Южный Урал, № 5

Немцы увиливать стали, а нос все-таки кверху держат:

— Дикость какая! Тут не базар, поди-ка, не ярмарка, а выставка! Какая может быть проба? Повешено, — гляди!

Тут, спасибо, другие народы ввязались, особливо из военного слою.

— При чем, — кричат, — ярмарка? Сталь — не зеркало, — в нее не глядеться! Русские дело говорят, — давай пробу!

Немцы посовались, посовались, сбегали куда-то, потом говорят:

— Сейчас придет наш человек и будет русскую саблю рубить.

Над этим, понятно, все засмеялись.

— Такого, — говорят, — правила нет, чтоб хозяева при споре сами свою работу пробовали. Ни вас, ни русских к этому делу не допустим. Своих судей выберем и найдем, кому рубить.

Так и сделали. Выбрали от всех народов, какие тут случились, по человеку в судьи, а на рубку доброволец выискался. Вышел какой-то военный, вроде барина, с сединой уж, ростом невелик, а кряжист, и говорит: булаты, дескать, знаю и к рубке привычен. Показал судьям какие-то бумаги. Те поглядели, головами показывают:

— Лучше быть невозможно. Потрудись, пожалуйста!

Подали этому чужестранному человеку немецкую саблю. Хватил он с расчетом концы испытать. Глядь: у немецкой сабли кончика не осталось.

— Подавай, — кричит, — другую! Эта не годится.

Подали другую. На этот раз приноровился серединки испробовать. И опять с первого разу у немецкой сабли половина напрочь.

— Подавай, — кричит, — новую!

Подали третью. Эту направил так, чтоб сабли близко рукояток сошлись, а конец такой же: от немецкой сабли у него в руке одна рукоятка и осталась. Все хохочут, кричат:

— Вот так немецкий булат! Дальше и пробовать не надо. Без судей видим, чего он стоит!

Наши все-таки настояли, чтоб до конца довели пробу. Укрепили немецкую саблю в станок, и тот же человек стал по ней нашей златоустовской саблей рубить. Рубнул раз — кончика не стало, два — половины нет, три — одна рукоятка в зажиме осталась, а нашей никакого изъяна, даже знаков на ней нет. Тут все шумят, в ладоши хлопают, на разных языках вроде как «ура» кричат, а этот рубака вытащил кинжал старинной работы, с золотой насечкой, укрепил его в станке и спрашивает:

— Можно мне по такому ударить?

Наши отвечают:

— Сделай милость, коли кинжал не жалко.

Он и хватил со всего плеча, — и что ты думаешь? На кинжале зазубрина до самого перехвата, а наша сабелька, какой была, такой и осталась. Тут еще натащили оружия, а толк один: либо напрочь наш булат то оружие рубит, либо около того. Рубака тогда оглядел нашу саблю, поцеловал ее, покрутил над головой и стал по-своему говорить. Нашим переводят, конечно. Он, дескать, в своей стороне знаменитый по оружию человек, и накоплено у него множество самого редкого, а такого булату ему и видеть не доводилось. Нельзя ли эту саблю купить? Денег он не пожалеет. Наши, ясное дело, скупиться не стали.

— Прими, — говорят, — в памятку о нашем заводе. Хоть эту возьми, хоть другую выбери. У нас без обману. Один мастер варит, только в отделке различка есть.

Ножны ему тоже подарили, с выкладкой под старое серебро. Он благодарит со всякой тамошней обходительностью, а наши втолмливают:

— Златоустовский завод, златоустовские мастера.

Чужестранный человек, хоть рубака первостепенный, а по-нашему не может. Бормочет, а смешно выходит. Так он взял да и выкладку на ножнах поцеловал: очень, дескать, превосходно. На том и расстались. Немцы в ту же ночь свой позор спрятали, вовсе другое выставили и людей не тех поставили. Будто ничего и не было, только это им не прошло. В народе на выставке долго разговор об этом испытании держался.

Мастеру Швецову сказывали, как аносовский булат по всему свету гремит. Швецов посмеивался и работал, как смолоду, одиночкой. Тут, как у нас по заводам говорится, волю объявили: за усадьбу, за покос, за лесные делянки деньги потребовали. Швецову к той поре далеко за полсотни перевалило, а он все еще в полной силе. Семью он давно завел, да это ему как-то не задалось. Видно, не зря молвлено: «Маша — не Луша, — каша не та, и ребята другие».

Приглядывается мастер Швецов, как жизнь при новом положении пойдет, а хорошего не видит. Барская сила иструхла, зато деньги крепко в гору пошли, и жадность на них появилась. Мастерством не дорожат, лишь бы денег побольше добыть. В своей семье раздор пошел. Который-то из сыновей бросил работу в литейном и перешел в объездные. «Там, — говорит, — дороже платят и сорвать можно». Швецов из-за этого случая даже от семьи отделился, ушел жить в малуху. К нему тут немцы полезли. Они, видать, хоть про степных кузнецов рассказывали, а сами понимали, в котором месте тайность искать. Вот и стали подсылать к Швецову. Когда немцев же, когда подставных из наших, а повадка у всех одна. Набросает такой перед мастером груду денег и говорит:

— Деньги твои — тайность моя.

Швецов только посмеется:

— Как бы на эту горку петуха посадить, так он бы хоть караул закричал, а мне что делать? Не красным товаром торговать, коли смолоду к мастерству прирос. Забирай-ка свое да убирайся с моего. На том и разделимся, чтоб другой раз не встретиться.

Прошло еще годов близко сорока, а все мастер Швецов булатную сталь варит. Остарел, конечно. Подручные у него есть, да не может выбрать надежного. Был один паренек хороший, так его в тюрьму загнали. Книжки будто не такие читал. Старик этому не поверил, ходил хлопотать за парня, так куда тебе. Крик подняли:

— Вперед такого и говорить не смей.

Тут и самого старика изобидели: дедушкину росчисть отобрали. Росчисть не больно завидна была. В доброе лето на одну коровенку сена поставить, да привык к ней старик. Вот и пошел опять по начальству. Там помянул, что на заводе работает полных семь десятков лет, варит тот самый булат, которым завод на весь свет прославился. К этому добавил:

— И мои капельки в том булате есть.

Начальство это слово на смех подняло:

— Зря, дед, гордишься. Твоего в этом деле одна привычка. Остальное в книгах написано, а у нас в заводском секрете особая запись Аносова хранится. По ней кто хочешь булат сварит.

Старика это сильно задело.

— Неуж, — спрашивает, — мою работу ни во что ставите?

— Во столько, — отвечают, — и ставим, сколько поденно получаешь.

— Коли так, — говорит Швецов, — так и варите по своим записям, а только аносовского булату вам больше не видать.

С тем и ушел. А начальники посмеиваются:

— Разгорячился старичина! Вишь, как о себе думает!

Вскоре хватились однако. Кого ни поставят к варке, толку не выходит. Главный начальник приказал послать за стариком, а тот ответил:

— Неохота мне, да и ноги болят.

— Привезти его на моей паре, — приказал начальник, а сам посмеивается: — Пусть старик потешится.

Швецов и на это не поддался:

— Пусть сам начальник ко мне приедет, ему привычнее на лошадях кататься.

Начальник зашумел:

— Как он смеет такое говорить. Подо мной таких-то, как он, тысячи, а я ему кланяться стану. Никогда этого не дождется.

Начали опять пробовать. Выходит булат, да не такой. Как говорится, дальняя родня, с коей век не видался, и прозвище другое. А уж пошел разговор, что в Златоусте булатную сталь варить разучились. Начальник вовсе посмяк, стал подлаживаться к мастеру Швецову, пенсию ему хорошую назначил, сам к нему пришел, деньги большие сулил, а Швецов его укорил:

— Все-то вам деньги да деньги! Да я ими мог бы угол завалить, кабы захотел! Тайность моя не продажная. Ее добром отдают, только не всякому. Вот если выручишь из тюрьмы моего подручного, будет он вам аносовский булат по моим составам варить, а я вам не слуга.

Хлопотал ли начальник за того парня, сказать те умею, только Швецов так никому и не оставил свою тайность. Томился, сказывают, перед смертью, а все-таки в заветном сундучке у него пусто оказалось. Пыль даже вытряс, чтоб по ней не добрались. Берег, значит, свою тайность от тех, кто его мастерство поденщиной мерил и работу всей его жизни ни во что поставил. Так и унес с собой тайну знаменитого булата. И как осудишь за это старика. Вздохнешь разве:

— Эх, не дожил человек до настоящих своих дней.

Ныне вон многие народы дивятся, какую силу показало наше государство, а того не поймут, что советский человек теперь полностью раскрылся. Ему нет надобности свое самое дорогое в тайниках держать. Никто не боится, что его труд будет забыт либо не оценен в полную меру. Каждый и несет, кто что умеет и знает. Вот и выходит сила, какой еще не бывало в мире. Такая сила любую тайность найдет.

Л. Татьяничева

ПАВЛУ ПЕТРОВИЧУ БАЖОВУ

Стихотворение

Это было в дальнем детстве. Помню, сумерки густели. Не добравшись до Сысерти, Мы с отцом к костру присели. Землю снег покрыл обновой. Было холодно и вьюжно. Пахло смолкою сосновой. В котелке варился ужин. Раздвигая лапы веток, Вышел из лесу прохожий. Он на деда-самоцвета Показался мне похожим. Борода в снежинках мелких. Ясный, с мудрыми глазами, Подошел бесшумней белки, Встал, как в сказке, перед нами. — Мир вам, — молвил.                            — В зимний вечер Хорошо горят поленья… — Близко держишь путь,                                    далече ль! — Я в пути, считай, с рожденья! — Слово за слово беседа Затянулась до полночи. Вдруг с большой ладони деда Засветились огонечки. — Что за чудо? — я спросила. — Как достал ты их?                          Откуда? — Это, дочка, изумруды. Наших гор краса и сила. — Чистый, радостный для глаза, Этот камень как зовется? — Называется алмазом, Он и уголь — дети солнца. Я спросила:                — Расскажи мне, Где скрываются они. В горных недрах,                       в рудных жилах? — В сердце, дочка, загляни! Нет сокровищ благородней, Сколько в мире не ищи. Чем сокровища народной Русской песенной души. А про камни знать охота: Самоцветы — здесь — везде, Камню блеск дает работа. Красоту ищи в труде!

Л. Чернышев

КЛЮЧ ЗЕМЛИ

Стихотворение

Есть камень — ключ земли. До времени его никому не добыть: ни простому, ни терпеливому, ни удалому, ни счастливому. А вот когда народ по правильному пути за своей долей пойдет, тогда тому, который передом идет и народу путь кажет, этот ключ земли сам в руки дастся.. Тогда все богатства земля откроются, и полная перемена жизни будет…

П. БАЖОВ Передо мной поднялся снова Урал седых, далеких лет Вот в этом томике Бажова, Где каждый сказ как самоцвет… Лежал Урал медведем сонным, Прикрыв богатства гор и рек, А в рудниках с тяжелым стоном Во мгле трудился человек. Он строил пышные хоромы, Где жил заводчик, генерал. А сам в землянке, на соломе, Под плач детишек умирал. Но, умирая, верил: будет Счастливой жизнь! Пройдут года, Расправив плечи, выйдут люди На путь свободного труда… С такой же светлою мечтою, Когда снега мели вокруг, Васенка круглой сиротою Шла без друзей и без подруг. И часто ночью, до рассвета Она шептала: «Ключ земли! Ключ правды, счастья… где ты, где ты? Тебя найти мы не смогли…» Но если б бедная девчонка Открыть глаза могла сейчас, Услышать смех свободный, звонкий, Взглянуть на блеск ребячьих глаз, Увидеть комбинат металла, Пройтись по светлым корпусам, Она бы сказкой жизнь считала, Она б не верила глазам. На месте сумрачных подвалов Дворцы культуры там и тут, В тайге, на севере Урала Сады фруктовые цветут… Везде плоды народной власти, Повсюду ленинский размах. Ключи свободы, мира, счастья В надежных сталинских руках!

Л. Преображенская

АВТОРУ «МАЛАХИТОВОЙ ШКАТУЛКИ»

Стихотворение

Вы книгу раскрыли, читая. Пусть автор еще незнаком, Он рядом, он сказ начинает Уральским своим говорком.        Народное меткое слово.        С хитринкой внимательный взгляд.        Хранят они мудрость народа —        Чудесный волнующий клад. Все в книге любовью согрето. И если вы сердцем чисты, В шкатулку камней-самоцветов Для вас превратятся листы.        Они вам помогут увидеть        В песчинке простой красоту,        Все силы отдать для народа        И сделать крылатой мечту.

* * *

Искателем добрым и зорким Он к людям всю жизнь приходил. Их дар — задушевное слово В труде неустанном гранил.        Читай, перечитывай снова,        И слово алмазом сверкнет:        В нем правда и мудрость и сила,        В нем сердце поэта живет.

Ив. ИВАНОВ

У КОСТРА

Стихотворение

Застилает сумрак долы, Кручи синих гор. Над рекой горит веселый Лагерный костер. Блещет ярким оперением Вверх простертых крыл… Опустивши на колени, Книгу чтец закрыл. Заискрясь, качнулось пламя. Свет на книгу лег, Золотя ее названье — «Каменный цветок». Размечтались, видно, дети, Тихо у костра. Протянулась в сумрак чья-то Детская рука… Под горой на перекатах Плещется река. С крутояра тень нависла… Кажется, что вот Той горы Хозяйка вышла, Чудится, поет: «Отыщи мой след в долине, На уступах гор. Много тайн храню поныне Здесь я с давних пор. А сокровищ сколько разных Во дворце моем! Все открою для отважных Сердцем и умом». Не забудут сказ тот — песню Дети. Подрастут — Не отступятся, чудесный Клад земной найдут. К тайнам сыщут след пытливым Молодым умом, Чтоб была еще счастливей Жизнь в краю родном.

Евг. Манько

БОЛЬШОГО СЕРДЦА ЧЕЛОВЕК

Стихотворение

Народ — на несколько кварталов. Идут еще хоть раз взглянуть. Урал, скорбя, певца Урала В последний провожает путь. День сумрачен не от ненастья, Не оттого, что сыплет снег, — Ушел от нас художник,                                  мастер, Большого сердца человек. Оркестров траурные звуки. И слезы сдерживать нет сил. Любил он золотые руки, Смекалку русскую любил. Идут, Идут за гробом люди — Старик, рабочий, пионер, — Среди живых живым он будет, Душ человечьих инженер.

В. Кузнецов

КАК ЧЕЛОВЕК ЖИВИНКУ СВОЮ НАШЕЛ

Жил у нас на Урале-земле человек один. Росту он был невысокого да и в плечах неширок был. Но глаза воды небывалой. Серые да глубокие. Так и притягивали к себе человека. Силу такую имели.

От старых — бывалых людей слыхивал он: есть на свете большая мудрая книга. Только глазом ее не всякий увидеть может и в руки не всякий возьмет. Она, книга эта, маленькими крупинками по всей земле нашей, по глубинам жизни народной рассыпана. Кто соберет да соединит крупинки эти — радость большую народу принесет. Только для этого умельцем большим быть надо. Живинку свою надо иметь.

Засела Петровичу думка про книгу Мудрую. Смолоду крепко, засела. Пораздумал да поразмыслил Петрович и, как топором отрубил, снарядил котомку, вскинул ее на загорбок и в путь-дорогу отправился. По Урал-земле пошел живинку свою искать да уменья накапливать.

Где только побывать не довелось Петровичу!

Вдоль и поперек исходил он Урал-землю. От Благодать-горы и до Магнит-горы. От равнин сибирских и до лесов башкирских. С кем повстречаться не приходилось! С лесорубами да углежогами, с горнорабочими да камнерезами, с мастерами-рудознатцами, и добытчиками. Ремесла ихние изучал, к житью-бытью ихнему приглядывался. Во всяком деле до самого корня добраться хотел.

Видят люди — с умом да с понятием большим человек. По глазам видно, по словам слышно. Всяк норовил к себе зазвать Петровича, за счастье большое почитал.

Откажись Петрович — обида глубокая человеку будет. Да и в своем дому человек словоохотливее бывает. Зазовет Петровича, скажем, сталевар старый и про деда своего рассказ поведет. Как они, мастера златоустовские, самолучшую по всему миру сталь — булат начали варить. Немцам носы утерли. Хотели они, немцы-то, наше за свое выдать. Не тут-то было! Сорвался ихний крючок с нашей петельки.

Камнерез какой зазовет, про свое ремесло речь поведет.

«От отца, от деда, — скажет, — ремесло мне это перешло. По наследству, значит. Как сказывали они про камни-то самоцветы, так в точности оно и выходит. У всякого камня-самоцвета — свой характер. Всякому грань своя нужна и полер свой требуется. Сумей нужную грань самоцвету дать, полер навести, какой он любит, — сразу оживет он да переливами всякими заиграет. Слыхивал, может, про Данилушку-сироту? Из малахит-камня цветы живые делать умел. Вот мастера-умельцы были какие! Даром што подневольные, крепостные, а руки вот — золото…»

Про Медной горы Хозяйку сказывали Петровичу. Про дворцы-палаты ее подземные. Про змея — великого Полоза говорили, который золото от богатеев жадных укрывал, а бедным людям указывал, которые сами для себя его добывали.

Много наслышался Петрович от старого дедушки Слышко, что сторожем на Думной горе был. Вот уж горазд был сказывать-пересказывать! Век бы его слушал! То он сказочку-побывальщинку скажет да присловьицем-поговорочкой ее сдобрит. То издевочку хлесткую про заводчикова приказчика ввернет. То и песенку старинную пропоет.

Петрович все слушает. Которое в памяти держит, а которое в книжечку свою записывает. Записывает, а сам думает:

«Вот они где Мудрой-то книги крупиночки собираются! Отыскал я вас, камушки мои самоцветные!

Живинку свою нашел! Сама она поймала меня, живинка-то! Давно подцепила».

Взялся Петрович за камушки-крупиночки свои драгоценные. Грани дает, полер наводит.

Видит — тонкое это ремесло. Сноровки большой требует. Рука чуток поспешила, глаз недосмотрел — глядишь, и оплошка получилась.

Тут-то и вспомнил Петрович старого камнереза слова: «У всякого камня-самоцвета — свой характер. Всякому грань своя нужна и полер свой требуется».

Ожили камушки-самоцветы под рукой Петровича. Заиграли переливами разными. Всеми цветами зацвели.

Стал думать Петрович, как бы сохранить да сберечь их. Польза большая народу будет.

Сделал он своеручно Шкатулку Малахитовую. Из самого лучшего малахиту уральского. И такая она получилась!.. Ни в сказке не скажешь, ни пером не опишешь.

Собрал Петрович сокровища свои и в Шкатулку Малахитовую по порядочку уложил.

И пошла Шкатулка Малахитовая по Урал-земле нашей. От большого до малого города, от поселка рабочего до села колхозного. По рукам народным пошла.

Благодарят Петровича люди:

— Славным подарочком одарил ты нас, Петрович! Спасибо-тебе за подаренье, за Шкатулку твою Малахитовую! Нам все видать в ней. И Урал-земля наша, щедрая да богатая, как в зеркале отражается. И люди видны наши русские, испокон веков сильные да смелые, умные да умелые, каких по всей земле не сыщешь…

Дошла Шкатулка Малахитовая и до Москвы-столицы. До Сталина самого дошла.

Высокой наградой Сталин Петровича наградил.

* * *

Так оно и выходит. У всякого человека своя живинка быть должна. Радуйся, ежели она тебя подцепила. Не упускай! Большую силу имеет она. Высоко человека поднять может.

СЛОВО ЧИТАТЕЛЯ

В. Захаров,

сталевар Магнитогорского металлургического комбината имени И. В. Сталина

ЗА ЧТО Я ЛЮБЛЮ БАЖОВА

С «Малахитовой шкатулкой» я впервые познакомился, будучи еще учеником Магнитогорского ремесленного училища.

Прекрасные сказы П. П. Бажова сразу полюбились мне своей простотой, художественностью, народной мудростью. Нарисованные писателем образы уральских мастеров-трудолюбов стали для меня родными и близкими. Иванко-Крылатко, камнерез Данила, горный мастер Степан и многие другие воплощают в себе черты, характерные для русского человека: любовь к труду, смелость творческой мысли, верность народу, жизнерадостность и стойкость.

Сейчас, в советское время, эти качества раскрылись в полной своей красоте и широте.

Скажу о работе сталевара.