Второе посещение острова

Если клад или клады действительно где‑то таились, я и вправду мог помочь их найти.

Но откуда узнал об этом Дмитрос? Вряд ли он пришёл к такой догадке, наблюдая девять лет назад за моей целительской практикой.

Интересно, что на сей раз не я, а он услышал мою мысль.

Объяснил: на острове позапрошлой осенью проводил отпуск Саша Попандопулос. Привозил с собой мои книги, переводил для развлечения друзей и знакомых какие‑то фрагменты не только из «Патриды», но и из романа «Здесь и теперь». А там, в частности, рассказано, как я помогал грузинским археологам отыскивать с помощью собственной ладони захоронение до нашей эры.

— Понятно, – сказал я. – Сделай для меня копию этой карты, кчерокс.

Никакого договора я, конечно же, заключать не стал.

Попрощавшись с хозяйками, мы спустились к машине. Дмитрос открыл ворота и повёз меня на виллу Диаманди. По дороге сказал, что у него есть друг Янис, которого я должен был помнить, так как когда‑то выгнал камень из его почки. Так вот, у этого Яниса имеется мотобот. Зарабатывает тем, что возит туристов на экскурсии. С ним ничего не стоит договориться. Он умеет хранить тайну. Доставит на северную сторону, «норд сайд», мы разобьём палатку, сколько нужно пробудем там, а к назначенному сроку Янис вернётся, заберёт.

— О’кей? – спросил Дмитрос.

— О’кей, – откликнулся я.

— А зачем тебе карта острова? – спросил он через некоторое время.

Чтобы ответить на этот вопрос, у меня не хватило бы запаса английских слов. И я промолчал.

…У ворот виллы стояла какая‑то машина оливкового цвета. А за воротами, под самой террасой, другая – красная. Я подумал, что внезапно вернулись из Чикаго владельцы виллы, что‑то случилось. Охватило предчувствие скорого переезда. Интуиция до сих пор никогда не обманывала.

Вместе со мной Дмитрос вошёл в дом, где я с удивлением и радостью застал Никоса, мирно беседующего с Люсей.

— Где ты ходишь?! – обрадовался Никос. – Жду тебя долго.

— Я думал, ты в своей «праксе», работаешь. Ведь мы не собирались сегодня увидеться.

— Уже семь часов! Мы все, и ты, Дмитрос, тоже, едем ко мне. Инес и девочки ждут.

Дмитрос отказался, объяснив, что вечером кафе–бар обычно наполняется посетителями, и его помощник один не справится. Бизнес есть бизнес.

Уехал. Я вытащил из чемодана подарки для Никоса и его семьи.

— Арендовала машину на весь срок пребывания, – объявила Люся. – «Опель». На деньги, которые вы мне дали. Хочу быть хозяйкой положения, не зависеть от этих автобусов.

Она победительно выкатила коляску с Гришкой во дворик, усадила его в имеющееся на заднем сиденье машины детское креслице, пристегнула, запихнула коляску в багажник, села за руль и покатила вслед за нами с Никосом, управлявшим своей оливковой «Тойотой».

* * *

А я любил её всю жизнь, Взаимностью не одарила. Скажу: спасибо, не убила. А я любил её всю жизнь. За человека не считала. И дыры нищета считала. Подонкам отдавала тело, любви моей не захотела. А я любил ее всю жизнь, Теперь она в грязи, в позоре. Я греюсь у чужого моря. Плохой приёмник очень редко доносит голос до меня. Шкала частот и волн, как клетка. А он звучит, звучит, маня…

Глава восьмая

В темноте большой чёрный пёс был почти невидим. Я сидел у перил террасы, опоясывающей весь второй этаж, машинально поглаживал собачью голову.

Перестал побаиваться этого, как оказалось, добродушного существа по кличке Гектор. Или Хзктор, как произносит Никос на греческий манер.

Может быть потому, что первый день на острове разбился на сумятицу встреч и впечатлений, как это всегда случается, когда ты возвращаешься туда, где уже был когда‑то, то ли потому, что присутствие здесь Люси мешало мне быть самим собой, как бывало раньше в сердечной атмосфере этой семьи, или от того, что Никос опять почему‑то приглядывался ко мне, захотелось уйти из гостиной, побыть одному.

За спиной сквозь зашторенные от москитов и шершней окна доносился разговор, звяканье посуды, звуки пианино – это старшая девочка Антонелла демонстрировала свои таланты. То прорезывался плач Гришки, видимо, проснувшегося и требовавшего корма.

Дом одиноко стоял на холме поодаль от моря. Но сейчас, при сиротливых вспышках маяка, работающего где‑то на скалистом мысу, казалось, что море близко.

… Знаешь, Маринка, во мне возникла странная череда мыслей. Они не имели отношения ни к золотому миражу, навеянному Дмитросом, ни к Никосу с Инес, ни тем более к Люсе, ни даже к тому, что я сидел с Гектором здесь, в Греции, без тебя и нашей Вероники, в сущности, посреди Эгейского моря.

«Новый, никогда раньше не бывший в истории опыт… – думал я. –После развала Союза, всех этих лет перестройки, возникновения и распада партий, взлёта и падения Горбачева, Ельцина, тысяч соблазнившихся властью и воровством политиков, что в итоге?

Вдруг вспомнилось, как недавно, включив вечером телевизор, я напоролся на трансляцию из сада «Эрмитаж». Показывали празднование юбилея какого‑то джаза, возникшего в советские времена, когда этот джаз запрещали.

Моросил дождик. Поседевшие маэстро в пиджаках с блестящими пуговицами и галстуках–бабочках с натужной лихостью наигрывали с открытой эстрады мелодии Гершвина, Утёсова, музыку из всё той же «Серенады Солнечной долины». И на мокром асфальте, искусственно взвинчивая себя, тряслись в танце пары. Камера заскользила по лицам, по расплывшимся фигурам… Боже мой, неудачные браки, пьянство, разводы, аборты, застарелые болезни – всё это так наглядно читалось. Бывшие стиляги, фарцовщики, рассказчики анекдотов, чьей библией были «Двенадцать стульев»… Камера показала, как они сиротливо расходились из промокшего «Эрмитажа». Словно после похорон.

Думал о том, что даже такой близкий человек, как Никос, ничего не поймёт, расскажи я про «Эрмитаж», про этот поток мыслей.

Гектор завилял хвостом, тявкнул и рванулся к светлому проёму открывшейся двери. Никос нёс шандал с тремя зажжёнными свечами. Он поставил шандал на стол в углу террасы, подозвал меня.

На нём была надета новенькая зимняя шапка–ушанка, которую я привёз ему в подарок, памятуя о том, какие пронзительные ветры дуют зимой на острове и как страдал он от отитов во время моего тогдашнего пребывания здесь. Так что напрасно ты смеялась надо мной, хотя и сама передала для незнакомой тебе Инес мягкую песцовую шапочку, выбирала на вещевом рынке зимние шапочки для девочек. Экзотические русские подарки всем очень даже понравились.

— Думал? – спросил Никос. – О чём?

— Между прочим, и о тебе, – ответил я. – Только подумал, и ты появился! Телепатия. Слышал такое слово? А как там твоя «земля»?

Так, очевидно, на чешский манер, называл Никос довольно большой участок земли, который он по случаю купил тогда, девять лет назад. Участок находился в безлюдной местности за городом – крутой, поросший диким кустарником горный склон, сползающий в ущелье. На дне посверкивал ручей. Помню, когда мы почали у костра привезённую мною литровую бутылку «Stolishnaya krepkaya» – шестидесятиградусную водку, что называется, «вырви глаз», Никос стал развивать фантастический проект: он вздумал запрудить ущелье, чтобы оно заполнилось водой, образовалось озеро, в котором плескались бы Инес и девочки, а я, приезжая в гости из России, ловил бы рыбу.

— Земля хорошо, – сказал Никос. – Увидишь. Будет воскресенье – поедешь с нами. Будем делать пикник. И эту твою немножко нервную компаньонку вместе с её микро возьмём. Она говорит, вы будете тут до конца сентября, так?

— Так. А почему, Никос, ты всё время ко мне присматриваешься?!

Он приподнял шандал, поднёс почти к самому моему лицу, приказал:

— Покажи твои зубы! Болеют?

— Ну, в некоторых местах. Под мостиками, пломбами.

— Не говори ничего. Открой рот.

Над моим лицом и свечами зароились мотыльки. Нехорошее предчувствие коснулось меня.

— Владимирос, утром к девяти по дороге в «праксу» я заберу тебя из виллы Диаманди. Будем делать рентген. Думаю, у тебя все зубы капут.

— Почему?! Ничего страшного. Вернусь в Москву, начну лечить…

Никос саркастически улыбнулся, повторил:

— Утром будем делать рентген, будем видеть… Идём! Инес держит в холодильнике торт–мороженое с ананасом. Все тебя ждём. Хэктор!

Собака была счастлива тем, что её впустили в гостиную. Первым делом метнулась к ползающему по ковру под присмотром девочек Гришке, лизнула его щёку. Тот радостно заулыбался, потянулся ко псу рукой, но Гектор понёсся навстречу Инес, вносившей на большом блюде нарезанный торт–мороженое.

И опять, как много лет назад, я порадовался за Никоса. Высокая, стройная, с распущенными до плеч волосами соломенного цвета, голубоглазая, эта немка одним своим присутствием одаривала ощущением спокойствия, какой‑то невыразимой чистоты. И дома у них было так же просто и чисто.

Я сидел со всеми за столом, смотрел, как Инес то на немецком, то на греческом языке пытается урезонить Антонеллу и Рафаэллу, а они, желая дать мне понять, что помнят о моём первом приезде, о глупых песенках, которыми я их когда‑то забавлял, наперебой, коверкая слова, вопили: «На Кавказе есть гора, высокая такая. А под ней течёт Кура, мутная такая. Если на ту гору влезть и с неё бросаться, безусловно шанец есть с жизнею расстаться. Вай–вай–вай!»

Я посмеивался, а сам помирал от стыда, как тогда, днём, у кофейни стариков, когда услышал в собственном исполнении «Шаланды полные кефали». Не этим репертуаром хотелось бы остаться в памяти островитян.

Старшая и младшая сестрёнки расшалились. Они мгновенно съели свои порции мороженого, приплясывали возле меня с воплями «Вай–вай–вай!», явно желая, чтобы я ввязался с ними в какую‑нибудь игру.

Я решил поиграть с ними в прятки. Но сначала нужно было, чтобы Никос или Инес объяснили им о моём намерении. Инес в это время с напряжением слушала Люсю, которая ей что‑то втолковывала, одновременно торопливо доедая мороженое. Никос с кухонным полотенцем через плечо собирал со стола грязную посуду. Я решил их не отвлекать, самому разобраться с отплясывающими вокруг меня девчонками, предвкушавшими какую‑то забаву.

Внезапно лицо Рафаэллы исказилось. В ужасе она показала наверх, на люстру.

Под люстрой с самолётным гудением кружили три или четыре здоровенных шершня. Если такое насекомое ужалит – можно и помереть.

— Владимирос, ты не закрыл дверь! – крикнул Никос, уже срывая с плеча полотенце, уже гася свет и с грохотом раскрывая окна гостиной. Он метался в темноте, размахивал полотенцем, изгонял этих тварей, пока мы, притихнув, ждали окончания баталии. Я заметил, как Люся схватила своего Гришку, прижала к груди.

— О, Володя, это было опасно, – сказала Инес, когда всё кончилось, окна и двери закрыты, свет включён. – У нас в Германии так не бывает.

После суеты стало заметно, что девочки сморились, хотят спать.

И в самом деле, было около одиннадцати часов.

Вся семья вместе с Гектором пошла провожать нас по тускло освещённой дорожке, ведущей вниз, к подножью холма, где рядом с машиной Никоса стоял арендованный Люсей красный «Опель».

Навстречу одиноко поднимался человек. Одышливый. Грузный. Жалкая прядь волос едва прикрывала его плешь.

— Ясос! – поклонился он нам.

Никос приотстал, заговорил с ним по–гречески, отвечая на какой‑то вопрос. А мы пошли дальше.

— Это Теодор, – сказала Инес. – Наш сосед, живёт один в нижнем этаже. Всегда приходит поздно, усталый. Знаешь, Володя, Никос тоже очень усталый, много работы. Дом не наш, нужно платить деньги, девочки растут…

Когда Никос догнал нас и мы стали усаживаться в машину, по глазам ударил свет фар подъехавшего и остановившегося рядом другого автомобиля. Из него весело вывалило целое семейство – девочка, мальчик, их отец, мама и дедушка, которые, как я понял, возвращались в город откуда‑то со своего виноградника. Они открыли багажник, всучили Никосу целое решето винограда, расцеловались с девочками и уехали. А Никос не отпустил нас, пока не заставил взять с собой несколько здоровенных, тяжёлых кистей.

Все тут знали друг друга. Все эти греки были добрыми соседями.

Больно кольнуло воспоминание. Давно, совсем в других, трагических, в сущности, обстоятельствах и мне довелось приобщиться к такому же чувству общности, когда нет ни своих, ни чужих, ни своего, ни чужого…

Прибыв на виллу, мы тут же разошлись по комнатам. Люся укладывала Гришку. Я тоже собирался завалиться спать, подавленный перспективой завтра с утра вместо того, чтобы плыть в море, оказаться в зубоврачебном кресле. После рентгена дело, несомненно, должно было кончиться сверлом бормашины, иголочкой, вытягивавшей нерв из больного зуба или зубов.

В дверь требовательно постучала Люся.

— Идите на кухню. Я вымыла виноград.

Тронуло, что она подумала обо мне.

Меня не было здесь целый день. Весь кухонный стол опять был заставлен грязной посудой. В центре хаоса стояла пластмассовая ваза с мокрыми гроздьями винограда. Люся с какой‑то книжкой в руке пила чай.

— Извините. Но я не могу вкушать виноград среди этого безобразия.

— Идёмте в гостиную! – Люся схватила вазу. Я направился вслед.

Ступни её ног в белых домашних тапках при ходьбе выворачивались наружу, вправо–влево. Утиная походка.

Она поставила вазу на большой стол в гостиной. Взяла один из валяющихся здесь же листов бумаги и стала что‑то решительно чертить авторучкой.

Я подумал, что сейчас неминуемо произойдёт решительное объяснение. Кто знает, сколько у неё осталось от тех денег, что я отдал. При том, что барыня арендовала машину. При моём зависимом положении, может быть, я и должен мыть за ней посуду? Может быть, это молчаливо подразумевалось с самого начала?

Виноград был получен из рук моего друга, и я отщипнул виноградину, демонстрируя независимость.

Люся молча чертила какие‑то спирали. Потом спирали внутри этих спиралей.

— Красиво? Вам нравится? — спросила она, заметив, что я приглядываюсь.

Я‑то подумал, что этот рисунок иллюстрирует расстройство психики. И, чтобы не лгать, зачем‑то задал вопрос:

— Что за книгу вы читаете?

— Книгу? – Люся радостно улыбнулась, сорвалась с места и, бегом вернувшись из кухни, положила передо мной томик в глянцевитой зелёной обложке.

ПОСЛАНИЯ

ВОЗНЕСЁННЫХ

МАСТЕРОВ.

«НАУКА

ИЗРЕЧЁННОГО СЛОВА».

На двух первых страницах были представлены две фотографии: усатый улыбающийся джентльмен и улыбающаяся дамочка. Почему, фотографируясь, принято непременно улыбаться?

Я листанул страницы. Прочёл:

«Я есмь Свет Сердца Сен–Жермен Я ЕСМЬ свет сердца. Сияющий во тьме существа, И превращающий всё В золотую сокровищницу».

Ниже читателя одаривали другой «молитвой» под названием «Бальзам Галадский».

— Люся, при чём здесь граф Сен–Жермен? И вообще, что это такое?

— Сен–Жермен не умер в восемнадцатом веке, – с готовностью ответила она, не отрывая авторучки от своих спиралей. – Он долго жил в Гималаях в обществе таких же бессмертных. А теперь, в конце двадцатого века, все они перебрались в США.

— Понятно. И оттуда распространяют свои книги… С шикарными цветными иллюстрациями. Что это за подобие сердца в цветной авоське?

— А вы прочтите, что там внизу написано! Моя ежедневная медитация.

— «Мыслеформа трёхлепесткового пламени внутри вашего сердца: это пламя в одну шестнадцатую дюйма высотой запечатано в тайной обители», – прочёл я вслух. И отправился спать.

Ночью слышал, как за стеной плакал Гришка, сильно кашляла Люся.

Баллада о сносимом доме.

ЖЭК, милиция, префектура – все выживают нас. Вырублено электричество и перекрыт газ. Сидим при свечах на кухне, как во время войны. Чадит допотопный примус. Сдаваться мы не должны. Пришёл конец коммуналкам, сносят наш старый дом. Всем ордера на квартиры выписал исполком. В разные жилмассивы нас хотят расселять. А мы хотим жить все вместе, жильцы дома номер пять. Здесь ссорились, пели песни, здесь отпевали, росли… Теперь друг без друга, хоть тресни, нет неба нам, нет земли. Пусть в отдельных квартирах, но в общий поселят дом! …Уже разбирают крышу, в стене зияет пролом. Но никто не сдаётся, никто ордера не берёт. Мы думали – мы соседи, оказалось – народ.

Глава девятая

— Ты, как Санта–Клаус, – заметил Никос, когда поутру я садился к нему в машину. – Всем привёз из Москвы сувениры. У тебя что, рублей так много?

Я ничего не ответил. Держал на коленях тяжёлый альбом с изображениями древнерусских икон, изъятый в Москве с одной из своих книжных полок, и думал о том, как в последний момент Люся выскочила из комнаты, крикнула вслед:

— У меня болит горло. Грипп или ангина! Купите полоскание и какой‑нибудь антибиотик!