Кто управляет Россией?

На основе записки Юровского официальная большевистская версия цареубийства получает «закрепление» в печати. В сборнике «Рабочая революция на Урале» в 1921 году появляются «воспоминания» П. М. Быкова, который именуется «первым председателем исполкома Екатеринбургского Совета рабочих и солдатских депутатов». «Последние дни последнего царя» — таково название «мемуаров» этого человека, лично в цареубийстве не участвовавшего, оно имеет прямую перекличку с названием книги Вильтона «Последние дни Романовых», последующие издания этих воспоминаний повторяют в точности название книги английского журналиста. Воспоминания Быкова представляют собой «сводку бесед с отдельными товарищами, принимавшими то или иное участие в событиях, связанных с семьей бывшего царя, а также принимавшими участие в ее расстреле и уничтожении трупов» (Быков П.М. Последние дни последнего царя // Быков П. М„Нечепуркин А. Г. Рабочая революция на Урале. Эпизоды и факты. — Екатеринбург, 1921). Конечно, сам Быков к составлению этих мемуаров не при-частен, беседы проводил (о чем свидетельствует записка Юровского) и текст писал все тот же большевистский летописец Покровский, это его рука на основе официальной версии создает миф для «общего пользования». Здесь окончательно затерт истинный след цареубийства, и вина за расстрел возложена на левых эсеров, назван непосредственный убийца — русский Петр Ермаков с четырьмя подручными, но вслед за расследованием Соколова подтверждается расстрел всей Семьи и полное сожжение тел. Текст небогат подробностями и создан в присущей Покровскому профессиональной стилистической манере краткого и емкого повествования.

В 1922 году появляется вторая, пространная редакция «записок Юровского». Это тоже машинописный текст, подписанный самим Юровским и имеющий сделанную им собственноручно правку. Документ, уточненный и выверенный цареубийцей, в частности уточнено расстояние до места так называемого «захоронения царских останков», появился на свет в связи с публикацией в том же 1922 году во Владивостоке книги М. К. Дитерихса «Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых» (Дитерихс М.К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. — Владивосток, 1922). Материалы следствия, приведенные в книге Дитерихса, вновь указывают на ритуальное преступление, что заставляет цареубийц усиленно продвигать свою «версию», они настаивают на своем «списке» организаторов и исполнителей преступления, убеждают, что тела были именно захоронены, а не сожжены. Юровского при этом пытаются представить в так называемой «записке» главным режиссером захоронения. От его имени в этом фальсифицированном документе пишут, что сразу после расстрела и погрузки тел в машину он поехал к Ганиной Яме. Но из следствия Соколова известно, что Юровский появился в районе Ганиной Ямы только в конце дня 17 июля, а тела были отвезены туда, как известно, ранним утром. Так что описание комендантом Ипатьевского дома всего дня 17 июля, проведенного рядом с телами, не достоверно. От имени Юровского, как очевидца и участника захоронения, описывается сокрытие тел в яме под шпалами на дороге в ночь с 18 на 19 июля. Но анализ документов следствия и свидетельство генерала Дитерихса говорят о том, что Юровский в описываемом им захоронении участвовать не мог. Абсурдно выглядят приписываемые коменданту показания о времени сжигания тел: машина застряла на дороге в половине шестого утра, здесь сожгли два трупа и кости похоронили в отдельной яме, в то время как, по данным следственных материалов Соколова, в 5–6 часов утра грузовик был уже в Екатеринбурге.

Историки С. А. Беляев, Ю. А. Буранов, О. А. Платонов, журналист А. П. Мурзин полагают, что версия Юровского о захоронении «на дороге под мосточками» была злонамеренной дезинформацией чекистов, стремившихся оспорить выводы следствия, изложенные в книгах Р. Вильтона и М. К. Дитерихса о ритуальном характере цареубийства, об отчле-нении головы Государя, и действительно чекисты создали «захоронение останков» самого тривиального бандитского расстрела где-то между 1918 и 1919 годами.

Две книги, вышедшие одна за другой, — Вильтона и Дитерихса, — активно участвовавших в расследовании убийства Царской Семьи и владевших копиями следственного дела, не могли не вызывать тревоги цареубийц, они ждали главного «залпа» — самого важного обличающего их свидетельства — публикации книги следователя Н. А. Соколова, держателя основных материалов следствия, не оставлявшего своего расследования и за границей, где он продолжал снимать показания, допрашивать очевидцев, собирать материалы.

В ожидаемых от него выводах Соколов, безусловно, должен был быть единомыслен с Вильтоном и Дитерихсом. Вот как об этом говорит Р. Вильтон: «Живя в продолжение многих месяцев в постоянном единении с Дитерихсом и Соколовым, могу свидетельствовать о том, что расследование Царского дела велось ими сообща… Вообще Царское дело распадалось на три части: 1) само убийство, 2) судьба трупов, 3) политическая обстановка. По всем трем пунктам роль М. К. Дитерихса была огромной, в розысках и обнаружении остатков жертв Екатеринбургского убийства его роль оказалась совершенно исключительной, решающей… этим фактом нисколько не уменьшается роль и огромная заслуга Соколова в ведении следствия» (Вильтон Р. Последние дни Романовых. — Берлин, 1923).

Вильтон и Дитерихс написали книги, в которых главные выводы об организаторах цареубийства, о его исполнителях, о ритуальном характере обращения с телами расстрелянных совпадают, и, следовательно, последнее слово об этом жесточайшем из преступлений века было за Соколовым. О том, какие заключения он предполагал внести в свою будущую книгу, свидетельствует статья, изданная без подписи в «Царском вестнике» в 1939 году. Много позже О. А. Платонов установил, что ее автором был доктор К. Н. Финс, записавший свидетельства друга Соколова А. Шиншина. Приведем отрывок из статьи дословно: «Сведения о контактах Я. Шифа и Я. Свердлова (свидетельствующие о прямом приказе мирового еврейства убить русского Царя. — Т.М.) были лично сообщены Соколовым в октябре 1924 года, то есть за месяц до внезапной его кончины, его другу, знавшему его еще как гимназиста пензенской гимназии. А. Шиншин видел и оригинальные ленты, и их расшифрованный текст. Соколов, как можно видеть из его письма, считал себя «обреченным», а потому просил своего друга прибыть к нему во Францию, чтобы передать ему факты и документы чрезвычайной важности. Доверять почте этот материал Соколов не решался. Кроме того, Соколов просил своего друга ехать с ним в Америку к Форду, куда последний звал его как главного свидетеля по делу возбуждаемого им процесса против банкирского дома «Кун, Лоеб и К». Процесс должен был начаться в феврале 1925 года. Но поездка не состоялась, в ноябре 1924 года Соколов, в сорок с небольшим лет, внезапно умирает. А ведь Форд, когда Соколов впервые приехал к нему в Штаты, отговаривал его возвращаться в Европу, говорил, что ему грозит опасность. Очевидно, имел Форд основания так говорить. Соколов опубликовал материалы об убийстве Царской Семьи. Русское и французское издания не вполне идентичны. Полная публикация следственного материала, в том числе и текста телеграммы, оказалась для Соколова невозможной, издательства опасались неприятностей со стороны Всемирного Еврейского Союза» (Платонов О.А. Терновый венец России. История цареубийства. — М., 2001).

Неоднократно предпринимавший попытки опубликовать всю правду об убийстве Царской Семьи, собиравшийся даже выступить об этом в антиеврейском процессе, Соколов таинственно умирает, его нашли мертвым во дворе своего дома в конце 1924 года, рукопись его книги и материалы следствия попадают в руки некоего «благодетеля» Соколова князя Николая Орлова, который уже в 1925 году торопливо издает рукопись под заголовком «Убийство Царской Семьи. Из записок судебного следователя Н.А. Соколова».

Книга, предупреждает издатель в предисловии, автором не закончена, но главное в ней, подчеркивает князь Орлов, что Соколов «решился сам огласить истину — сам от себя, а не под флагом какой бы то ни было политической партии… Соколову пришлось много и болезненно бороться за отстояние этой правды от тех, кто пытались использовать ее в своих личных целях» (Соколов Н.А. Убийство Царской Семьи. Из записок судебного следователя Н. А.Соколова. — М„1998). Такое предупреждение издателя при осведомленности нашей, что Соколов принадлежал именно к «партии» — к той части русских эмигрантов, которые видели в цареубийстве начало иудейского ига над Россией, уже эти вкрадчивые слова заставляют задуматься о том, через чьи руки прошли записки следователя Н. А. Соколова по пути к их изданию.

Князь Николай Владимирович Орлов в 1924 году был еще очень молод, всего 31 год, и, по-видимому, выступал в роли «попечителя» и «благодетеля» Соколова не сам от себя. Ведь он — сын князя Владимира Николаевича Орлова, начальника военно-походной канцелярии Государя, масона, заклятого врага Государыни Александры Федоровны, это он был при Дворе Императора главным источником самых грязных сплетен об Императрице, царских дочерях и Григории Распутине, за что уволен Государем с должности, удален из Александровского дворца, переведен на службу к своему покровителю в. кн. Николаю Николаевичу. Единомышленник В. Н. Орлова протопресвитер Шавельский вспоминает: «В своих чувствах и к Императрице, и к Распутину князь Орлов был солидарен с великим князем. Временами и великий князь, и князь Орлов в беседах со мной проговаривались… что единственный способ поправить дело — это заточить царицу в монастырь» (о. Георгий Шавельский. Из воспоминаний последнего протопресвитера русской армии и флота // Государственные деятели России глазами современников. Николай II. Воспоминания. Дневники. — СПб., 1994). Итак, отец «благодетеля» Соколова и издателя его записок — злейший враг Государыни Александры Федоровны, приветствовавший отречение Государя, а родня его жены и того хуже, ее отец — великий князь Петр Николаевич Романов и ее дядя великий князь Николай Николаевич, масоны, предавшие своего Императора, свившие осиное гнездо интриг против Царствующего Государя.

Соколов прекрасно знал, что именно великий князь Николай Николаевич отказался взять на хранение следственное дело об убийстве Царской Семьи у французского генерала Жанена, перевезшего его из Китая в Европу для передачи родственникам, что стараниями великого князя Николая Николаевича материалы эти попали в руки масонов Гирса и Маклакова и исчезли навсегда. Вот почему не ясно, как следователь мог принять помощь от ближайшего родственника Николая Николаевича и доверить ему свои записки. Либо князь Орлов скрывал от Соколова свою принадлежность к масонскому клану, либо никаких отношений между Орловым и Соколовым до таинственной кончины последнего не было, и материалы следственного дела достались князю после смерти Соколова.

В любом случае, записки Соколова после его смерти оказались не просто в чужих руках, а во враждебных следователю руках, и чужое вмешательство в текст можно не только предполагать, его надо с неизбежностью искать, ведь вся цепочка событий вокруг следователя накануне его гибели была нацелена на одно — не дать ему опубликовать свои материалы, особенно телеграммы Шифа (вспомним сведения об отказе издательств в публикации) и похитить эти материалы (ряд документов у Соколова похитили во время поездки в Берлин).

При анализе «записок следователя» обращает на себя внимание их идейный диссонанс с книгами единомышленников — Вильтона и Дитерихса. У Соколова практически снят вопрос о ритуальном характере убийства Царской Семьи. Вильтон и Дитерихс, напротив, подчеркивали это свидетельскими показаниями. У Соколова показано, что Государя и Государыню убили русские люди. У Вильтона и Дитерихса обнажена четко отлаженная еврейская организация цареубийства. Дитерихс и Вильтон приводят показания свидетелей о приезде в Екатеринбург чернобородого раввина и о посещении им Ганиной Ямы. У Соколова в записках этих свидетельств нет, но ведь он же знал о них, имел в своих материалах.

Вот перед нами выводы всех троих участников следствия при анализе перифраза из Гейне, найденного на стене подвала, где убита Царская Семья, и, без сомнения, понимаемого всеми как приговор Государю, сделанный мстительной зловещей рукой цареубийцы.

Вильтон: «Еврей с черной, как смоль, бородой, прибывший, по-видимому, из Москвы с собственной охраной, к моменту убийства в обстановке крайней таинственности, — вот вероятный автор надписи, сделанной после убийства и ухода «латышей», занимавших полуподвальное помещение, последние были на это по своему низкому умственному развитию совершенно неспособны. Во всяком случае, тот, кто сделал эту надпись, хорошо владел пером (или, точнее, карандашом). Он позволил себе каламбур с именем Царя (Belsatzar вместо Balthazar), монарх этот расположением евреев не пользовался, хотя зла пленным евреям не причинял. Понятен намек на Библию. Николай тоже зла евреям не сделал, их было много среди подданных, но он их не любил: то был в глазах Израиля грех смертный. И ему устроили самую тяжкую смерть — быть убитым своими» (Романова А.Н. Я, Анастасия Романова. — М., 2002). Этой последней фразой Вильтон ясно указывает на заведомый подлог: евреи устроили так, чтобы цареубийство выглядело как дело русских рук.

Дитерихс: «Валтасар был в эту ночь убит своими подданными», — говорила надпись, начертанная на стене комнаты расстрела и проливавшая свет на духовное явление происшедшей в ночь с 16 на 17 июля исторической трагедии. Как смерть халдейского царя определила собой одну из крупнейших эр истории — переход политического господства в Передней Азии из рук семитов в руки арийцев, так смерть бывшего Российского Царя намечает другую грозную историческую эру — переход духовного господства в Великой России из области духовных догматов Православной эры в область материализованных догматов социалистической секты» (Дитерихс М.К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. — Владивосток, 1922). Дитерихс, цитируя строку из Гейне, еще более отчетливо, чем Вильтон, выразил мысль о еврейском замысле этого преступления, указав на его духовную сущность.

А теперь вчитаемся в неожиданно скупой комментарий этой надписи у Соколова: «В этой комнате под цифрой II Сергеев обнаружил на южной стене надпись на немецком языке:

Belsatzar ward in selbiger Nacht

Von seinen Knechten umgebracht.

Это 21-я строфа известного произведения немецкого поэта Гейне «Balthasar». Она отличается от подлинной строфы у Гейне отсутствием очень маленького слова «аЬег», т. е. «но все-таки». Когда читаешь это произведение в подлиннике, становится ясным, почему выкинуто это слово. У Гейне 21-я строфа — противоположение предыдущей 20-й строфе. Следующая за ней и связана с предыдущим словом «аЬег». Здесь надпись выражает самостоятельную мысль. Слово «аЬег» здесь неуместно. Возможен только один вывод: тот, кто сделал эту надпись, знает произведение Гейне наизусть» (Соколов Н.А. Убийство Царской Семьи. Из записок судебного следователя Н. А. Соколова. — М„1998). И это весь комментарий зловещей надписи в книге Соколова, при том намеренно упущено еще одно отличие оригинала Гейне от надписи в подвале Ипатьевского дома: у Гейне имя библейского царя передано как «Balthazar», а автор надписи изображает его так — «Belsatzar», то есть «Белый Царь», ясно давая понять, что это строки приговора Русскому Царю, именуемому в своем народе «Белым Царем». В чем причина такого поверхностного, с изъятием важных подробностей вывода Соколова — автор надписи знал Гейне наизусть, и только? Может быть, в страхе? Но ведь он сам считал себя обреченным и в деле расследования шел до конца, как Вильтон и Дитерихс. Скорее всего, перед нами текст Соколова с изъятыми из него чужой рукой главными выводами следователя, близкими по сути тому, что было сказано прежде его соратниками. Но помимо простых изъятий, это еще позволяло бы считать текст книги заслуживающим некоторого доверия, в «записках следователя» существует масса лживых «вставок», которые наверняка не могут служить «документом эпохи», они должны быть выявлены и тщательно отделены от правды. Вставки имеют разный объем — от кратких реплик до целых глав. Небольшие реминисценции направляют мысль читателя в нужное фальсификаторам русло. Снятие темы ритуального убийства отчетливо проступают в следующих фразах: «Из десяти человек пятеро были не русские и не умели говорить по-русски. Юровский, знавший немецкий язык, говорил с ними по-немецки… Из остальных пяти один был русский и носил фамилию Кабанов. Другие четверо говорили по-русски, но их национальности я не знаю» (там же).

Семью «убили чекисты под руководством Юровского» (там же), но его деятельность носила характер «черной» работы… какие-то иные люди, решив судьбу Царской Семьи, пробудили преступную деятельность Юровского» (там же). Среди каких-то иных людей названы те, кого нельзя не упомянуть, будет очевидна грубая фальсификация документа — Голощекин и Свердлов, и указано, что «судьба Царской Семьи была решена не в Екатеринбурге, а в Москве» (там же, с.328). Но дальнейшие «концы», о которых мы знаем из других источников и о которых точно знал Соколов, тщательно спрятаны фальсификаторами: «Были и другие лица, решавшие вместе с Свердловым и Голощекиным в Москве судьбу Царской Семьи. Я их не знаю» (там же).

Само убийство, описание которого поражает в «записках» бесстрастием, имеет удивительный для осведомленного во всем следователя комментарий: «Наш старый закон называл такие убийства «подлыми» (там же). И только?! В подаче следственного материала об убийстве в книге Соколова бросается в глаза телеграфная краткость и голая фактологичность. Поразительное бесстрастие автора было бы оправдано именно жанром строгого судебного расследования и особенностями стиля неискушенного в литературном творчестве следователя, если бы не явное, лезущее в глаза, назойливое пристрастие и эмоциональность, словоохотливость и многоречивость в тех главах записок, которые посвящены оценке личности Государя, характера Императрицы, роли в их жизни Григория Распутина. Главы эти к делу расследования убийства Царской Семьи абсолютно не относятся и потому подпадают под подозрение как «вставные», то есть принадлежащие не самому Соколову, а фальсификаторам его «записок».

Анализ характеров членов Царской Семьи объясняется надуманным предлогом: «Увоз Царя из Тобольска поставил передо мною вопрос, действительно ли Государь Император, обладая слабой личной волей и будучи всецело подавлен волею Государыни Императрицы Александры Федоровны… шел к измене России и союзникам, готовясь к заключению сепаратного мира с Германией?» (там же). Но на этот вопрос уже был дан однозначно отрицательный ответ Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства в 1917 году при допросе множества свидетелей, при анализе всех причастных к делу документов. Ответ этот засвидетельствован знаменитой запиской следователя В. Руднева (Тайны новейшей истории. Экспертиза по идентификации А. Н. Романовой и Н. П. Билиходзе // «Россия». — 2002, 23–29 мая). Соколов, разумеется, знал это и никогда не задавался таким вопросом, как не задавались им Вильтон и Дитерихс. Но фальсификаторы ввели этот фальшивый вопрос как повод вновь поведать миру о том, что Государь был слабым царем и слабовольным человеком («по своему душевному складу он был живым отрицанием идеи самодержавия» (Соколов Н.А. Убийство Царской Семьи. Из записок судебного следователя Н. А. Соколова. — М., 1998)), что он всецело подчинялся своей жене («Я думаю, по типу своей натуры он мог любить женщину, не властвуя над ней, а только покоряясь ей» (там же, с.80)), что после отречения он пережил «надлом своей души» (там же). Таких вот высокомерно-снисходительных суждений о Царе, совершенно не связанных со следствием, не позволяли себе ни верноподданный М. К. Дитерихс, ни подданный другого государства Р. Вильтон. Очевидно, и монархист Н. А. Соколов, бесстрашно отдавший жизнь памяти убиенного Государя, восстановлению правды о его гибели, не решился бы выносить подобные приговоры Императору, которого он лично не знал, личных писем и дневников Его в руках не держал, а что еще объективно может свидетельствовать о названных в «записках» слабоволии, покорстве жене, надломе души?

Верному монархисту, честному человеку, профессионалу своего дела не может принадлежать оглушающее своей безапелляционностью заявление о неизбежности смерти Государя Императора: «В общем ходе мировых событий смерть Царя, как прямое последствие лишения его свободы, была неизбежной, и в июле месяце 1918-го года уже не было силы, которая могла бы предотвратить ее» (там же). Но зато как нужны были эти слова для многих бывших царских подданных, тех предателей, кто сознавал, что будущие поколения непременно предъявят им счет, бросят им в лицо горький упрек в нарушении клятвы верности Царю, в разрушении Самодержавия. Подлая, коварная рука не дрогнула вписать эти лживые слова в книгу одного из самых верных Государевых слуг, воина по духу!

Если клеветнически выставленные «отрицательные качества» Государя Императора в фальсифицированных главах еще кое-как «припудрены» похвалами его доброте, мягкости, «очарованию» (о чем Соколов тоже объективно судить не мог!), то уж погибшую в Ипатьевском застенке Государыню Александру Федоровну «записки следователя» бесстыдно чернят, приписывая ей самые неблаговидные черты характера. Вот где рука злобного фальсификатора выплескивает на страницы «записок» неприкрытую мстительную ненависть к Александре Федоровне, совершенно не присущую самому Соколову. Ведь в начале книги следователь признается (и мы верим, будто это его собственные слова), что он «не знал жизни, психологии той среды, к которой принадлежали потерпевшие от преступления», тем более он не знал погибших лично и потому никак не мог заявить: «Я признал преобладание воли Императрицы над волей Императора. Это существовало с самого начала совместной жизни и коренилось в их натурах. В последние годы ее воля подавляла его волю» (там же).

Государыня объявляется в книге истеричкой: «Может ли быть признана здоровой женщина, дающая жизнь гемофилику?… После его рождения ее истерия стала выпуклым фактом» (там же, с.84). Лютым мщением, а отнюдь не следовательским бесстрастием дышат слова книги, не подкрепленные ни единым фактом: «Аномальное сознание своего «я», навязчивость идей, чрезмерное волевое напряжение, раздражительность, частая смена настроений, нетерпимость к чужому мнению — все это было налицо» (там же).

Фальсификатора выдает и предвзятая атеистическая оценка религиозности Александры Федоровны, во-первых, ложное утверждение, что «к религии обратилась она, когда поняла, что жизнь ее надломлена, что ее сын гемофилик». Это заведомо неверно, ибо Государыня с детства была искренне верующей, и вопросы Веры для Нее стояли выше любви и брака. Во-вторых, сама Вера Императрицы с масонской издевкой названа «экзальтированной», автор настойчиво проводит мысль, что «этими настроениями она заражала других… их не избежал и сам Государь» (там же).

Но все же главное обвинение, на которое опять-таки честный следователь Соколов не имел никакого права, да и вряд ли решился бы его предъявить зверски убитой, замученной Императрице, это то, что «Императрица в последнее время стала вмешиваться в дела управления» (там же). Открыто выдвинутое обвинение, которое автор книги вкладывает в уста камер-юнгферы Занотти (уж кому как не горничной судить о вмешательстве Императрицы в политику!), звучит, по крайней мере, странно и нелепо, однако именно оно является для фальсификаторов важной «зацепкой» для введения в «записки» Григория Распутина. Но при чем тут Григорий Ефимович? Ведь он никак не связан с темой книги — расследованием конкретного убийства, именно убийство Царской Семьи расследовал Соколов и ничего более, но фигура Григория Ефимовича фигурирует все время в «Записках» следователя, разрушая естественную ткань исследовательского текста. Отдельный параграф так и называется «Распутин», и в нем основные обвинения выведены в виде так называемых «свидетельских показаний». В числе свидетелей выступают П. Жильяр, Занотти, дочь Варвара, князь Юсупов, а также некие анонимные свидетели — «одна женщина», «одно лицо военно-судебного ведомства», один из членов некоего «Центра Государственного Совета», «женщина, жившая в его квартире и наблюдавшая его» (т. е. Распутина. — Т.М.). И это стиль знаменитого следователя Соколова, одного из лучших профессионалов своего дела! И ведь что показательно, анонимные свидетели у Соколова проходят только в рамках распутинской темы, в других главах подобных шатких оснований для своих выводов следователь не приводит. Но и свидетели, чьи имена известны, не вызывают доверия. Ценность показаний о Распутине Жильяра, учителя цесаревича Алексея, что Распутин-де «имел влияние на управление страной» (там же), сведена к нулю его же признанием в собственных мемуарах, что с Распутиным он не был знаком, а видел его лишь однажды в передней Александровского дворца. Показания горничной Занотти о пресловутом «соблазнении» Распутиным няни цесаревича Марии Вишняковой, или о том, что Государыня «мало-помалу из религиозной превратилась в фанатичку» (там же), или о том, что «Государыня была… больна истерией» (там же), или что «вместе с Вырубовой и Распутиным они обсуждали дела управления» (там же), эти показания женщины, в обязанности которой входила уборка комнат и заведывание гардеробом Императрицы, также являются либо откровенным подлогом, разоблачить который публично бедная женщина вряд ли имела возможность, либо это злоба завистницы-служанки, решившейся после гибели своей Хозяйки выместить всю свою ненависть к святой Семье в самой непристойной клевете. Хотя в последнее предположение поверить невозможно, ведь Занотти была среди тех, кто последовал за Государыней в Тобольскую ссылку.

Измышлениям о Распутине, приписываемым в книге Юсупову, который, по свидетельству очевидцев, был у Григория Ефимовича не более двух-трех раз, вообще нельзя доверять. Чего стоят якобы «выболтанные» Распутиным сведения о «чудесных травках, которыми можно было вызывать атрофию психической жизни и останавливать кровотечения» (там же).

Иначе как клеветой не назовешь ничем не обоснованные заявления, сделанные от имени Соколова, о несметном богатстве Григория Ефимовича, не имеющие никакого документального подтверждения в следственном деле и до того не подтвержденные Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства: «Руднев считал Распутина бедняком, бессребреником. Не знаю, на чем он основывается. Мною установлено, что только в Тюменском отделении Государственного банка после его смерти оказалось 150 ООО рублей» (там же).

Для чего фальсификаторам требовалось непременно разоблачить именно Григория Распутина, хотя тема книги — убийство Царской Семьи? Для того, чтобы показать, что Распутин и увлеченность им Государя и Государыни были духовной причиной разрушения Самодержавия, а «преемник Распутина (Соловьев. — Т.М.), порожденный той же самой средой, существовал и в Тобольске и обусловил их гибель» (там же). Вот так — просто и ясно: не предательство армии и Церкви, не масонское Временное правительство, сославшее Царскую Семью в Сибирь, не еврейская большевистская клика, ритуально убившая Царственных мучеников, а Распутин с Соловьевым обусловили гибель Государя, Его жены и детей! И вложить это нелепое обвинение в уста следователя, годы потратившего на то, чтобы установить истину в деле о цареубийстве, а нам после этого верить, что книга Соколова — подлинный документ эпохи?! Вот уж действительно как слепота и глухота напали на русских людей, что ни глаза их не видели, ни уши не слышали нелепицы и лжи в фальсифицированных «записках следователя». Ведь если подытожить все сказанное в книге от имени Соколова о Государе, о Государыне, о Распутине, то окажется, что все это повторение избитых басен старых дворцовых масонов-интриганов В. Н. Орлова и в. кн. Николая Николаевича, клеветнических измышлений, вынутых на свет из зловонных, затхлых сундуков их мстительной памяти и выплеснутых на бумажные листы под видом «записок» стороннего Царской Семье, но глубоко преданного Ей человека — следователя Николая Александровича Соколова.

У нас нет сомнений, что неоконченная книга Соколова была «закончена» заинтересованными в сокрытии истины людьми. При внесении изменений в этот документ фальсификаторы сняли вопрос о ритуальном убийстве, показав, что главные виновники гибели Царской Семьи — русские люди, вина за гибель России и Самодержавия возложена на Императора и Императрицу, а их убийство представлено как неизбежное следствие тесного общения с Григорием Распутиным. Фальсификация записок Соколова проведена несколькими способами. Фальсификаторы вымарывали невыгодные им куски текста, так ими обрезан фрагмент «записок» с комментарием цитаты из Гейне в Ипатьевском застенке. Они вписывали оценочные фразы и выводы в текст Соколова. Вот почему не соответствует известным следователю фактам фраза о незнании им истинных заказчиков цареубийства. И, наконец, фальсификаторы имели наглость вписать в текст Соколова откровенно клеветнические главы и параграфы — все это делает книгу лживым документом, которому при всей нашей благодарности к памяти честного следователя Николая Александровича Соколова не следует всецело доверять.

История с фальсификацией «записок следователя» Соколова показывает, что подозрения в фальсификации могут быть сняты только с того документа, с той книги, с тех мемуаров, посвященных Царской Семье, которые опубликованы были при жизни их авторов и под их неусыпным контролем. В противном случае подлоги и искажения документальных источников неизбежны.

И какова же крепость верности русского народа Самодержцу, если десятилетия усилий всех подлецов-фальсификаторов оказались напрасны, православные добились официального прославления Царственных мучеников. А в ответ — новый шквал клеветы ненавистников России. Не иссякает их ненависть к Государю, гложет их страх перед неминуемой после опамятования русских расплатой за совершенные против России и Государя преступления.

Еще одна лжедочь Императора

Известие, что младшая дочь последнего Российского Императора великая княжна Анастасия Николаевна Романова жива и, вынужденная все годы после революции скрываться под чужой фамилией — Билиходзе, требует теперь вернуть себе Царское имя и уже сегодня на правах наследницы готова бороться за право на многомиллиардное достояние Российской империи, что заперто с 1917 года в зарубежных банках, ошеломило Россию. Сенсация моментально заполонила ведущие телевизионные каналы и центральные газеты. Даже «Российская газета», официальный правительственный орган, и та не пожалела гигантского газетного куска, чтобы без тени сомнения рассказать о 101-летней Наталье Петровне Билиходзе, долго хранившей тайну своего происхождения, а ныне предъявившей обществу доказательства Царственного рождения — экспертизы грузинских (по месту жительства) психологов и криминалистов, присовокупив к ним мало того, что уже написанную, но уже и отпечатанную книгу воспоминаний «Я, Анастасия Романова» (Романова А.Н. Я, Анастасия Романова. — М„2002).

Самозванство не ново на Руси, достаточно вспомнить Лжедмитриев, вот и после гибели Царской Семьи, начиная с 1918 года, известно несколько женщин, называвших себя Анастасиями Романовыми, ходили слухи и о самозваных «царевичах Алексеях», о «чудом спасшейся Марии» американцы даже фильм соорудили. Но так масштабно, как в случае с Билиходзе, на столь широкую ногу никогда еще не была поставлена система доказательств идентичности сегодняшней 101-летней женщины и 17-летней великой княжны, зверски убитой большевиками вместе с царственными родителями, братом-Цесаревичем и сестрами в Екатеринбурге 17 июля 1918 года.

К рассмотрению представленных доказательств стоит отнестись с той же серьезностью, с какой они предъявлены обществу, ведь в случае их подтверждения под сомнение попадает сам факт ритуального убиения большевиками Государя Императора Николая Второго со всей Семьей, варварского уничтожения их тел, — тогда действительно потребуется, как заявляют представители новоявленной «великой княжны», деканонизация их Русской Православной Церковью.

Хорошо бы своими глазами посмотреть материалы психологической экспертизы, когда письма престарелой Н.П. Билиходзе сравнивались с детскими, подростковыми, отроческими письмами великой княжны Анастасии Николаевны. Увы, ссылки на экспертизу есть, сами же материалы недоступны, как недоступны нам и данные сравнительно-криминалистического исследования, известно лишь, что эксперты, сопоставлявшие фотографии ушных раковин Н.П. Билиходзе с фотографиями ушных раковин Анастасии Романовой, вынуждены признать, что представленные им фотографии великой княжны «недостаточно хорошего качества». Впрочем, в чем собственно уверили бы нас сами эти материалы, если опубликованный на их основе вывод эксперта-криминалиста Р. Цинцадзе крайне осторожен: «Сравниваемые правая и левая ушные раковины исследуемого лица Наталии Петровны Билиходзе и образца Анастасии Романовой предположительно тождественны». Вот так — предположительно тождественны, — не более чем. Нет уверенности и в выводах психологов во главе с академиком Академии наук Грузии Ш.А. Надпрашвили: «Существует большая вероятность тождества между дочерью Императора Николая II Анастасией Романовой и гражданкой Билиходзе Натальей Петровной». Экий научный выверт — существует большая вероятность тождества! дескать, не мы, ученые, пришли к заключению… не мы, ученые, признаем… а существует такая вероятность, сама по себе существует, никто ее не подтверждает, но и не опровергает, и никакой ответственности никто на себя не берет.

Известно, что чем сложнее процедура научной экспертизы, чем менее доступна она для проверки, тем больше возможностей фальсифицировать ее выводы, ибо эксперты — психологи, криминалисты, генетики, а нам обещана вскоре и ДНК-экспертиза, так вот, эксперты тоже люди, и, как показывает жизнь, если продаются и покупаются президенты, премьеры, министры безопасности и внутренних дел, генеральные прокуроры и верховные судьи, кто может исключить, что не способны покупаться и продаваться эксперты, поди проверь, а куш за признание госпожи Били-ходзе великой княжной Анастасией Романовой может быть немалый, судя по размаху рекламной кампании и суетливости «Российской газеты», газеты «Россия», из номера в номер публиковавшей материалы экспертиз и куски воспоминаний «царской дочери».

Сопоставим книгу Н. П. Билиходзе «Я — Анастасия Романова» с документами великой княжны Анастасии Николаевны Романовой — ее письмами, письмами к ней, с засвидетельствованными в других исторических источниках фактами.

Наша задача проста: по содержанию книги, по авторским нравственным и эмоциональным оценкам описываемых в ней людей и событий доказать, что либо они действительно принадлежат руке великой княжны Анастасии Николаевны, либо их носитель — другой автор, не тождественный, как выражаются эксперты, с младшей дочерью Императора Николая Второго. За основу нашего сравнительного анализа из книги «Я, Анастасия Романова» мы возьмем лишь главу «Мама», посвященную Государыне Императрице Александре Федоровне. Еженедельник «Россия» с размахом подал этот материал, снабдив его результатами различных экспертиз, официальным письмом представителей Н.П. Билиходзе президенту России В. В. Путину (Тайны новейшей истории. Экспертиза по идентификации А.Н.Романовой и Н.П.Билиходзе // «Россия». — 2002, 23–29 мая), схемами для возврата в Россию денег Российской империи. Дескать, вот наследница Императора, вот доказательства тому, — только признайте и потекут денежки полноводной «зеленой» рекой, настоящей долларовой Волгой в российские банки.

Для начала установим, есть ли в главе «Мама» новые сведения о Царской Семье, которые могут быть известны только дочери, до того нигде никогда не упоминавшиеся. Таких сведений у предполагаемой дочери, до того восемьдесят четыре года молчавшей, в воспоминаниях о матери нет. Ведь нельзя же считать откровением рассказ о том, что Государыня Императрица была верующей, что она «заметно краснела и бледнела», «часто поступала по первому чувству» и говорила по-русски «с акцентом». Правда, в главе не без намека на особую доверительность сообщается об «особых приметах» Государыни, что, конечно, должно явиться важным доказательством подлинности «дочери». Но и здесь нас ждет разочарование, все эти особые приметы: «родинки на левой стороне шеи и левой щеке», «размер ноги у нее большой — сороковой» — смесь общеизвестного с недоказуемым. О большом размере обуви Императрицы упоминал еще следователь Н. А. Соколов, когда устанавливал принадлежность убиенной Государыне пары изящных женских ботинок, изъятых при обыске у одного из охранников. Что касается крупных родинок на левой стороне шеи и левой щеке Императрицы, то на многочисленных, хорошо сохранившихся фотографиях Императрицы их не видно, а точечные родинки особенной приметой вообще не являются, и доказать, были они или нет на лице давно умершего человека, невозможно.

Единственный, до того никогда, нигде и никем не упоминаемый факт из жизни Государыни Александры Федоровны, который приводит в своих воспоминаниях называющая себя великой княжной Анастасией гражданка Н. П. Би-лиходзе, это сообщение автора книги «Я, Анастасия Романова» о том, что Ее Величество «в университете не училась»: «Я видела, — пишет Н. П. Билиходзе, — ее бумаги: она хотела учиться, но не пришлось». Подобное «откровение» кроме как глупостью назвать нельзя. Какие такие материнские «бумаги» могла видеть дочь, из которых явствовало бы, что мать хотела учиться, но «не пришлось». Бумагой, то есть дипломом, аттестатом, свидетельством, можно доказать наличие образования, а каким дипломом можно засвидетельствовать отсутствие оного? Хорошо известно, что Александра Федоровна имела степень бакалавра философии, хотя это вовсе не означает, что ей пришлось просидеть пять лет на студенческой скамье Оксфорда, — высшее образование члены королевских семей получали дома. Император Николай Второй получил два высших образования — военное и юридическое, но «бумаг» об этом он тоже вряд ли имел. Но вот та значимость, с которой автор книги «Я — Анастасия Романова» преподносит или давно известные истины, или такие вот глупости, или, как мы увидим чуть позже, просто сплетни, подтверждает только одно: ничего нового о семье, о матери автору сказать нечего, вот и приходится придавать вес, солидность пустякам. Еще один «семейный секрет» в подтверждение знаний Царского Дома изнутри приводит автор книги «Я, Анастасия Романова»: «В нашей семье на вещах ставился особый знак, это как бы пароль. В затруднительных случаях по этому знаку помогут и пропустят». Ни описания таинственного знака, ни указания, на каких вещах ставился знак, — драгоценностях, одежде, книгах..? — Билиходзе не дает. Как не говорит она и о том, в каких таких «затруднительных случаях», как «помогут», и куда «пропустят», и кто поможет, кто пропустит предъявившего «пароль»? Но даже если действительно такой особый знак был, где гарантия, что вещами с «паролем» давно уже не завладели охранники Ипатьевского дома или потомки Юровского, Радзинского, Войкова, производивших изъятие вещей после расстрела Царской Семьи. Впрочем, всерьез все это комментировать нельзя, ни к истории, ни к филологии все это никакого отношения не имеет, тут надо с психиатрами консультироваться или со следователями, специализирующимися на аферистах.

Но, допустим, престарелая женщина забыла или не смогла толком рассказать о деталях, ведомых лишь члену семьи, есть в книге и другие приметы, по которым можно судить об авторе, действительно ли это великая княжна из Царского Дома Романовых. Ведь автор книги, как очевидец, может подтвердить верность одних исторических источников и опровергнуть другие. И она действительно свидетельствует… В главе с щемяще трогательным названием «Мама» собраны… сальные скабрезности о Государыне Императрице Александре Федоровне, и опять же ни одного нового слова, все из давно уже перемеленного-пересуженного, из давно уже убедительно разоблаченных наветов. Вы только представьте себе, чтобы, вспоминая детство, дом, убиенных родителей, маму, взрослая, уже старая, век пережившая дочь не находила ничего более достойного в своей памяти о матери кроме даже не пережитого, нет, даже не увиденного, нет, а якобы услышанных от прислуги сплетен о любовной истории, приписанной Ее Величеству и другу Императора графу А. А. Орлову, в 1908 году умершему от туберкулеза. И в каких словах «вспоминается» сие дочерью, которой было в ту пору семь лет: «История закончилась тем, что отец застал их вдвоем. Увидев государя, граф был в смущении и выстрелил в себя, но остался жив. Об этом эпизоде рассказывала прислуга: «Граф за вашу маму застрелился». Как вам нравится такой пассаж, чтобы прислуга в царском доме растолковывала семилетней великой княжне, как граф стреляется из-за ее мамы. На самом деле первоисточник этого клеветнического водевиля книга «Последний самодержец», изданная в Берлине в 1912 году и пропитанная ненавистью к Самодержавной России, ее Царям (Обнинский В.П. Последний самодержец. Очерк жизни и царствования Императора России Николая II. — Берлин, 1912). Потом этот сюжет кочевал от одного клеветника к другому, докочевал и до наших дней, растиражированный разными пикулями и радзинскими, дополнившими его в раскраску собственными выдумками. И вот новое «свидетельство», и от кого — от якобы родной дочери Императрицы! Хорошо хоть не сама видела — «прислуга рассказала»…

Еще один бульварный сюжет в «воспоминаниях Анастасии Романовой», опять же со слов неведомой «прислуги» — история о том, как Григория Ефимовича Распутина посещала вдова Холодцова, никакого отношения к Императрице не имевшая, но почему-то «вспомнившаяся» старушке Билиходзе в связи с «мамой». Опять же вспомнилось Билиходзе, как сущая правда, то, что черным валом газетной клеветы обступало Их Величества в военные предреволюционные годы. Именно в те годы революционеры широко развернули и щедро проплатили газетную травлю сибирского странника и богомольца Григория Ефимовича Распутина, сочно и смачно расписывая небылицы о «срамных похождениях» старца, целили вроде как в царского молитвенника, но умелым рикошетом били в Царскую Семью. Народ изумлялся скверне, якобы окружавшей Царя и Царицу, переставал верить в благодать самой Царской Власти.

Сегодня уже доказано, что «пьяные оргии Распутина», о которых визжала дореволюционная еврейская пресса — подлог, что так называемый «Дневник Распутина», хранящийся в Государственном архиве Российской Федерации, и «письма Распутина» в отделе рукописей Российской государственной библиотеки — грязная и грубая подделка, что для создания скандалов в ресторанах использовался человек «похожий на Распутина», однако, на радость сегодняшним ненавистникам Государя Императора, та, которая называет себя Его дочерью, пишет: «Я видела в Григории изверга, нечистую силу, ведь он сводил с ума кого хотел, каких только дам не водил в баньку. Прислуга рассказывала…». И все это прислуга рассказывала пятнадцатилетней великой княжне?! Дальше — больше, называя Государыню своей матерью, она выносит приговор ей, человеку безупречной чистоты и высочайшей нравственности: «Первый помощник мамы в государственных делах — Распутин… Мама постоянно советовалась с ним… Государыня многое прощала ему. Распутин был нехороший человек и очень повредил нашей семье». Выходит, собственная дочь подтверждает распространяемые перед революцией слухи, что «Россией управляют сумасшедшая немка и пьяный мужик»?

С чьего голоса поет мемуаристка, именующая себя великой княжной Анастасией Николаевной, утверждая, что «Государыня любила заниматься политикой, но это у нее не очень-то получалось»? В марте 1917 года, когда Государя Императора Николая Александровича свергли с Престола, его младшей дочери было 15 лет, могла ли девочка-под-росток так взвешенно судить, получалось ли у мамы заниматься политикой или нет. Вообще могла ли девочка задумываться над тем, да еще выносить столь жесткие категоричные оценки. Подобное суждение вообще не может исходить из уст великой княжны, ведь мать-Императрица была святыней для своих дочерей и никакие силы не могли бы заставить уцелевшую, вышедшую живой из кровавой мясорубки дочь сказать об умершей матери плохо, тем более клеветать на нее. Но какой образ Ее Величества Александры Федоровны предстает в воспоминаниях «дочери»: истеричная, раздражительная, часто падающая в обмороки, вмешивается в государственные дела и любит это делать, вовлекает в политику «изувера» Распутина и «лукавую» Вырубову, в войну сочувствует немцам, дарит раненым германским офицерам золотые иконки (только к чему они лютеранам?)…

Помилуйте, кто же писал этот портрет, дочь ли? И впрямь образ самой «дочери» при чтении главы из ее книги вырисовывается прелюбопытный. Очень зла, способна жестоко отзываться о мученически погибшей матери, лгунья, пользующаяся наветами, очерняющими ее родителей, патологическая сплетница, обсуждающая поступки матери-Императрицы с прислугой, которая в присутствии дочери «посмеивалась, когда мама коверкала слова». Из книги «Я, Анастасия Романова» можно сделать вывод, что автор книги в юном возрасте была потрясающе двуликой — лицемеркой, притворщицей. А как иначе объяснить, как совместить описание в книге детских впечатлений младшей дочери Государя от общения с Г. Е. Распутиным, А. А. Вырубовой с подлинными письмами великой княжны к ним же.

Вот как откровенно неприязненно, даже враждебно вспоминает автор книги «Я, Анастасия Романова» об Анне Александровне Вырубовой: «Мне представляется, что Вырубова легкомысленная и лукавая женщина… У меня не было дружбы с Вырубовой, мне не нравилось, что она морочит голову маме… Держаться старалась от нее подальше. Анна не имела ко мне никакого интереса». Но вот оригинал письма великой княжны Анастасии Николаевны к той же Анне Александровне из Тобольска, датированный 10 декабря 1917 года: «Моя родная и милая, спасибо тебе большое за вещицу. Так приятно ее иметь, так ужасно напоминает именно тебя. Вспоминаем и говорим о тебе часто и всегда молитвенно вместе. Собачка, которую ты подарила, всегда с нами и очень мила. Устроились тут уютно. Мы четыре живем вместе. Приятно видеть из окон маленькие горы, которые покрыты снегом. Сидим много на окнах и развлекаемся, глядя на гуляющих. Привет Жуку. Всего хорошего тебе желаю, моя дорогая. Целую крепко очень. Христос с тобою. Твоя А» (Письма святых царственных мучеников из заточения. — СПб., 1998). Сравнение этих двух документов озадачивает. Неужели 16-летняя Анастасия Николаевна, вместе со всей семьей переживавшая в Тобольском заточении оскорбления и унижения в положении бесправных узников, знавшая о близости смерти, писала в те дни вот такие лицемерные письма Анне Александровне, неискренне посылая ей христианские благословения и уверения в любви, а затем на старости лет решилась признаться в своей давней неприязни к самой верной, преданнейшей и лучшей подруге матери и всей Семьи?

Та же самая история по отношению к Григорию Ефимовичу Распутину. В книге о Григории Ефимовиче очень зло: «Я убегала и пряталась от него… Я ни слова не говорила с ним, не могла его терпеть. У него была отвратительная физиономия, удивляюсь, что он кому-то нравился». Однако сохранившиеся в Царском архиве письма Григория Ефимовича из Сибири великой княжне Анастасии Николаевне, датированные летом 1916 года, говорят о том, что не бегала маленькая Анастасия от Григория Ефимовича, а была дружна с ним, искала беседы, задавала вопросы, даже делилась обидами: «Дорогая Н. Что где мы были и сидели, вот тут был с нами Дух Божий, а няни разные были заняты бесноватой суетой. Люби Бога, Он всегда с Тобой… Друг мой, я скучаю. Не бойтесь страху. Живи паинькой по-Божьему. Скоро увидимся». «Ан. Голубчик. Хорошо спрашиваешь, где Бог живет. Но кто спит. Благословясь, Твой Ангел Хранитель. Весь мой ответ на твой вопрос…» (Гроян Т.И. Мученик за Христа и за Царя. — М., 2000).

И если далее, шаг за шагом сравнивать: вот письма, записи великой княжны Анастасии Николаевны, а вот оценки, мнения о том же и о тех же автора книги «Я, Анастасия Романова», и между ними не просто разница, пропасть в настроении, то неизбежно приходишь к выводу — или это патологическое притворство, хитрость, ханжество юной Царевны, которая не стесняется в том признаться, подводя итог своей жизни, или это никакая не великая княжна Анастасия Николаевна, а старая, может, не совсем психически здоровая некая Наталья Петровна Билиходзе, которая сама ли, или по чьему наущению втянутая в грязную игру, лжет на Государя и Государыню, лжет на близких им людей, и по этой лжи легко узнаваем подлог. Не могла и не может родная дочь Царя, чистая, искренне верующая, пережившая вместе со всеми родными тяжелейшие испытания, обожавшая Отца и Мать, быть столь лицемерной в детстве и стать столь злобной клеветницей в старости, собравшей и опубликовавшей в своих воспоминаниях гнусные сплетни о своей Святой Семье.

Впрочем, что нам самим-то лицемерить и задавать самим себе дополнительные вопросы, когда уже ясно и очевидно, что никакого отношения гражданка Н. П. Билиходзе не имеет и никогда не имела к Царской Фамилии, еще одним свидетельством того является ее плебейская натура, никак не совместимая с высоким происхождением и воспитанием Царевны. Вот она рассказывает о поездке в Прибалтику, в Вильну, вчитайтесь: «Ей (это она о матери, Ее Величестве Государыне великой Российской империи. — Т. М.) пришелся по душе этот уютный городок, где ее хорошо принимали бароны, дальние родственники, важные из себя господа». Да никакие, конечно же, «бароны, дальние родственники», не могли принимать Царицу Российского государства, это Она, Александра Федоровна, посещая Вильну, могла соблаговолить их принять. И не то, что не пристало царской дочери, да просто действительно царская дочь, по-родственному знакомая со всеми королевскими домами Европы, не может так подобострастно заискивающе величать мелкопоместных прибалтийских баронов «важными из себя господами». И о том, как одевалась Царица-мать Александра Федоровна, самозваная мемуаристка размышляет отнюдь не по-царски, а по-холопски завистливо: «Некоторые богатые женщины одевались лучше ее. Я была знакома с женой одного графа, которая всякий раз выходила в общество в новом платье». Очень смешно в устах Царевны звучит не без хвастовства демонстрация знакомства аж с «женой одного графа», подумаешь, что жены графьев были такой редкостью в окружении подлинной великой княжны, и уж, конечно, не она, а они за честь считали быть знакомой с великой княжной, и как это шустрая девочка смогла разузнать и так быть на всю жизнь потрясенной, чтобы, позабыв многое, если не все из жизни собственной семьи, но всю жизнь помнить, что эта самая жена графа всякий раз появлялась на балах в новом платье, а ведь младшие царские дочери по малолетству на балы еще не выезжали. И так во всем тексте воспоминаний, что ни «проблеск сознания», то или расхожая злая сплетня, или просто анекдот. То ляпнет, что Государь поручал своему камердинеру Чемодурову, пожилому, очень простому, из крестьян, «встретиться с кем-либо, если сам не мог встретиться», то обронит, что Императрица днем не отдыхала, так как «весь дом был на ней, а прислуги было не много». Так и представляешь себе замотавшуюся Царицу у кухонной плиты, а царского камердинера, принимающего послов с министрами. Чтобы понять нелепость подобных сюжетов, не нужно быть даже царской дочерью, абсурдность таких рассуждений увидела бы и дочь царской кухарки.

Так что за мемуары перед нами? Безусловно, очередная фальшивка. Фальшивая Анастасия со своими фальшивыми воспоминаниями. Состряпаны эти подложные мемуары спешно, халтурно. Автор книги «Я, Анастасия Романова» не имеет ничего общего с искренним и чистым характером подлинной Анастасии Николаевны. Публично проанализированная нами глава доступная для проверки большому числу читателей, прямо-таки нашпигована фактическими ошибками. Императрица, «вспоминает» мемуаристка, «учила Алешеньку, чтобы вдруг ничего не делал, сначала подумал, потом поговорил с дельными хорошими людьми, разобрался, а главное — слушал старших. Мальчик так и поступал, ничего не начинал без совета с папочкой и дядей Михаилом Александровичем, спрашивал последнего: «Как вы скажете?» Начнем с того, что никогда, нигде и никто, это абсолютно точно, не звал Наследника Цесаревича «Алешенька», только полным именем — Алексей, и Мать, и Отец, и сестры только полным именем. Дальше: «Ничего не начинать» без совета с дядей у Цесаревича просто не было возможности, ведь брат Царя великий князь Михаил долгое время жил за границей, наказанный Императором за морганатический брак, в Россию он вернулся лишь перед войной, а потому чаще бывал в Ставке, чем в Царском Селе… И так по всему тексту «воспоминаний». Достаточно. Подведем итоги нашей экспертизы.

Российское общество, Русскую Православную Церковь попытались втянуть в аферу, шитую белыми нитками откровенного подлога, всем очевидной фальсификации. И за то, чтобы мы закрыли глаза на подлог, за то, чтобы мы официально признали, что Царская семья не погибла в екатеринбургских застенках от рук еврейских большевиков, нам, то есть России, пообещали огромные триллионные суммы долларов. Нашу совесть, нашу скорбную память, нашу веру в Святых Царственных мучеников сегодня пытались обменять на зеленые бумажки. И сколько нашлось тех, кто махнул рукой: «Да пусть признают ее Анастасией, лишь бы деньги дали», забывая цену сделки — деньги за совесть и веру. Жаль старую женщину, вскоре после провозглашения себя великой княжной умершую, которую так бессовестно использовали в грязной игре. Действовала ли она осознанно или просто оказалась зачарованной игрушкой в руках наглых проходимцев, не важно, важно, что она не являлась младшей дочерью убиенного Императора Николая Александровича, наследницей золотых богатств России, ради которых и затеяна была вся эта афера. Осознанно или нет, но она явилась наследницей убийц Государя Императора и его Семьи, ибо от ее имени вновь отрицается екатеринбургская трагедия, ставится под сомнение самый факт расстрела Царской Семьи, вновь изливаются зловонные реки лжи на Российское самодержавие, на крепь, опору самодержавия — святых Царя и Царицу.

Григорий Ефимович Распутин: оболганная жизнь, оболганная смерть

В связи с канонизацией в 2000 году Императора Николая Второго и Его Семьи в обществе резко возрос интерес к окружению Царственных мучеников, обстоятельствам их жизни, к новому прочтению связанных с ними исторических документов. Одна из самых загадочных и неоднозначно трактуемых фигур из окружения Государя Императора — Григорий Ефимович Распутин. Исторические источники, свидетельствующие о нем, крайне противоречивы. Среди них есть и сфабрикованные документы, такие как «Дневник Распутина» из собрания Государственного архива Российской Федерации, подложность которого не вызывает сомнений с первого же взгляда. Но достоверность большей части так называемых «документальных источников», мемуаров, показаний, дневников, писем, связанных с именем Распутина, еще предстоит выяснять с тем, чтобы, отделив правду от злого вымысла, увидеть истинный облик человека, которого Святые Царственные мученики называли Своим Другом.

Ненависть к Григорию Ефимовичу Распутину, о котором враги Государя Императора Николая Александровича говорили: «Пока Распутин жив, победить мы не можем», по их замыслу, должна была поветрием охватить всю Россию. В ход были пущены наглая клевета на Старца и фальсификация его личности. Охочее до слухов интеллигентное общество в России им верило больше, чем газетам. Адмирал Колчак осуждал Государя за Распутина, хотя сам Колчак Старца не видел ни разу, и вот характерный пример, в бытность своей службы на Тихоокеанском флоте адмирал, по его словам, едва сумел подавить офицерский бунт в ответ на распространившийся слух о том, что Распутин прибыл во Владивосток и желает посетить военные корабли. Колчак и сам негодовал на Распутина за это намерение, однако вскоре выяснилось, что слух был ложным, Григорий Ефимович Владивостока никогда не посещал. Но отвращение к Старцу после этого случая у Колчака, по его собственному признанию, сохранилось (Протоколы допроса адмирала Колчака Чрезвычайной следственной комиссией в Иркутске в янв. — февр. 1920 г. // Архив русской революции. Т. 10. — М„1991).

Неприязненно, по одним только питерским слухам и сплетням, описывает Распутина французский посол Морис Палеолог, пересказывая всевозможные вымыслы, хотя сам видел Григория Ефимовича лишь единожды в гостях у графини Л., и об этой встрече француз не мог сказать ничего дурного, только и успел рассмотреть «мужика с пронзительными глазами», который, глянув на самонадеянного француза, с сожалением произнес: «Везде есть дураки», и вышел. Палеолог не отнес этой фразы к себе, потому пересказал ее с летописной точностью.

Кому и почему был ненавистен Григорий Ефимович? Кому и чему мешал старец? За что его ненавидели?

В 1912 году, когда Россия готова была вмешаться в балканский конфликт, Распутин на коленях умолил Царя не вступать в военные действия, и, конечно же, молил Бога склонить к этому сердце Государя. По свидетельству графа Витте, «он (Распутин) указал все гибельные результаты европейского пожара, и стрелки истории повернулись по-другому. Война была предотвращена» (Биржевые ведомости, 1914, 14 июля). Силы молитвы Распутина так страшились, что разжигатели войны, в которую нужно было втянуть Россию, чтобы, по словам Энгельса, «короны полетели в грязь», решили убить Григория Ефимовича в тот же день и час, что и австрийского эрц-герцога Франца-Фердинанда в Сараеве, смерть которого явилась подготовленным поводом для начала войны. Распутина тогда тяжело ранили…

Чуяли, понимали враги России всю угрозу, исходящую от Распутина для своих разрушительных антисамодержавных, антирусских планов. Недаром Пуришкевич от лица всех ненавидевших Самодержавную Россию выкрикнул с думской трибуны о главном препятствии к свержению Трона: «Пока Распутин жив, победить мы не можем» (Допрос Маклакова В. А. Соколовым Н. А. // Расследование цареубийства. Секретные документы. — М., 1993).

Был Григорий Ефимович Распутин смиренным молитвенником, убежденным, что вся его благодатная сила есть вера в Господа тех, кто просит его молитв. Сугубо земные пути привели Григория Ефимовича в 1904 году в Санкт-Петербург испросить разрешения на строительство Церкви Покрова Божией Матери в родном селе Покровском. Тогда только-только родился Наследник-Цесаревич и его Царственным родителям ясно обозначилась необходимость ежечасной молитвы к Богу о спасении жизни ребенка. Оглядывая круг возможных наследователей Императорской власти в России, Государь не мог не сознавать, что не было в государстве тех надежных рук и того чистого, горячо верующего сердца, которому можно было бы со спокойствием совести передать Россию.

В маленьком Алексее Николаевиче, дарованном Царской Семье по молитвам Преподобного Серафима Саровского, были сосредоточены все надежды Государя на благополучие горячо любимого им народа России. Это был истинно «солнечный лучик» — добрый и светлый ребенок, великое утешение Семье, трепетавшей от одной мысли о том, что он может угаснуть. По молитвам святых дарованный младенец и сохранен мог быть только молитвой, тем более что болезнь его — гемофилия — была мучительной, внезапно являвшейся, очень опасной, но не неизбежно смертельной, и уже сыновья царевича Алексея были бы абсолютно здоровым поколением. И Господь послал Царской Семье молитвенника о здоровье Сына.

Григория Ефимовича Распутина представляют Государю в октябре 1905 года. Григорий Ефимович, по особому к нему Божию откровению, еще при первой встрече с Государем и Государыней осознает особое свое предназначение и всю свою жизнь посвящает служению Царю. Он оставляет странствование, живет подолгу в Петербурге, собирая вокруг себя верных Государю людей, а, главное, он при малейшей опасности маленькому — рядом, ведь его молитва за Царевича явилась, возможно, что и неожиданно для него самого, угодной Богу, слышимой Им. А это действительное молитвенное заступление за Царевича было для Государя видимым знаком того, что в самые тяжкие времена его царствования послан от Бога духовный помощник Царскому служению. Как говорила сестра Государя в. кн. Ольга Александровна, Царь и Царица «видели в нем крестьянина, искренняя набожность которого сделала его орудием Божиим» (Воррес Йен. Последняя великая княгиня. — М., 1998). И честный следователь В.М. Руднев, входивший в Чрезвычайную комиссию Временного правительства, отмечал в своей официальной записке по результатам расследования, что Их Величества были искренне убеждены в святости Распутина, единственного действительного предстателя и молитвенника за Государя, Его Семью и Россию перед Богом» (Записка Руднева В. М. «Правда о русской Царской Семье и темных силах» // Российский архив. — М., 1998).

Существуют подтвержденные многими свидетелями достоверные факты спасения Распутиным Царевича Алексея от смерти. В 1907 году, когда Наследнику было три года, у него случилось тяжелейшее кровоизлияние в ногу в Царскосельском парке. Вызвали Григория Ефимовича, он молился, кровоизлияние прекратилось. В октябре 1912 года в Спале, царских охотничьих угодьях Польши, Алексей Николаевич после тяжелейшей травмы был настолько безнадежен, что доктора Федоров и Раухфус стали настаивать на публикации бюллетеней о здоровье Наследника. Но Государыня уповала не на врачей, а только на милость Божию. Распутин был в это время на родине, в Покровском, и по просьбе Государыни Анна Александровна Вырубова послала телеграмму в Покровское. Вскоре пришел ответ: «Бог воззрел на твои слезы. Не печалься. Твой Сын будет жить».

Час спустя после получения телеграммы состояние Алексея Николаевича резко улучшилось, смертельная опасность миновала. В 1915 году Государь, отправившись в армию, взял Алексея Николаевича с собой. В пути у Царевича началось кровоизлияние носом. Поезд вернули, так как Наследник истекал кровью. Он лежал в детской: «маленькое восковое лицо, в ноздрях окровавленная вата». Вызвали Григория Ефимовича. «Он приехал во дворец и с родителями прошел к Алексею Николаевичу. По их рассказам, он, подойдя к кровати, перекрестил Наследника, сказав родителям, что ничего серьезного нет и им нечего беспокоиться, повернулся и ушел. Кровотечение прекратилось… Доктора говорили, что они совершенно не понимают, как это произошло» (Танеева (Вырубова) А.А. Страницы моей жизни. — М„2000).

В. кн. Ольга Александровна свидетельствует: «Существовали тысячи и тысячи людей, которые твердо верили в силу молитвы и дар исцеления, которыми обладал этот человек» (Воррес Йен. Последняя великая княгиня. — М., 1998). Исцеления действительно были у Григория Ефимовича в смиренном обыкновении: все — Господь!

Молитвенное предстояние перед Богом за Наследника — это лишь малая часть служения Распутина своему Государю. Он был сомолитвенник Помазанника Божия за Русское Самодержавное Царство, и ему часто открывалась закрытая от очей царских человеческая изощренная хитрость, дьявольская злокозненность. Он предупреждал Царя против многих решений, грозящих бедой стране: был против последнего созыва Думы, просил не печатать думских крамольных речей, в самый канун Февральской революции настаивал на подвозе в Петроград продовольствия — хлеба и масла из Сибири, даже фасовку муки и сахара придумал, чтобы избежать очередей, ведь как раз в очередях при искусственной организации хлебного кризиса начались питерские волнения, умело преобразованные в «революцию». И это лишь толика предвидений Распутиным текущих событий военной и предреволюционной поры 1914–1917 годов. Умея видеть душу человеческую, Григорий Ефимович знал и души и настроения ближайших государевых слуг, и потому видел, что в. кн. Николай Николаевич на посту Главнокомандующего был не просто погибель армии, но и угроза Царствованию. Распутин настаивал на том, чтобы Император возглавил армию и победы не заставили себя ждать.

Проницательность Распутина поражала всех, кому доводилось с ним общаться. По рассказу дочери Григория Ефимовича Варвары, зафиксированному Н. А. Соколовым в 1919 году, однажды на квартиру Распутина пришла женщина. «Отец, подойдя к ней, сказал: «Ну, давай, что у тебя в правой руке. Я знаю, что у тебя там». Дама вынула руку из муфты и подала ему револьвер» (Соколов Н.А. Предварительное следствие 1919–1920 гг. // Расследование цареубийства. Секретные документы. — М., 1993).

О том, что Распутин был прозорлив, и прозорливость его, данная ему от Бога, руководила его молитвенным подвигом, известно не только от духовно близких ему людей. Убийца Феликс Юсупов свидетельствовал в отчаянье: «Я занимаюсь оккультизмом давно и могу вас уверить, что такие люди, как Распутин, с такой магнетической силой, являются раз в несколько столетий… Никто Распутина не может заменить, поэтому устранение Распутина будет иметь для революции хорошие последствия» (Допрос Маклакова В. А. Соколовым Н. А. // Расследование цареубийства. Секретные документы. — М., 1993). Возмечтавшие разрушить Трон через «раскачивание общества» враги Царя сосредоточились на очернении Распутина. Была даже созвана особая конференция в 1912 году в Базеле, на которой решено было бросить все силы на дискредитацию сибирского Старца. Воздыхая о тяготах клеветы, Григорий Ефимович пишет митрополиту Антонию (Вадковскому), прекратившему с ним общение: «Все зависит от того, что бываю там у них, Высоких — вот мое страдание» (Гроян Т.И. Мученик за Христа и за Царя. — М., 2000), пишет епископу Антонию (Храповицкому), поверившему в клеветы: «Не обижайтесь. Я вам зла не принесу, а ежели в ваших очах пал, то молитесь, молитесь о грешном Григории, а евреи пусть ругают» (там же).

Епископы и митрополиты, в чьих глазах «пал» оклеветанный старец, конечно, не верили газетам, но как они могли не поверить епископу Феофану (Быстрову). К нему на исповедь пришла женщина, открывшая епископу «дурное поведение» сибирского старца. Епископ Феофан, и мысли не допускавший о лжи перед Крестом и Св. Евангелием, поверил исповеднице, и, взяв на себя грех нарушения тайны исповеди, открыл все Императрице и синодальным митрополитам. Епископ Феофан оказался в руках клеветников, чего прозорливо ожидал Григорий Ефимович: «Пошлют злых людей, а злой язык — хуже беса — не боится ни храма Божия, ни Святого Причащения и все святое нипочем» (там же).

Как было оправдываться Григорию Ефимовичу в несуществующих грехах и перед кем? Государь и Государыня воочию видели, каждый день чувствовали его молитвенную помощь и не верили клеветам, а от других — от епископов, от о. Феофана, пренебрегшего тайной исповеди (женщина та покаялась потом в клевете), — даже Государь с Государыней встречали лишь осуждение и отчуждение за свою благосклонность к Старцу. И Григорий Ефимович не оправдывался ни перед кем, а только молил Бога, и молитвы эти сегодня остались оправданием его на все времена: «Тяжелые переживаю напраслины. Ужас что пишут, Боже! Дай терпения и загради уста врагам! Или дай помощи небесной, то есть приготовь вечную радость твоего блаженства» (там же). «Ах, несчастный бес восстановил всю Россию, как на разбойника! Бес и все готовят блаженство вечной! Вот всегда бес остается ни с чем. Боже! Храни своих!» (там же).

Неся крест молитвенного предстательства за Царя и Наследника, Григорий Ефимович и их приуготовляет к последнему крестоношению — искупительному подвигу за Россию: «Господь с Вас никогда своей Руки не снимет, а утешит и укрепит… Благодать совершилась на тебе, Царь, и на детях твоих» (там же). Он прикровенно объясняет Царской Семье суть Божьего откровения ему о его служении Царям: «Я покоен, вы научились премудрости от меня, а после будут разные невзгоды, вы будете готовы только потом, это вы увидите и разберетесь» (там же, с.404).

Он посылает Государю в Ставку свой золотой крест. Дарение креста всегда означало, что вместе с крестом человека наделяют страданиями и скорбями. И этот подарок Григория Ефимовича Государь тогда не стал носить, он передал его Юлии Ден, куда-то затерявшей святыню. После смерти Распутина Государь сам надел на себя крест Григория и носил до смерти, памятуя о том первом его пророческом даре.

Шаг за шагом, поднимаясь по лествице страданий, Семья Царская вспоминала пророчества старца и, понимая, что все испытания — от Бога, приуготовлялась к последнему часу. Они вспомнили предсказание Григория Ефимовича о том, что все вместе побывают на его Родине, когда плыли на пароходе мимо села Покровского в Тобольск, а потом, когда на лошадях Государь с Государыней и великой княжной Марией Николаевной проезжали через Покровское в Екатеринбург, остановились против дома своего молитвенника. Григорий Ефимович задолго предсказывал это, причем говорил о том не одной только Государыне, а многим, в том числе Юлии Ден: «Они должны приехать. Волей или неволей они приедут в Тобольск. И прежде чем умереть, увидят мою родную деревню» (Ден Ю.А. Подлинная Царица. — М., 1998).

Они знали о пророческом утешении, посланном Григорием Ефимовичем маленькому Алексею и, конечно, предугадывали, о чем оно: «Дорогой мой маленькой! Посмотри-ка на Боженьку! Какие у него раночки. Он одно время терпел, а потом стал силен и всемогущ — так и Ты, дорогой, так и Ты будешь весел, и будем вместе жить и погостить. Скоро увидимся» (Гроян Т. И. Мученик за Христа и за Царя. — М., 2000). Они помнили, как Распутин им обещал, что Царевич Алексей исцелится годам к 13–14, и болеть больше не будет. Они понимали, что пророчество, записанное за Распутиным Императрицей (оно сохранилось в ее записях), это об их судьбе: «Господи, поругание рабов твоих, которое я ношу в недре моем от всех сильных народов. Как поносят враги твои, Господи, как бесславят слезы Помазанника Твоего. О, горе! Скажите нам: мы убили праведника, он не злословил нас, пойдем — покаемся — солнце померкло, и света уж нет! Поздно!» (там же).

И вот такого человека, Царского Друга, в самом главном значении этого слова, всегда духовно соприсутствующего с Царем в его служении Помазанника Божьего, сначала стали убивать духовно — клеветать и травить, и целью травли было оторвать Распутина от Царя, разрушить этот спасительный союз, мощной духовной стеной вставший перед разрушителями России. Многие близкие и дальние, верившие лжи, шли к Государю и Государыне, писали им оскорбительные письма, угрожали, требовали изгнать от себя Распутина! Но разве Государь и Государыня могли сделать это? Разве Петр Великий прекратил бы общение со святым епископом Митрофанием Воронежским по требованию бояр, или, может быть, Александр Третий, повинуясь просьбам питерской интеллигенции, изгнал бы от себя святого Иоанна Кронштадтского, которого, кстати, со злобой называли в Петербурге «Распутиным Александра Третьего». Клевета не действовала на Высоких, и Трон по-прежнему оставался нерушим за стеной молитвы старца Григория, но клевета действовала на толпу интеллигентов, на чернь, забывшую любовь к Царям.

Двойник Распутина

Почти все воспоминания о Григории Ефимовиче Распутине грешат удивительным недопустимым для воспоминаний недостатком: большинство мемуаристов в глаза не видели Григория Ефимовича или видели его мельком, издали. Но все «воспоминатели», и те, что с симпатией относились к Царской Семье, и те, что высказывали к Ней неприязнь, о Распутине говорили одинаково плохо, повторяя одно и то же: пьяница, развратник, хлыст. А что они знали о нем? Что, кроме слухов, могли сказать о нем думские масоны Павел Милюков и Александр Керенский, поэтесса Зинаида Гиппиус, поэт Александр Блок и английский посол Бью-кенен, если все они, подобно Бьюкенену, в своих мемуарах повторяют: «Я никогда не искал с ним встречи, потому что не считал нужным входить в личные отношения с ним». И в глаза не видев Распутина, все они усердно пересказывают слухи. Генерал Сухомлинов видел его лишь раз на севастопольском вокзале в 1912-м году: «Гуляя по перрону взад и вперед, он старался пронизывать меня своим взглядом, но не производил на меня никакого впечатления» (Сухомлинов В.А. Воспоминания // Григорий Распутин. Сборник исторических материалов. Т.2. — М., 1997). Но это не помешало генералу пересказывать в своих мемуарах все, что он слышал о Распутине, включая и вымысел, что старец повинен в его отставке. Протоиерей Г. Шавельский видел Распутина «два раза и то издали: один раз на перроне Царскосельского вокзала, другой раз в 1913-м году на Романовских торжествах в Костроме» (о. Георгий Шавельский. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота // Григорий Распутин. Сборник исторических материалов. Т.2. — М., 1997). Ничего предосудительного о своих встречах Шавельский вспомнить не мог, но припомнил все небылицы о Распутине и Царских детях, которые пересказывала ему, «приезжая за советом», воспитательница великих княжон Софья Ивановна Тютчева, психически больная женщина, за что и была удалена от детей. Искренне любившие Царскую Семью генерал В. Н. Воейков и гувернер П. Жильяр тоже не могли похвастаться знакомством с Распутиным. Жильяр вспоминает лишь одну-единственную встречу: «Однажды, собираясь выходить, я встретился с ним в передней. Я успел рассмотреть его, пока он снимал шубу. Это был человек высокого роста, с изможденным лицом, с очень острым взглядом серо-синих глаз из-под всклокоченных бровей. У него были длинные волосы и большая мужицкая борода» (Жильяр П. Император Николай II. По личным воспоминаниям П. Жильяра, бывшего наставника Наследника Цесаревича Алексея Николаевича // Григорий Распутин. Сборник исторических материалов. Т.2. — М., 1997). Но разве «несколько мгновений» могли быть основанием для повторения все того же: «пьяница, хлыст, развратник, управляющий страной»? Книга под именем Жильяра, вышедшая в 1921 году в Вене, имеет двусмысленное название «Император Николай II и его семья. По личным воспоминаниям П. Жильяра, бывшего наставника Наследника Цесаревича

Алексея Николаевича». Что значит «по личным воспоминаниям»? Кто-то пересказал воспоминания Жильяра? И где гарантия, что тот, кто писал по воспоминаниям Жильяра, не мог вставить в них что-то от себя, как это случилось в многочисленных переизданиях воспоминаний Анны Александровны Танеевой (Вырубовой) — тенденциозные вставки неизвестных редакторов и масса сокращений наиболее важных мест мемуаров. Дворцовый комендант генерал В. Н. Воейков разговаривал с Распутиным раз, «имея определенную цель — составить о нем свое личное мнение» (Воейков В.Н. С Царем и без Царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя Императора Николая II. — М„1994). Отзыв Воейкова об отце Григории неблагоприятный, хотя ничего плохого во время беседы с ним Воейков не увидел: «Он мне показался человеком проницательным, старавшимся изобразить из себя не то, чем был на самом деле, но обладавшим какою-то внутреннею силою!» (там же). Воейкова поразило несовпадение Распутина, которого он видел, с тем Распутиным, которого по слухам представляло общество, но вот что потрясающе: Воейков предпочел верить слухам, а не собственным глазам. Точно так же повел себя известный публицист Меньшиков, воочию видевший благообразного, рассудительного крестьянина, но после своих приятных личных впечатлений усердно пересказавший в очерке о нем все то мерзкое, о чем слышал от знакомых и друзей (Литературная газета. — 2003, № 29).

К счастью, среди мемуаристов есть и другие люди. Генерал П. Г. Курлов в 1923 году в Берлине издал книгу «Гибель императорской России». Генерал никогда не принадлежал к кругу Григория Ефимовича, и ненавистники старца не могут обвинить его в предвзятости, кроме того, он всю жизнь полицейский, директор Департамента полиции, начальник Главного тюремного управления, товарищ министра внутренних дел, и опыт общения с людьми преступного мышления и поведения, а именно такой образ Распутина навязан был обществу, у Курлова громадный, да и причин вступаться за Распутина и Царскую Семью у него после 1911 года не было, ведь с убийством П. А. Столыпина рухнула его собственная судьба и карьера. Курлов описывает Распутина таким, каким сам его видел: «Я находился в министерском кабинете, куда дежурный курьер ввел Распутина. К министру подошел худощавый мужик с клинообразной темно-русой бородкой, с проницательными умными глазами. Он сел с П. А. Столыпиным около большого стола и начал доказывать, что напрасно его в чем-то подозревают, так как он самый смирный и безобидный человек… Вслед за тем я высказал министру вынесенное мной впечатление: по моему мнению, Распутин представлял из себя тип русского хитрого мужика, что называется — себе на уме, и не показался мне шарлатаном» (Курлов П.Г. Гибель императорской России // Григорий Распутин. Сборник исторических материалов. Т.2. — М., 1997). «Впервые я беседовал с Распутиным зимой 1912 года у одной моей знакомой… Внешнее впечатление о Распутине было то же самое, какое я вынес, когда, незнакомый ему, видел его в кабинете министра… Распутин отнесся ко мне с большим недоверием, зная, что я был сотрудником покойного министра, которого он не без основания мог считать своим врагом… На этот раз меня поразило только серьезное знакомство Распутина со Священным Писанием и богословскими вопросами. Вел он себя сдержанно и не только не проявлял тени хвастовства, но ни одним словом не обмолвился о своих отношениях к Царской Семье. Равным образом я не заметил в нем никаких признаков гипнотической силы и, уходя после этой беседы, не мог себе не сказать, что большинство циркулировавших слухов о его влиянии на окружающих относится к области сплетен, на которые всегда так падок Петербург» (там же). При новой встрече с Курловым «Распутин живо интересовался войной и, так как я приехал с театра военных действий, спрашивал мое мнение о возможном ее исходе, категорически заявив, что он считал войну с Германией огромным бедствием для России… Будучи противником начатой войны, он с большим патриотическим подъемом говорил о необходимости довести ее до конца, в уверенности, что Господь Бог поможет Государю и России… Из этого следует, что обвинение Распутина в измене было столь же необоснованно, как и опровергнутое уже обвинение Государыни… Несколько раз пришлось мне говорить с Распутиным в последние месяцы его жизни. Я встречался с ним у того же Бадмаева и поражался его прирожденным умом и практическим пониманием текущих вопросов даже государственного характера» (там же).

Но клевета на Распутина не действовала на Царскую Семью, молитвы Распутина были Ей в непрестанное укрепление. Враг Трона и Царской Семьи Феликс Юсупов говорил об этом масону В. И. Маклакову: «Государь до такой степени верит в Распутина, что если бы произошло народное восстание, народ шел бы на Царское Село, посланные против него войска разбежались бы или перешли на сторону восставших, а с Государем остался бы один Распутин и говорил ему «не бойся», то он бы не отступил» (Допрос Маклакова В. А. Соколовым Н. А. // Расследование цареубийства. Секретные документы. — М., 1993). Вот почему решено было убить Царского Друга, оставив Семью в одиночестве и без молитвенной защиты. Но чтобы публично убить старца, чтобы заставить общество захотеть этого убийства, нужно было удесятерить клеветы, нужно было вывалять в грязи светлые лики Царские. Для этого и была изобретена иудейская афера с появлением фальшивой личности — двойника Григория Распутина.

Первые догадки о том, что Царскую Семью компрометировали через двойника Григория Ефимовича, появились вскоре после убийства Старца. Одно из свидетельств тому — рассказ атамана Войска Донского графа Д. М. Граббе о том, как вскоре после убийства Распутина его «пригласил к завтраку известный князь Андронников, якобы обделывавший дела через Распутина. Войдя в столовую, Граббе был поражен, увидев в соседней комнате Распутина. Недалеко от стола стоял человек, похожий как две капли воды на Распутина. Андронников пытливо посмотрел на своего гостя. Граббе сделал вид, что вовсе не поражен. Человек постоял, постоял, вышел из комнаты и больше не появлялся» (Родзянко М.В. Крушение империи. — Харьков, 1990). Надо ли говорить, что подобный «двойник» мог появляться при жизни Григория Ефимовича в любом «злачном» месте, мог напиваться, скандалить, обнимать женщин, о чем составлялись ежедневные репортажи охочих до грязи газетчиков, мог выходить из подъезда дома на Гороховой и шествовать на квартиру к проститутке, о чем составлялись ежедневные рапорты агентов охранного отделения. Ю. А. Ден вспоминает с недоумением: «Доходило до того, что заявляли, будто бы Распутин развратничает в столице, в то время как на самом деле он находился в Сибири» (Ден Ю.А. Подлинная Царица. М„1998).

Об одной такой истории с двойником Распутина рассказала в своих воспоминаниях писательница Н. А. Тэффи. В 1916 году Тэффи, тогда сотрудница «Русского слова», писатель В. В. Розанов, работавший в «Новом времени», и сотрудник «Биржевых ведомостей» Измайлов были приглашены на обед к некоему издателю, — ему «небезызвестный в литературных кругах» И. Манасевич-Мануйлов предложил «пригласить кое-кого из писателей, которым интересно посмотреть на Распутина» (Тэффи Н.А. Распутин. Воспоминания. // Григорий Распутин. Сборник исторических материалов. Т.2. — М., 1997). Любопытствующие писатели явились в назначенный час и увидели «Распутина». «Был он в сером суконном русском кафтане, в высоких лакированных сапогах, беспокойно вертелся, ерзал на стуле, дергал плечом… Роста довольно высокого, сухой, жилистый, с жидкой бороденкой, с лицом худым, будто вытянутым в длинный мясистый нос, он шмыгал блестящими колючими, близко притиснутыми друг к дружке глазами из-под нависших прядей масленых волос… Скажет что-нибудь и сейчас всех глазами обегает, каждого кольнет, что, мол, ты об этом думаешь, доволен ли, удивляешься ли на меня?» Писательница сразу же почувствовала всю искусственность этих смотрин. «Что-то в манере Распутина — это ли беспокойство, забота ли о том, чтобы слова его понравились, — показывало, что он как будто знает, с кем имеет дело, что кто-то, пожалуй, выдал нас, и он себя чувствует окруженным «врагами-журналистами» и будет позировать в качестве старца и молитвенника». От этого предположения

Тэффи «стало скучно», но оказалось, что «Гришка работает всегда по определенной программе» (там же). Выговорил несколько фальшивых фраз о «божественном»: «Вот хочу поскорее к себе, в Тобольск. Молиться хочу. У меня в де-ревеньке-то хорошо молиться», затем принялся приставать к гостье с настойчивым: «Ты пей! Я тебе говорю — Бог простит!», потом недвусмысленно стал звать к себе, потом велел принести свои! стихи, звучащие, запомним это, так: «Прекрасны и высоки горы. Но любовь моя выше и прекраснее их, потому что любовь моя есть Бог», потом собственноручно написал несколько строк «корявым, еле разборчивым мужицким почерком «Бог есть любовь. Ты люби. Бог простит. Григорий». Потом хозяин вдруг озабоченно подошел к Распутину: «Телефон из Царского». Тот вышел и к столу не вернулся.

На этом свидание с двойником Распутина не закончилось. Через три-четыре дня последовало повторное приглашение, «заезжал Манасевич, очень убеждал приехать (прямо антрепренер какой-то! — так восклицает Тэффи) и показывал точный список приглашенных». Большинство из них не знали друг друга и пришли только поглядеть Распутина. Как заезженная пластинка прокрутилась прежняя «программа»: разговоры о «божественном», приставания, скабрезным тоном о Государыне, «хозяин все подходил и подливал ему вина, приговаривая: «Это твое, Гриша, твое любимое». «Распутин» напился, потом ударила музыка. «Распутин вскочил… сорвался с места. Будто позвал его кто… Лицо растерянное, напряженное, торопится, не в такт скачет, будто не своей волей, исступленно, остановиться не может». «Голос Розанова. — Хлыст!»… И вдруг Распутин остановился. Сразу. И музыка мгновенно оборвалась, словно музыканты знали, что так надо делать» (там же).

Писательской интуицией Тэффи заподозрила в этих встречах «обделывание каких-то неизвестных нам темных, очень темных дел» (там же). Догадка ее нашла подтверждение. Пьяный «Гришка» проговорился, знает, что они журналисты. «Это было очень странно, — удивилась Тэффи. — Ведь не мы добивались знакомства со старцем. Нас пригласили, нам это знакомство предложили, и вдобавок нам посоветовали не говорить, кто мы, так как «Гриша журналистов не любит», разговоров с ними избегает и всячески от них прячется. Теперь оказывается, что имена наши отлично Распутину известны, а он не только от нас не прячется, но, наоборот, втягивает в более близкое знакомство. Чья здесь игра? Манасевич ли все это для чего-то организовал — для чего неизвестно?» (там же, с.238). Это было действительно дело рук еврея Манасевича, только для одного — чтобы литераторы и журналисты засвидетельствовали, что своими собственными глазами лицезрели «живого Гришку» — пьяного, распутного хлыста. «Все мои знакомые, которым я рассказывала о состоявшейся встрече, высказывали какой-то совершенно необычайный интерес. Расспрашивали о каждом слове старца, просили подробно описать его внешность, и, главное, «нельзя ли тоже туда попасть?» — свидетельствовала, как и было задумано Манасевичем, Тэффи (там же).

Устроитель «распутинских» спектаклей еврей Манасевич-Мануйлов — профессиональный мошенник. Задолго до эпопеи с двойником Распутина он, широко афишируя свои связи с высшими кругами, за солидный куш предлагал услуги по протекции разных дел — от разрешения на открытие парикмахерской до ходатайства за заключенного под стражу и назначения на государственную должность. Он демонстрировал молниеносное разрешение просьб, на глазах просителей связываясь по телефону то с министром внутренних дел, то с самим Председателем правительства, получая от них телефонные заверения в скором решении вопросов. На самом деле телефонные переговоры афериста были примитивной имитацией. Выудив у простаков гонорар за свои ходатайства, Манасевич всячески избегал дальнейших встреч с прежними просителями, принимая череду новых. Подобные мошенничества оставались, впрочем, совершенно безнаказными, так как просители не имели свидетелей обмана, чаще всего ходатайствовали у Манасевича по незаконным делам и не стремились потому выдвигать против него официальные обвинения.

Но когда Манасевич включился в аферу с двойником, он стал получать от мошенничеств двойную выгоду. И его аферы часто удавались благодаря магическому действию имени Царского Друга, и наветы в связи с этим на Распутина усиливались, за что Манасевич, безусловно, получал вознаграждение от заинтересованных лиц. Причем безнаказность была и здесь гарантирована Манасевичу. Ведь в «спектаклях», описанных Тэффи, не было ни одного противозаконного деяния. Двойник никому не представлялся как Григорий Ефимович Распутин, просто созванных гостей загодя предупреждали, что это он самый и есть. Двойник чаще всего не говорил ничего дурного о Царской Семье, но то, что он говорил о своей близости к Ней, позорило Государя и Государыню просто потому, что такой нечестивый мерзавец был вхож к Царю. И потому, случись полиции нагрянуть на подобную вечеринку и проверить документы у «Гришки», он бы невинно протянул им свой паспорт со своим собственным именем и избежал бы какой-либо ответственности за «спектакль». Безнаказность делала подобные выходки все более частыми и наглыми. История разгула двойника в московском ресторане «Яр» — убедительное тому подтверждение.

26 марта 1915 года Григорий Ефимович приехал и в тот же день уехал из Москвы. Но вот донесение полковника Мартынова, что «по сведениям пристава 2 уч. Сущевской части г. Москвы полковника Семенова», Распутин 26 марта около 11 часов вечера посетил ресторан «Яр» с вдовой Анисьей Решетниковой, журналистом Николаем Соедовым и неустановленной молодой женщиной. Потом к ним присоединился редактор-издатель газеты «Новости сезона» Семен Лазаревич Кугульский. Компания пила вино, расходившийся «Распутин» плясал русскую, вытворял непристойности, хвастался своей властью над «старухой» (так этот человек именовал Царицу). В 2 часа ночи компания разъехалась. Мартынов прилагает записку «Распутина», отобранную полицией у певицы ресторанного хора. Каракули внешне похожи на распутинские, но почерк не его: «Красота твоя выше гор. Григорий». Обратите внимание на содержание записки. Она прямо перекликается с тем, что двойник Распутина написал для любопытной Тэффи: «Прекрасны и высоки горы. Но любовь моя выше и прекраснее их». Совпадение вряд ли можно назвать случайным, оно — свидетельство того, что и в ресторанном кутеже, и на встрече с литераторами роль Распутина исполнял один и тот же человек, очень похожий на Старца. Записка была единственным «документом» в деле о кутеже в «Яре». Никаких свидетелей и никаких участников «оргии». Поэтому Императрица совершенно справедливо писала Государю: «Его (Григория Распутина) достаточно оклеветали. Как будто не могли призвать полицию немедленно и схватить Его на месте преступления» (Николай II в секретной переписке // Олег Платонов. Терновый венец России. — М., 1996).

Понятно, что в московском ресторане «Яр» гулял двойник Распутина с подставной компанией, и все разыгрывалось по обыкновению: пьянство, приставания к дамам, упоминания о Царской Семье, хлыстовская пляска. И если бы полиция вмешалась, открылось бы, что Распутин — ненастоящий, и Анисья Решетникова, благочестивая купеческая вдова 76-ти лет, никогда не была в ресторане. А вот газетчик Семен Лазаревич Кугульский был личностью подлинной и скорее всего являлся антрепренером «оргии». Это он постарался, чтобы дело о кутеже в «Яре» попало в печать еще до расследования и обросло непристойными подробностями. Вслед за этим Государственная дума подготовила запрос о событиях в ресторане «Яр», потом не дала ему хода, намеренно распространяя вымысел, что Думе запрещено делать этот запрос, так как Царская Семья «боится правды». И пошла-поехала злословить досужая чернь: пьяный, развратный мужик — любимец Царской Семьи!

Вот так, обдуманно и нагло, ввели в общество двойника Григория Ефимовича Распутина. И хотя поступки двойника, его слова, записки, сама внешность — длинный мясистый нос, жидкая бороденка, беспокойные, бегающие глаза — весьма отличались от благообразного облика Григория Ефимовича, но двойник настойчиво выдавался и, главное, охотно принимался за молитвенника и друга Царской Семьи.

Остановимся на так называемых «записках» Распутина, немало послуживших фальсификации его личности. Перед нами два письма в газету «Русское слово», адресованные, как гласит корявая надпись на конверте «Прапаведнику прыткаму Григорію Спиридоновичу Петрову и Ледахтору Руцкаго Слова отъ Гришатки Распутина изъ села Пакров-скаго изъ Тобольской губернии» (РГБ, фонд 251, 25, 61).

В описях эти письма значатся как подлинные, принадлежащие руке Григория Ефимовича. Однако при первом же внимательном чтении два важнейших обстоятельства заставляют сразу усомниться в их подлинности. Во-первых, автор писем, хотя и стилизует свой почерк под неумелые каракули малограмотного крестьянина, и, подделывая почерк под простонародный, старается писать буквы не ровно в строку, а прыгающими невпопад, с нажимом, специально кривит мачты букв, петли у букв рисует неокруглыми, буквы не имеют наклона вправо, как это бывает у скорописных грамотных почерков, одним словом, фальсификатор демонстрирует непривычку руки к письму, но в этой стилизации под «мужичка» весьма умело выписаны каллиграфические ж, х, ъ. Такому их начертанию без гимназических уроков чистописания не выучиться.

Порой автор подделки нечаянно сбивается на свой обычный почерк, и тогда мы видим в письмах уверенную руку интеллигента, привычного к письменной работе. У букв в словах появляется сильный наклон вправо, они обретают округлость форм, петли у д, у становятся удлиненно-округлыми, слова записаны ровно в линию, без прыгающих букв. Особенно профессионально выписаны буквы ъ, т, и, н, те, что формируют основу скорописи. Если сопоставить эти письма с документами, доподлинно принадлежащими руке Григория Ефимовича, то даже беглый обзор особенностей почерка самого Распутина показывает его абсолютное несходство с фальшивками. Подлинный почерк Распутина хотя и неровный, с ученическим нажимом, буквы пишутся не слитно, но начертания в нем весьма уверенные, вариантов написания одной и той же буквы практически не встречается.

Второе обстоятельство, позволяющее нам утверждать, что письма написаны не рукою Григория Распутина, — это исправления букв по всему тексту, с тем чтобы ухудшить почерк и сделать письма «малограмотными». Фальсификатор перерисовывает буквы в словах усяко, наковырялъ, ведь. В грамотно написанные слова он вставляет ошибки — ходить — хадить, ругаться — ругатца, отправимся — отпра-вимсе. В старании изобразить нечто очень «народное» автор подложных писем даже придумывает несуществующее слово — естимъ.

О подлоге говорит и неумелая имитация народного языка в письмах. Вот эти маловразумительные «цидулки», старательно напичканные просторечными оборотами.

Письмо 1 — е. «И какъ тебе Гриша нестыдно ругатца кады ты меня естимъ атъ обчества удаляешь енъ отъ естова легче только экъ ты. Какой же ты палитикъ съ палитиками изъ руцкаго слова. Чай ты знашь у безымныхъ хватитъ безумства. Ты смотри светикъ не тисни ужъ Гришатку если он опросто волосится, опростоволосился печатно. Еп. Грщька Распутинъ».

Письмо 2-е. «Грише Петрову Что, Гриша, ты, ругаешься такъ съ саблями хочешь хадить — стало быть саблеромъ быть тоже енъ хочешь — то може скоро попадешь. Енъ может усяко бывываетъ. Ежель у каго пратекція въ Ручком слове печатается. Гришки не просятъ Гришекъ не пастес-няться ерыкать «саблями» за руспутство и ахъ Гриша Гриша, не смущайся Ведь не просить же мне у тебя прощенія кагда ты меня ведь уже истинно совершенно напрасно пыряешь да еще так даже что в ужасъ меня всего просто бросаетъ. Когда от енъ отъ мяне многое независить Ты де ведь енъ многое не знаешь а прытко норовишь Я же тебе зла не желаю самъ-то я дюже въ надеже даже енъ было, что тебе силы не хватило такъ дергать. А ты жъ озлобился такъ что дажить въ смраде каком-то съ козявками страшеннымъ меня запечаталъ. Смотри богъ тебя Самъ за это хватитъ. Я тебе грожу ничего и только совестью и истиной. И не от-рицайете что где наковырялъ здесь. Богъ-то въсурьезъ ко-вырнетъ всего какъ ты тутъ не пробничай съ саблями что жъ можно ходить так едак и вотъ едакъ с другого конца можно тоже. Село Покровское Тобольской губернии. Гриша Распутинъ».