Patrida

— Без Бога! А знаешь, такой философ Хайдеггер сказал: «Бог умер». Если был Гитлер — Бог умер. Если твоего священника убили — Бог умер; такого, как ты, хотят убить — Бог умер. Наши церкви на Западе стали пустой ритуал. Они спят. Не хочу даже говорить о религии. Ты, fanciullo, умный, а зачем ходишь в церковь, имеешь крест на груди?

Артур вздохнул.

— Бог за действия людей не отвечает. Странно — об этом не помнит никто, хотя в Библии сказано прямо: человек создан по образу и подобию Божьему, обладает свободой воли. Бог прислал нам Иисуса Христа… Вот горят свечи в шандале. А ты задумывалась, зачем горят свечи в церквах, в часовнях, зачем люди носят крест?

— Театр, — сказала Лючия. — Никогда не соглашусь быть марионеткой.

— Да. Для многих теперь — театр. А на самом деле, Лючия, девочка моя, когда Его распяли и римляне начали преследовать тех, кто понял, Кто есть Христос, в темноте подземелий, катакомб, пещер вместе собирались такие люди. Они зажигали свечи просто, чтоб не быть в темноте, а опознавая своих, тайно показывали друг другу спрятанные на груди крестики. Вот в память тех времён — свечи в церквах, крест на моей груди. И, конечно, прежде всего — в память Того, Кто был на нём распят. Но Он не погиб, не умер. Имей в виду — это Он зачем‑то привёл меня сюда на остров, соединил с тобой.

Лючия сидела, обхватив руками виски.

— Что касается моей России, — продолжал Артур, — она доверилась Марксу, Ленину, отвергла Бога. А Бог, об этом часто говорил мой духовный отец, если хочет наказать — лишает разума человека, страну.

Свечи догорали, потрескивали.

— Люди читают вместо Библии каталоги фирм. А что делать таким, как я? — Лючия подняла голову. — В этом обществе потребления у таких пропала цель жизни… Знаешь, даже хотела ехать на Кубу, к Фиделю Кастро… Теперь понял, как без радости жила до тебя? Ты мне стал и муж и бамбино. Кроме тебя нет цели.

— Так нельзя говорить. Знаешь что? Свечи догорели. У тебя есть другие? В гостиной? Хочешь, пойдём вниз? Ведь мы, по сути, ни разу ещё не говорили серьёзно.

— Разве? Даже когда молчим, даже когда я с тобой ночью, ты для меня — серьёзно. Разве не так?

Артур свёл её вниз по тёмной лестнице, усадил за стол в гостиной. Нашёл и зажёг свечи, сам соорудил ужин, сел напротив неё.

— Лючия! А куда девался ящик, который прислал Манолис? Мы выгрузили тогда его из багажника, даже не посмотрев, что там. Куда он делся?

— Я смотрела. Там коллекция. Двенадцать бутылок разного греческого вина. Белое и красное. Не хочу, чтоб ты был алкоголик.

— А ну‑ка, где эта коллекция? Я так и чувствовал, что там вино. В кладовке? Какое будем пробовать? Красное или белое? И учти, теперь я тоже ревную тебя — к Фиделю Кастро!

Артур принёс и откупорил бутылку красного, густого, как кровь, «Монтенеро». Наполняя бокал Лючии, пролил вино на скатерть и лишь теперь осознал, что волнуется. Что наступил момент, когда она отворена настежь. Исчезла командирская манера держаться, и он сможет разделить с ней то сокровенное, чем живёт, о чём пишет, что имеет прямое отношение к его личному открытию Бога, присутствия на земле Иисуса Христа.

Будучи в глазах Лючии ребёнком, бамбино, он говорил с ней как с девочкой. Артур ждал, что она станет спорить, возражать, выискивать в его доводах противоречия, приводить контраргументы. Но Лючия, подперев рукой подбородок, внимательно, как школьница, слушала, ни разу не перебила.

— Тебе пока все понятно? Согласна? Вопросов нет?

— Говори, — просила Лючия. — Говори ещё.

Обескураженный отсутствием отпора, он продолжал делиться с ней собственными свидетельствами присутствия Бога. Рассказывал о тех случаях, когда на его, Артура, глазах нарушалась физическая структура мира, происходило чудо.

— Существует методика, серия долгих упражнений. В сущности, они есть новый способ жизни. Научаешься новому восприятию земли, космоса, людей, растений. Начинаешь видеть невидимое. В человеке разворачиваются скрытые возможности. Он не думает о том, что надо быть хорошим, как того требуют церковные установления, он просто становится любовью. Понимаешь? Бескорыстной любовью ко всему. И тогда он может творить то, что люди называют «чудесами».

— Лечить людей, как ты? — единственный раз переспросила Лючия.

— Лечить. И многое другое. Сейчас везде, во всех странах поднялась волна интереса к этой проблеме. Да, мир зашёл в тупик. Человек, если он человек, не может жить только ради потребления. Этот тупик, как плотина, куда упёрлась река жизни человеческого рода. Ты не одна, в ком есть понимание, что деньги, богатство не дают счастья… Напор этой реки будет становиться все сильнее. В конце концов он прорвёт плотину. Качественно мир станет иным. Это будет духовная революция. Обо всём этом ты могла бы догадаться, читая мою книгу. Об этом я пишу сейчас, здесь, в твоём доме. Благодаря тебе. — Он допил бокал, взглянул на Лючию.

— Ты встаёшь как чайка, — сказала она. — Рано работаешь. А на часах — ночь. Потому иди быстро спать.

…Даже теперь, утром, стоя у стеклянной двери терраски, за которой валил снегопад, Артур Крамер продолжал испытывать чувство изумления. «Все‑таки человек непредсказуем, это — тайна, — думал он. — Мне её, наверное, никогда не постичь».

Минувшей ночью он проснулся от того, что распущенные волосы Лючии мягкой волной лились то на лицо, то на грудь. И снова не стало границы между телами, не было ощущения греха…

Потом, перед тем как уйти в свою спальню, она вдруг шепнула:

— Пойдёшь в церковь, пойду с тобой.

Артур не ожидал столь лёгкой победы. Казалось невероятным, что Лючия может так быстро перемениться. И теперь он с волнением жаждал, чтобы скорее наступил тот момент, когда она откроет дверь, как обычно, позовёт на ланч и он встретится с ней — с новым человеком.

Только Артур хотел вернуться к секретеру, как до его слуха донёсся грохот, вскрик. Он выбежал из комнаты в темноту коридорчика, различил внизу у последних ступенек, Лючию.

Стараясь подавить стон, она лежала в кимоно среди осколков посуды. Рядом валялся опрокинутый джезвей, поднос.

— Споткнулась? Обожглась? — догадался Артур. — Обними одной рукой за шею. Крепче. Другой, если можешь, держись за перила.

Она была большая, тяжёлая. Артур дотащил её до ближайшей — своей комнаты. Уложил на постель.

— Где обожглась?

Закусив нижнюю губу, Лючия показала на лодыжку левой ноги. Артур осторожно снял чулок, покрытый внизу налипшей коростой ещё горячей кофейной гущи, увидел обширное багровое пятно, обнимающее лодыжку.

— Есть марганцовка, стрептоцид?

— Что это? Не держу в доме лекарств. Хотела тебе ланч в комнату, чтоб мог работать…

Артур бросился к стеклянной двери на терраску, распахнул её. Метель прекратилась. Он сгрёб со столика пригоршню чистейшего снега. Возвращаясь к Лючии, мимоходом вспомнил об Аргиро: как она там?

— Терпи. — Он наложил снег на обожжённое место. Примотал сверху чулком. — Когда растает, полечу. Всё равно придётся лежать день–другой.

Он сел рядом на краю постели, гладил её побледневшее лицо, на котором ещё ярче выделились чёрные сверкающие глаза. Губы вздрагивали.

— Тебя знобит, холодно?

— Если можно, убери там, на лестнице. Прости меня.

Артур осторожно вытянул из‑под Лючии одеяло, накрыл её так, чтобы обмотанная лодыжка осталась снаружи, вышел и, спустившись в потёмках по ступенькам, стал подбирать на поднос осколки чашек, блюдец, чайные ложки, джезвей, опрокинутую сахарницу, кусочки хлеба и нарезанного сыра. Потом зашёл в ванную, вымыл руки, взял с собой чистое сухое полотенце.

Когда вернулся в комнату, за окном под голубым небом, как ни в чём не бывало, нежилось море. И только словно снежные скульптуры слепили яхта, причал, оконечность мыса.

Ему показалось, что Лючия заснула. Простыня под её лодыжкой потемнела от растаявшего снега.

— Я не сплю, — сказала Лючия. — Я как дома в Милане, когда была жива мама моей мамы.

— Бабушка, — подсказал Артур, присаживаясь у неё в ногах и разматывая намокший чулок. — Да. Бабушка.

Он тщательно просушил чистым полотенцем лодыжку, положил себе на колено. Поднял ладонь левой руки. Включился. И начал медленными, гладящими движениями водить этой ладонью над обожжённым местом.

Лючия приподнялась. Следила за его действиями.

— Ляг. Расслабься.

Она опустила голову на подушку.

— Говорить можно?

— Нет.

— Стал чужой. Непохожий на себя.

— Нельзя говорить. Мешаешь.

Он по опыту знал: клетки человеческого тела обладают сознанием. Мысленно разговаривал с ними. Вместе со льющейся из ладони энергией передавал информацию, просил, чтобы ткани восстановились, поражённое место закрылось новой кожей, такой же гладкой, бархатистой… Он говорил бы с этими клетками вслух, если б не боялся показаться в глазах ..Лючии каким‑нибудь колдуном.

— Ты знаешь «Отче наш»? То, как обращался Иисус Христос к Отцу, единственную молитву, которую Он оставил нам, людям?

— Да. Должно быть, — неуверенно отозвалась Лючия.

— Я буду молиться по–русски, ты по–своему. Проси Бога об исцелении. Не механически. Всем сердцем. — Артур перекрестился. — Отче наш, иже еси на небесех…

— Падре ностро, — не сводя с него глаз, тихо произнесла Лючия. — Ке сей ней чели…

К утру следующего дня даже следа ожога не стало видно. Правда, новая кожица была слишком нежна, и Артур упросил Лючию ещё сутки не выходить, не надевать обувь. Дал ей собственную пару шерстяных носков, купленных ещё в Москве на Тишинском рынке.

Солнце весело растапливало снег. С крыши, террас лились ручьи искрящейся воды.

Вечером включилось электричество, ожил телефон. Пришлось перейти в кабинет. Звонили Филипп и Поппи: беспокоились о том, как на вилле пережили непогоду. Лючия договорилась, что завтра днём приедет к ним с Артуром. Звонила Маго. Первым делом она сообщила, что полиция задержала в гавани двух молодых албанцев, ограбивших и убивших какого‑то англичанина, который в одиночестве жил на юго–западном берегу острова. Потом стала просить, чтоб Артур полечил родственников Фанасиса — мужа, жену и их дочь, специально для встречи с ним прибывших на два дня из Салоников и завтра отбывающих морем обратно.

Артур согласился.

Тотчас позвонил морячок Янис. Тоже с просьбой — посмотреть его отца Косту. Того мучили боли в животе. Артур велел привести больного в дом Манолиса завтра утром, к одиннадцати часам.

Едва успел он положить трубку, как снова раздался звонок.

Лючия сидела, забравшись с ногами на диванчик, прикрытая пледом. Торшер освещал её мрачнеющее лицо.

— Накопилось. За эти дни, пока не работал телефон, — как бы извиняясь, сказал Артур.

Звонил Ангелос. После поездки простудилась младшая дочь Рафаэлла. Артур записал адрес, пообещал зайти завтра к девяти утра. Попросил пока что не давать девочке никакой еды, ничего, кроме питья.

— Катастрофа. Мы пропадём, — сказала Лючия. — Не идут в госпиталь, не зовут врачей. Экономят из‑за тебя, русского, что лечит без денег.

— Надо говорить не «из‑за тебя», а «на тебе». Во–вторых, я не русский. Я еврей.

— Давно знаю. Артур Крамер не русское имя. Но ты — русский! Только у вас в России такие, как в книгах Достоевского.

— Почему же? Мои учителя тоже лечили бескорыстно, никому не отказывали.

— Это кто они?

— Христос и апостолы, Лючия. Видишь ли, люди читают Библию, другие священные книги, со многим даже соглашаются, но ежедневно, в жизни не следуют ничему из того, о чём прочли. В этом вся беда.

— Но зачем назначил так рано? Утром должен работать.

— Кто знает, что важнее… Утром, когда встаёт солнце, до двенадцати часов, и во мне прибавляется сил. Лучшее время для творчества, для целительства. Больше всего люблю рассвет, утро. Каждый раз боюсь проспать.

— А я? Мою ногу больше не надо лечить? Смотри мою ногу!

Артур отошёл от письменного стола с телефоном, присел на диванчик.

— Ну, пожалуйста, не ревнуй меня к больным.

— Снимай носки. Твои носки колючие. Он снял один носок, другой.

— Целуй! — командовала Лючия. — Выше. Артур осторожно поцеловал то место, где был ожог, поцеловал колено.

— Мой, — прошептала Лючия, отбрасывая плед.

…Мокрый город сверкал под лучами утреннего солнца. Сверкал асфальт шоссе, сверкала листва вечнозелёных кустов и деревьев. Улицы то поднимались, то круто уходили вниз, зажатые с двух сторон сплошными линиями домов. На красных черепичных крышах кое–где ещё дотаивал снег.

Побывав у Ангелоса с Сюзанной и полечив простуженную Рафаэллу, Артур шёл в распахнутой куртке, шёл новым, незнакомым путём к дому Манолиса.

Теперь он знал: здесь невозможно заблудиться. Все улицы в конце концов приводят вниз, к набережной. Порой с крутизны спусков она становилась видна рядом с гаванью, усеянной кораблями.

Он шёл из солнца в тень и снова в солнце мимо подъездов с мраморными ступенями, мимо лавки жестянщика, где у входа были напоказ выставлены коленчатые водосточные трубы, мимо таверны с названием «Адмирал Бенбоу», мимо висящих под тенью длинного навеса разделанных бараньих туш, мимо мокрых пальм, за которыми белел отель «Франция».

Вдруг о его лицо ударилась пчела, ещё бестолковая, не сознающая спросонья, куда летит. «Господи! — подумал Артур. — Видимо, начинается средиземноморская весна».

Пройдя ещё один квартал, он услышал:

— Ясос, русос! Октопус фишинг?

Артур огляделся и увидел машущего ему из проулка старика Панайотиса. Хозяин магазинчика разгружал с тележки, в которую был впряжён ослик, ящики с пластиковыми бутылками апельсинового сока.

— Ясос! — обрадовался Артур.

Панайотис зазывал внутрь лавки, показывал жестами, что хочет чем‑то угостить, и Артуру хотелось побыть со стариком, но постучав по циферблату ручных часов, он объяснил, что торопится.

Тогда Панайотис сам подошёл к нему, вытащил из кармана стодрахмовую монету. Криво улыбаясь, изобразил, что однажды обманул, обсчитал.

Артур взял её, поклонился старику и пошёл дальше. Подумал — вернулась денежка, кинутая в копилку шаловливой Уранией…

Дом Манолиса был в двух шагах. Привычно просунув руку в решётчатое отверстие, Артур дёрнул за толстую проволоку, отворил калитку. И тут, стоя у двери нижней комнаты, обнаружил, что забыл в секретере на вилле ключи. С минуты на минуту должны были явиться больные.

Часть узкого дворика, залитая солнцем, просохла. Мандариновое дерево лаково блистало зелёной листвой. Другая же часть двора, загороженная от света громоздящимися по откосу горы домами, лежала в глубокой тени.

Родственники Фанасиса, прибывшие из Салоник, и Янис с отцом пришли почему‑то одновременно.

Артур извинился:

— I'm sorry. The house is locked[127], — сказал он пришедшим и, подводя по очереди каждого к мандариновому дереву, принялся за дело.