

– Эти деньги не принесут счастья, – часто говорил Александр Евгеньевич, хотя и знал, что Пашка только посмеется над банальностью этого утверждения.

– Все уйдет в пыль. И прежде всего другого в пыль уйдем мы сами, – сказал как-то Павел, и глаза у него при этом были больные. Когда это было? Александр Евгеньевич задумался: кажется, не так уж и давно. Может быть, полгода назад, может быть, год. Не больше. Да, если вспомнить, этот год Пашка вообще был каким-то другим. Трудно сказать, что изменилось, ведь все с виду было прежним. Степанов тот же, и те, кто сверху, над Степановым, те же – в шоколаде. Бабы разные, но суть та же. Лидка все так же злилась, ругалась, грозилась уйти с Машенькой, но оставалась, терпела, тратила сумасшедшие деньги на самотюнинг. Но Пашка смотрел на все больными глазами и еще больше пил. А разговаривал меньше.

– Что же ты так, братишка? – вслух спросил Александр Евгеньевич, сидя около кровати своего младшего брата, чудом выжившего в страшной аварии, а зачем выжившего – непонятно, ибо то, что теперь с ним происходило, назвать жизнью можно было с очень большой натяжкой. О том, что Павел жив, что он лежит в больнице и именно в этой больнице, куда его доставили по «Скорой» с места ДТП, стало известно к утру субботы. Суббота была чистым кошмаром для Александра Евгеньевича. Сначала звонок Марины, его бывшей жены, шокирующая, но вполне терпимая и даже с какой-то стороны весьма пикантная новость о том, что пьяный Степанов разбился в своей дорогущей тачке.

– Я умоляю тебя, Сашенька, ты только езди теперь осторожнее! – возопила Марина, полная беспокойства за своего бывшего мужа. Как и всегда, Александр Евгеньевич пообещал сделать все возможное, чтобы избежать любых опасностей как на дорогах, так и вне их. Хотя хотелось сказать другое. Даже прокричать: «Ты что же, дура, думаешь, что от этого «будь осторожнее» что-то может поменяться? Что просто достаточно быть осторожнее? Ты правда в это веришь?»

А потом, утром в субботу, позвонила Лида и сухим деловым голосом сказала, что Степанов был в машине не один, что он был, оказывается, все-таки именно с Павлом, который так и не вернулся домой и на связь не вышел. Так что по всем приметам он в какой-то там областной больнице. Во всяком случае, других неопознанных мужчин нигде нет, так что надо ехать смотреть.

– Ты так спокойно об этом говоришь?! – поразился Александр Евгеньевич.

– А ты хотел бы, чтобы я визжала? – усмехнулась Лидия. – Успокойся, я еще повизжу. А пока надо просто поехать и сделать все, что нужно. Может быть, это еще и не он.

– Может быть, – ухватился за эту мысль Александр, но это оказался Павел, хотя его и было очень сложно узнать. Старший брат чуть не упал в обморок, когда увидел, что сделала с младшеньким авария. А то, что сказал о пациенте Светлове нервный дежурный доктор с заспанным лицом, окончательно напугало Александра Евгеньевича и заставило растеряться. Кажется, теперь Пашка никогда уже не будет прежним.

– Надо держаться, – сказал дежурный врач формальным тоном, но что вкладывал он в это самое «держаться», было непонятно. И самое ужасное, из-за чего Александр Евгеньевич чувствовал себя подонком, было то, что он пытался понять, почему это случилось. Или, вернее, не почему, а за что. Что это – возмездие? Но то, что случилось, ничуть не напоминало справедливого возмездия. В том, что произошло с Пашкой, не было ничего назидательного. Он не поплатился за свои преступления, не ответил ни за что перед законом, он не пал жертвой своего же собственного бандитского мира, что было бы логично, и тем не менее он лежал в коме с нарушением функции каких-то долей мозга, бледный, истерзанный, в гипсе. Сказали, что он чудом пережил какую-то сложнейшую операцию, что он должен пройти долгий реабилитационный период. Но для Александра это были просто пустые слова, а в кровати лежал не Пашка, а нечто другое. Тело, которое когда-то было Пашкой. Оно молчало, не реагировало на звуки, на рукопожатия, оно то ли спало, то ли лежало одинокое, покинутое Пашкиной душой, которая бродила невесть где. И пиканье мониторов. И памперсы. И рыдание мамы. И неживая бледность папы. И все это было настоящим, было жизнью, с уколами, ожиданиями анализов, усталостью, болью в спине от долгого сидения – реальностью, одним словом. Его любимый братик, с которым он так носился в детстве, чтоб тот не упал, не ушибся, не простудился, прикован телесным месивом к кровати, и ему нужны памперсы.

В воскресенье Александр Евгеньевич у брата не был, потому что были дела. Точнее, потому что там была Лида. Нет, Лида там была и в субботу, и в воскресенье, и он бы смог с легкостью перенести наличие грубой и ехидной Павлушкиной жены. И ведь собирался же поехать в воскресенье, но как-то закрутился, отзвонился, спросил Лиду, как, нужен ли он там или, может, лучше, чтобы он подъехал в понедельник и ее подменил. Лида выслушала его вопросы молча, потом хмыкнула и сказала:

– В чем именно ты хочешь меня подменить? Ты не перенесешь столько эпиляции, да и платья тебе не идут.

– Я имею в виду… может, Павлу что-то нужно? – растерялся Александр Евгеньевич.

– Я справлюсь, – устало выдохнула она.

– Ну, тогда… – протянул он, но Лидия уже повесила трубку. Саша побродил по квартире, вслух матеря эту стерву. Потом позвонил Марине, выслушал ее рассказ о том, как ужасно все было с Никой и как она, Марина, боится и не хочет ехать на похороны в понедельник.

– Может, ты отвезешь меня? С тобой я бы как-то чувствовала себя спокойнее, – закинула удочку Марина. И ведь не надоест же ей! Александр только вздохнул. Все-таки мы же в ответе за тех, кого приручили. И он пообещал Марине пойти на похороны с нею, хоть перспектива хоронить мелкого бандитского авторитета Степанова и претила его пониманию того, что хорошо, а что плохо. И пошел бы, если бы не звонок Лиды, под вечер, часов в десять.

– Я тут буду всю ночь, памперсов пока хватит, но нужно с утра привезти еще. Сможешь? Я на похороны поеду, Ника не поймет, если меня не будет. Договорились? – спросила она. Эти памперсы были самой последней каплей, окончательно убившей старшего Светлова. И так по-будничному, по-бытовому звучали ее слова, что Александру захотелось треснуть ее по уху, чтобы привести в чувство. Ее муж в больнице! В коме! Почему эта сучка так спокойна? Но вместо этого он сам тоже вполне спокойно ответил:

– Да, смогу. Какой размер?

– Самые большие бери.

– Ладно. Как ты считаешь, может, мне тоже надо на похороны пойти? – аккуратно спросил он, хотя был, по большому счету, рад, что не придется сопровождать туда рыдающую Марину, которая будет смотреть в глаза и требовать внимания.

– Слушай, Сашка, зачем тебе-то эта дурь? Мне тут еще жить с ними. А ты-то чего? Ты Степанову кто? Или у тебя какие другие виды на похороны? – ехидно уточнила Лида.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился он.

– Ну, там же будет вся бандитская рать. Ты же их презираешь. Или ты поменял взгляды? Может, тебе для бизнеса полезно? У тебя там, кажется, проблемы?

– Слушай, отстань, а? Я просто спросил. Никто мне из «этих» не нужен.

– А зря. Потом сам попросишь – а случай упущен, – зачем-то добавила Лида.

– Я сам разберусь, – буркнул Александр Евгеньевич. Лидка всегда была с ним на ножах, насмешничала и презирала его за что-то.

– Ну, вперед и с песней, – усмехнулась она и отключилась.

Что ж, по крайней мере, хоть какой-то диалог, не правда ли? Александр Евгеньевич лег спать пораньше, чтобы с утра сразу поехать в аптеку, а потом, не откладывая, к брату – отвезти памперсы. Видеть Павла в таком виде и состоянии было совершенно невыносимо. Но видеть его было надо, было надо помогать, сидеть и вообще вести себя так, как должен вести себя любящий брат. Как приличный человек. И все же… Александру Евгеньевичу стоило определенных усилий заставить себя не сбежать сразу из палаты, когда он вошел туда в понедельник. Нет, ничего нового он не увидел. Разве что палата была залита солнцем, которое прыгало солнечными зайчиками по Пашкиному одеялу. И цвет лица у Пашки стал чуть лучше, хотя голова вся в бинтах, из-под которых местами виднелись кровоподтеки. Но почему-то Александру Евгеньевичу стало вдруг очень страшно смотреть на эту неподвижную, беззащитную и деформированную фигуру под тонким одеялом. В субботу, когда он стоял тут с родителями и Лидией, был так занят тем, чтобы держать за руку маму, похлопывать папу по плечу, сочувственно вздыхать, говорить, что, «даст бог, обойдется». А сейчас он оказался здесь один на один с ним, с братом, которого как бы и не было в этом теле. И ему захотелось плакать.

– Как же так, Павлуша? – всхлипнул Александр Евгеньевич и как-то моментально перестал чувствовать себя Александром Евгеньевичем, а захотел вдруг снова услышать насмешливое «Алексашка». Самое страшное во всем произошедшем было то, что ДТП произошло без всякой связи с тем, кто был Пашка, что он делал и каким образом зарабатывал на красивую сладкую жизнь. То, что случилось с ним, могло случиться с кем угодно. Да хоть бы и с самим Александром Евгеньевичем. Аварии, пожары, наводнения, грабежи и разбойные нападения – вокруг было столько всего ужасного, и все это вдруг как-то разом навалилось на Александра Евгеньевича, пугая своей непредсказуемостью, неожиданностью и неотвратимостью. Разве к такому можно приготовиться? Разве от такого можно защититься? А раз так, то что же делать, как же жить? Как выходить из дому, садиться за руль. Маринка говорит: надо теперь быть аккуратнее за рулем. Быть аккуратнее! Как будто это что-то решает! Если такой вот придурок, как Степанов (простите уж, что о покойнике так), садится и гонит под двести, в невменяемом практически состоянии. Сволочь! И теперь брату нужно менять памперсы, его молодому, красивому, сильному брату, который не открывает даже глаз, нужно менять памперсы!

– Извините, вы позволите? – вдруг раздался голос у Александра Евгеньевича за спиной. От неожиданности он дернулся и подпрыгнул на месте. За ним в проходе между кроватями стояла женщина в белом халате и пыталась подойти к Павлу.

– Что?

– Мне надо посмотреть пациента, – строго и немного даже раздраженно ответила она. Ей мешал стул, который стоял прямо в проходе.

– Да-да, конечно. Мне выйти? – засуетился он.

– Нет, можете остаться. Поможете мне его перевернуть. Мне надо посмотреть плечо, – деловито продолжила она, прикладывая стетоскоп к ушам. Александр Евгеньевич с удивлением отметил, что она не похожа на докторшу – высокая, тонкая и нервная, с усталым, одухотворенным лицом. И она была молодой для врача, сколько ей? Двадцать восемь? Не больше тридцати. Может быть, медсестра? Но в медсестрах он уже разобрался, все они ходили с примерно одинаковым выражением лица – «не положено». Не положено было все: громко говорить, ходить без бахил, сидеть в тихий час, заряжать мобильник в розетке (почему, неизвестно). У женщины выражение лица было другим – сосредоточенным, деловым и в то же время отсутствующим. Кажется, она смотрела на Александра Евгеньевича, не видя его, она только делала вид, что она здесь, но мыслями была где-то далеко.

– А ему не больно? – почему-то спросил он, просто чтобы услышать ее голос, такой уверенный и знающий.

– Нет, не больно, – коротко ответила она и продолжила свои действия молча, не отвлекаясь на посторонние вопросы. Он смотрел, как она тонкими, длинными и чуть кривоватыми пальцами ловко приподнимает повязки, прослушивает сердце, легкие, что-то простукивает, проверяет молоточком рефлексы. Вот человек, который занимается реально правильным делом, подумал он. Спасает жизнь. Какая прекрасная работа. И женщина, наверное, прекрасная.

– Доктор, так что с ним? – выпалил Александр Евгеньевич, помогая придерживать тяжелое, обвисшее тело брата. От этой равнодушной тяжести под руками хотелось кричать, хотелось что-то немедленно сделать, что-то изменить. Но придумать он смог только вот эту банальность.

– Что с ним? – изумленно вытаращилась докторша. – Странный вопрос.

– Я имел в виду, какой прогноз? – смутился он.

Докторша фыркнула:

– Прогнозировать пока еще рано. Состояние тяжелое, стараемся стабилизировать. Противошоковая терапия.

– Но какие шансы? – взмолился он.

– Шансы на что? – уточнила она. – А вы ему кто?

– Я ему брат.

– Хорошо. Я вам так скажу, раз он до сих пор еще жив, значит, есть довольно высокие шансы на то, что он выживет. А вот относительно того, какая это будет жизнь, я пока сказать не могу ничего. Он в тяжелейшем состоянии, задеты мозговые центры, в частности, слуховые способности утрачены полностью. Чтобы их как-то частично восстановить, потребуется сложнейшая операция, но не сейчас, через полгода. Со зрительными, двигательными и иными функциями – пока трудно сказать, надо ждать, когда он придет в сознание.

– А когда он…

– Этого никто сказать не может, – довольно резко ответила она, уже жалея, что пошла на этот разговор. Ох уж эти родственники, вечно прилипнут, как банные листы, не отмажешься. – И что вы вообще ждете, что я вам назову день и час, когда вы с ним сможете снова в лапту играть?

– Почему в лапту? – опешил он.

– А почему бы и нет? Я вообще не знаю, будет ли он когда-нибудь во что-то играть. Чего вы от врачей-то хотите? – раздраженно ответила она.

Тот факт, что пациент Светлов вообще жив, был удивительным, и Жанну поражало, почему этот холеный господин не может отдать должное этому явлению.

– Извините, – отвел глаза и огорчился Александр Евгеньевич. Белая Королева злилась, откуда уж ему знать, почему.

– Ничего, – смягчилась Жанна. Она понимала, что нехорошо срываться на этом приятном господине в сером пиджаке, но что поделаешь.

Настроение было ни к черту. Утром, прямо перед уходом на работу, ей позвонил Ёжик и чужим голосом сказал, что сегодня вечером заберет остаток своих вещей. И теперь Жанна злилась и мучительно думала, что, может, не стоило проводить эту дурацкую проверочку. И был бы у нее неплохой, в общем-то, Ёжик. Что она, в конце концов, не может себе этого позволить? Сейчас зарплату врачам подняли, в конце концов. Другие же заводят собачек, кошечек? А она бы Ёжика завела. Кормила бы его молоком из блюдечка. Приучала бы к месту. Ладно, хватит ерничать, надо работать. Родственники вон ждут, в серых пиджаках. Шансы – какие уж тут шансы, так и будет лежать ваш Светлов, может быть, много лет.

– Я просто… это так ужасно. Хочется понять, что с ним будет. А вы, простите, будете нашим врачом… постоянно?

– Да, я ваш лечащий врач. Я проводила операцию, так что, если есть какие-то вопросы, я вам отвечу, только не сейчас. После обхода можете подойти в ординаторскую. Ладно? – Она устало провела рукой по лбу, откидывая волосы.

У нее было удивительно приятное лицо, доброе и какое-то все понимающее, хоть она и пыталась делать из себя буку, подметил Александр. Может быть, у всех врачей лицо такое? По крайней мере, у тех, которые спасают жизни. Подумать только – операцию, этими вот тонкими нервными пальцами, этими руками?

– Но у него есть хоть какие-то положительные сдвиги? Надежда?

– Если будет что-то важное, я вас обязательно извещу, – пообещала она и вышла из палаты. На все про все ушло не больше пяти минут, но душа у Александра Евгеньевича как-то вдруг успокоилась. И он подумал, что раз Паша находится в совершенно правильных и надежных руках, то все будет хорошо, по крайней мере, надо на это надеяться.

И Александр Евгеньевич, который еще несколько минут назад места себе не находил, пытаясь придумать предлог, чтобы сбежать отсюда, и одновременно за это же винил себя, теперь остался в палате, на неудобном стуле, обитом дерматином, сидел, подпирая ладонями подбородок. Он смотрел на своего брата Павла, на трубки, которые тянулись и жутковатым образом проникали в его тело, на то, как мерно поднимается и опускается его грудь, и ни о чем не думал. Даже если бы он и попытался, то мысли скакали, не давая сосредоточиться на чем-то одном, а если и останавливались на секунды, то только для того, чтобы Александр Евгеньевич снова вспомнил, что брат его теперь лежит тут, перед ним, и что от подобного не застрахован никто.

Утверждение 7

Бывает, мне хочется подурачиться, как маленькой

(____баллов)

На похоронах Ника смотрелась великолепно. Все, кто был там, а было там, поверьте, народу просто немерено, неизменно отмечали, как великолепно и к месту была одета и вообще как соответственно ситуации вела себя степановская вдова. В воскресенье Нике привезли несколько черных платьев на выбор, одно из которых – из тонкого струящегося шелка – шло ей невероятно. К нему Ника подобрала шляпку с короткой сетчатой вуалью, которая оттеняла глаза, но оставляла открытыми ее пухлые уста, а красный блеск от «Шанель» с эффектом влажных губ выделил и подчеркнул их красоту.

– И откуда они их только берут, из кино вырезают? – спросил кто-то из толпы, глядя, как она, печальная, но сдерживающая свое горе, шла по Ваганьковскому кладбищу мимо мемориалов Высоцкого и деревянного креста Абдулова. Там же, на Ваганьковском, хоронили нормальных пацанов в девяностые. Лидия, Пашкина жена, как-то рассказывала, что вся главная «аллея славы» на этом кладбище в свое время просто пестрела огромными, яркими, явно стоившими огромных денег, памятниками.

– Что, так много было убито? – ахала Ника, невероятно далекая от новейшей истории России.

– Ты даже не представляешь себе, – вздохнула тогда Лида. – И все как один молодые парни, красивые, им бы жить да жить. Страшные годы.

– Так куда же эти памятники делись?

– А ты считаешь нормальным, чтобы бандитов хоронили вот так – в самом центре Ваганькова? Рядом с дирижером Локтевым? Неподалеку от поэта Есенина? – засмеялась Лида. – Нет, их запихнули подальше, хоть и не смогли полностью выселить. Знаешь, это вопрос престижа.

– В смысле? – не поняла Ника.

– А я тоже не знаю, в каком смысле. Может, они на том свете встречаются и общаются. Ты, мол, где лежишь? На Митинском? В Бутове? Ну, ты и лох. Все нормальные пацаны – только на Ваганькове.

– Бр-р-р-р, – охнула тогда Ника, а теперь вот, выходит, и она стоит на ваганьковской земле, в храме на отпевании, а потом в колумбарий к могиле. Что ж, такова жизнь! От этих мыслей Ника реально всхлипнула и прижала к глазам белоснежный платок.

– Ну-ну, ты уж потерпи. Мы с тобой, – сочувственно пожал ее руку Русланов – самый серьезный из всех серьезных людей, с которыми работал Степанов.

Ника даже удивилась, что он нашел время прийти на похороны. Кто такой Степанов рядом с ним? Однако Русланов был тут. Рядом с ней стояли и другие степановские деловые партнеры, так сказать, руководство: Маркарян, Свитский, Лемешев – все прекрасно и со вкусом одеты, от прежних времен разве что можно поискать наколки в разных местах необъятных тел. И в манерах немного осталось, в дерганости какой-то, что ли. Стояли и вздыхали, и утешали несчастную вдову, поглядывая втихаря на швейцарские часы. Мол, сколько же можно отпевать, пора и честь знать. Нике стоять было тяжело. Истерика, которая трясла ее все выходные, стала понемногу стихать, но на ее место пришла усталость. И эмоции, бившие через край, начали спадать. К тому же из-за обильных возлияний, коим она по такому случаю предавалась без зазрения совести, организм выдал положенную и совершенно ожидаемую в таких случаях реакцию. И в понедельник с утра Нике было очень плохо, плохо прежде всего физически. На место мыслей о неожиданно покойном муже пришла головная боль, тряска рук и прочая абстиненция, от которой голова вообще переставала варить. Хотелось поехать в СПА, отдаться в руки массажистов, полежать в бане, наконец. Но вместо этого на повестке дня были похороны и поминки. Ника понимала, что это такое же важное событие (если не важнее), как именины или годовщина свадьбы, поэтому стояла и горевала как положено.

– Примите наши искренние соболезнования, – говорили вокруг и заглядывали ей в глаза сквозь сетку вуали.

– Большое спасибо, это такой удар для меня! – отвечала она, совершенно искренне прикрывая глаза ладонью. Голова болела нещадно, но ее муки смотрелись сейчас как нельзя более кстати.

– Вы держитесь с невероятным мужеством. Я бы, наверное, от такого сошла с ума, – сочувственно поделилась с Никой Тамара, главный бухгалтер в белой корпорации Свитского, приземленная, кощеистая женщина с неприлично дорогими кольцами на морщинистых пальцах. Ника никогда ее не любила и старалась вообще не общаться, но сейчас, на похоронах, она только вежливо кивнула и отошла к Лиде. Та наклонилась и тихо спросила:

– Соболезнует?

– Ага, прямо сама доброта, – хмыкнула Ника. Обе они, и Ника, и Лида знали, что в свое время муж Тамары погиб при самых странных обстоятельствах. Поговаривали, что не без помощи своей приземистой супруги.

– С ней надо быть поосторожнее, – сказала Лида, с нетерпением переминаясь с ноги на ногу. Она, признаться, устала уже стоять среди этой странной, нашпигованной богатыми и опасными мужчинами церкви и ждать, пока закончится весь этот цирк. Маркарян, который в свое время, говорят, поднялся на расселении алкашей, стоял со свечой в руках и с серьезным видом крестился. Расселял он алкашей очень просто – напаивал, заставлял подписывать документы, рассказывая сказки о золотом Эльдорадо в Тамбовской, к примеру, или Воронежской области. А дальше… как получалось. Маркарян был серьезным бизнесменом, так что никто из расселенных никогда не возвращался, чтобы претендовать на отобранные квартиры. Впрочем, это все было давным-давно, в незапамятные времена. А кто старое помянет, тому глаз вон.

– Ты сама-то как? Как Паша? – спросила Ника, просто чтобы поддержать разговор. Вообще Ника была девушкой скорее доброй, не злой. Но на настоящее, не пустое сочувствие она способна не была. Не чувствовала она чужой боли, зато хорошо чувствовала свою. И ей, кстати, было обидно, что у Лидки Светловой муж выжил, хоть и был далеко не так крут, как Степанов. И теперь у Лидки муж есть, а у Ники нет.

– Лежит, загорает, – пожала плечами Лида. – Под наркозом.

– Что врачи говорят?

– Состояние стабильно тяжелое. Прямо как вся наша семейная жизнь, – заметила она.

– Но он поправится? – взволнованно (но, чуть-чуть) спросила Ника.

– Кто знает? Врачи говорят, чтобы мы не теряли надежду, но сами, как говорится, прикидывают, как из палаты гроб выносить.

– Какой кошмар, – Ника закрыла рот рукой.

Да, неизвестно, что еще лучше – потерять мужа или получить прикованный к больничной койке овощ. «Первое, пожалуй, все-таки лучше», – мелькнуло у Ники в головке. Эта мысль смутила ее, заставила покраснеть и отойти от Лиды под предлогом того, что ей надо присесть. Забавно, но мертвый Степанов был для Ники гораздо лучшим мужем, чем живой. Вдруг в одночасье из запертой в четырех стенах давно надоевшей жены, от которой отмахиваются кулаками или кредиткой (как пойдет, раз на раз не приходится), она превратилась во вдову известного бизнесмена, Веронику Степанову, молодую, богатую и успешную. Единственным минусом ее сегодняшнего положения была непривычная тишина, поселившаяся теперь в ее особняке во «Французских озерах». Она никогда не жила одна, попав в степановские грубые и властные руки еще в весьма юном возрасте. Ника привыкла, что ею всегда кто-то управляет, кто-то решает за нее, что ей делать, сколько денег тратить, куда ездить в отпуск и в какой цвет красить волосы. Да-да, Степанов любил порядок во всем. Он подписывался на жену-блондинку, так уж принято. А значит, если бы Нике вздумалось перекраситься в рыжий или, скажем, в черный цвет, ей бы пришлось предварительно согласовать это с супругом, получить категорический отказ и отправляться за гидроперитом. Или из чего там сейчас делают эти краски с мягкостью шелка. От них волосы все равно портятся, а Ника уже успела забыть, каким был ее природный цвет.

– Покрашусь в вороново крыло, – пробормотала она, выходя с кладбища на улицу, где ее ждал длинный черный лимузин. Надо было ехать на поминки.

– Что? Ты что-то сказала? – переспросил Нику Лемешев, который оказался в этой процессии рядом с ней. Лемешев был чем-то вроде «подай-принеси» у Свитского, в принципе, как и Степанов. Но подай-принеси у них были другого уровня. Подай, Степанов, пятьдесят один процент компании «Металлпромотечество» и принеси, Лемешев, голову врага моего. Что-то в этом духе.

– А? Нет, ничего, – помотала головой Ника и постаралась взять себя в руки. Она вдруг почувствовала такое дикое желание жить дальше, попробовать на вкус и на цвет, каково это – быть молодой, одинокой, богатой, свободной. Каково принимать решения самой. Ей не терпелось добраться до дома и посидеть с журналом в руках – выбрать какую-нибудь красивую точку на глобусе, чтобы поехать туда немедленно. Надо же как-то пережить это «невыносимое» горе. Три дня – а Ника уже вполне научилась ходить самостоятельно, на своих, так сказать, ногах.

– Я не смогу остаться на все поминки, ты извини, – продолжил Лемешев. – Но нам с тобой надо бы вообще встретиться, поговорить.