Помоги проекту - поделись книгой:
Файнберг В. Л.
Иные измерения. Книга рассказов.
Благодарю моих читателей, с помощью которых издана эта книга
Вступление
Здесь собрано 80 с лишним историй, происшедших со мной и другими людьми в самые разные годы. Неисповедимым образом историй оказалось столько, сколько исполняется лет автору этой книги. Ни одна из них не придумана. Хотелось бы, чтобы вы читали не залпом, не одну за другой, а постепенно. Может быть, по одной в день. Я прожил писательскую жизнь, не сочинив ни одного рассказа. Книги, порой большие, издавал. Их тоже, строго говоря, нельзя назвать ни романами, ни повестями. Невыдуманность, подлинность для меня всегда дороже любых фантазий. Эти истории жили во мне десятилетиями. Я видел их, как видят кино. Иногда рассказывал, как бы пробовал их на других людях. Эти истории расположены здесь в той же последовательности, как они записывались. Теперь то, чем жизнь одарила меня, становится частью и вашего опыта.
Рассказы из книги "Словарь для Ники"
Наш старик
Слякотным осенним днём я остановил машину у магазина «Овощи-фрукты», и мы с отцом Александром Менем вышли, чтобы купить для старика соки, виноград. Потом, подумав, взяли ещё пяток бананов. Мы не знали, можно ли ему всё это. Бананы, по крайней мере, были спелые, мягкие.
Больница находилась в одном из переулков возле Маросейки, и я изнервничался, пока нашёл её. В тот день я вообще очень нервничал. Утром мне позвонили, сказали, что накануне старика увезла «скорая». Третий раз за год.
Я любил этого человека, которому шёл девятый десяток. Он давно был тяжело болен. С перебоями работало изношенное сердце, трофическая язва изъела ногу, слезились глаза, красные, как от трахомы. Который год пластом лежал он на кровати в своей войлочной шапочке. Рядом на тумбочке вперемежку с тонометром и градусником громоздились пузырьки с лекарствами, коробочки с таблетками. А поверх одеяла среди свежих газет валялись очки, блокнот и авторучка.
По профессии он был искусствовед. Все ещё пытался работать. Некоторые из его маленьких статей даже публиковались. Из последних сил старался он быть не в тягость своей семье, состоящей из его жены и сестры. Таких же старых, как он сам.
Горестный запах тлена, умирания стоял в этой обшарпанной квартирке, когда я приходил туда с воли. Эти люди были рады мне, как родному сыну.
В вестибюле больницы гардеробщица сказала, что мы приехали не вовремя. Посетителей к больным не пускают. По счастью, отец Александр уже регулярно выступал тогда с проповедями по телевидению. Она узнала его и выдала нам белые халаты. Мы поднялись лифтом на третий этаж, прошли длинным коридором к палате, где находился наш старик. Открывая дверь, отец Александр на миг обернулся, глянул на меня. И я понял, что должен обождать. Мало ли о чём захочет сказать умирающий священнику во время исповеди. Подошёл к окну в конце коридора. На карнизе снаружи сидел голубь. Пытался укрыться от моросящего дождя. Я думал о том, как ждут нас дома жена и сестра старика. О том, что, если он умрёт, это станет пусковым механизмом их быстрой гибели.
Все трое были чуть ли не последними представителями далёкого времени, называемого «Серебряный век». Бескорыстные, самоотверженные интеллигенты, на долю которых выпала первая мировая война, революция, гражданская война, сталинские чистки, вторая мировая… Чудовищно много бед для одного поколения!
Нашего старика не миновала участь лагерного зека. Теперь только по прекрасному живописному портрету, висящему в их квартирке, можно было судить о том, как он был красив когда-то в молодости. Особенно глаза, исполненные надежды, веры в жизнь. Эти трое не стали знамениты, как их ровесники и друзья — Ахматова, Цветаева, Мандельштам, но именно благодаря непрестанным усилиям таких людей и передавалась эстафета культуры. «Победитель не получает ничего», — сказал в своё время Хемингуэй. И вот теперь на самом склоне жизни они оказались одинокими, больными и очень бедными, с их грошовыми пенсиями.
Голубь тяжело взмахнул намокшими крыльями, снялся с карниза, полетел вниз к середине убитого асфальтом больничного двора.
— Заходите, — раздался сзади негромкий голос отца Александра.
Мы вошли в палату. Трое больных сидели на койках у тумбочек, поглощали обед. Старик лежал под капельницей. Красные веки его приоткрылись.
— Здравствуйте. Спасибо, что навестили, — проговорил он с трудом. — Где вы сядете?
— Не беспокойтесь, — сказал отец Александр. Он пододвинул мне стул, а сам примостился в ногах больного.
Я нагнулся, погладил старика по виску. Из глаза его выкатилась слеза. Я стёр её ладонью.
— Умираю, — шепнул старик. — Не успел написать о чтении стихов.
— Ещё напишете, — улыбнулся ему отец Александр. — Вернётесь домой и напишете. Это очень важно.
— Вы так думаете? — старик перевёл взгляд на отца Александра, потом на меня. Я кивнул. Он был так жалок, что я сам чуть не заплакал. Вошла дежурный врач в сопровождении медсестры, и нас попросили уйти. Когда мы ехали потом навестить его близких, отец Александр сказал:
— Теперь не умеют читать стихи. Если вообще читают. Культура художественного слова утрачена. Это замечательная мысль — рассказать об опыте таких великих мастеров, как Закушняк, Яхонтов, Сурен Кочарян… Он их всех слышал, знал лично.
— Батюшка, какие стихи? Да он помирает! Как бы не пришлось на днях ехать на кладбище…
— С чего это вы его хороните?! — Отец Александр рассердился. — Пока человек жив, он имеет право надеяться, что-то планировать. И думать и молиться о нём нужно, как о живом! Ему, как и нам с вами, жить хочется. Не так ли?
Я ничего не ответил. Мне стало стыдно.
…Сгорбленная старушка открыла нам дверь. Прижалась головой сначала к отцу Александру, потом ко мне. За те годы, пока я её знал, она стала совсем низенькая. Держал её в объятиях, как птичку, от которой остался один скелетик с бьющимся сердцем. По дороге сюда мы заехали в молочную, купили кое-что. Раздевшись, первым делом прошли на кухню, чтобы выложить на буфет продукты. И увидели ожидающий нас накрытый стол с заботливо приготовленными старушечьими закусками — винегретом, рисовыми котлетками, какими-то сухариками к чаю.
И пока она шустро побежала поднимать с постели сестру своего мужа, тоже лежачую больную, отец Александр жарко прошептал:
— Присядем. Не вздумайте отказываться. Поклюём.
Недолго довелось нам пробыть с двумя старыми женщинами. Впереди у отца Александра было полно очень серьёзных дел. Я допоздна возил его на машине.
А наш старик прожил ещё несколько лет! И статью о том, как надо читать стихи, написал.
Психоанализ
— Бон суар, месье! — раздавалось навстречу, когда они вдвоём шли под ярчайшими фонарями по вечерней парижской улице.
Старушка с кошкой на поводке, булочник, выглянувший из-за стеклянной двери своего заведения, двое подростков, катившие на роликовых коньках, — все приветствовали этого седоватого человека.
— Прошло девятнадцать или двадцать лет, пока квартал признал меня своим. Моё главное завоевание в жизни.
— Прямо! А мировая известность? А то, что календарь симпозиумов и лекций расписан на два года вперёд?
Стало видно, как вдалеке сверкает морем огней знаменитая площадь. Но они свернули к полураскрытым воротам старинного литья, вошли во дворик, напоминающий испанское патио, — с растущей в кадушке задумчивой пальмой, какимито цветами в больших вазонах.
— Как же они зимуют?
— Зимой здесь достаточно тепло, — седой человек остановился перед дверью подъезда, повернул к спутнику погрустневшее лицо. — Должен предупредить: жена не очень хорошо себя чувствует, уже полгода или год. Ничего-ничего! Все вместе поужинаем, расскажете о Москве.
Пятикомнатная парижская квартира — вся белая с позолотой, с чудесной старинной мебелью, не лезущей в глаза, живописными полотнами, обрамлёнными тонким багетом, роялем в гостиной — все это москвичу показалось сущей фантастикой.
За изысканным ужином, поданным в тарелках антикварного сервиза, попивая коллекционное бордо, гость отвечал на расспросы хозяев о Москве, о немногочисленных общих знакомых.
Жену знаменитого физика он раньше не знал. Она тоже оказалась эмигранткой из России. Встретились и поженились они уже здесь, в Париже.
Рано поседевшая, измождённая, она, перед тем как подать кофе, вынула из нагрудного кармашка платья флакончик, вытряхнула две таблетки, бросила в рот, запила водой.
— Видали? По пригоршне в сутки, — нахмурился муж. — И ещё каждый раз на ночь капли снотворного…
По морщинистым щекам женщины поползли слезы. Она вышла.
Гость понимал — его пригласили в смутной надежде на чудо: знали, что он — целитель.
За то время, пока её не было, он услышал о том, что, несмотря на многочисленные обследования, в том числе томографию мозга, консультации у врачей самых разных специальностей, установить, почему она за год похудела почти на тридцать килограммов, стала нервной, отчего каждую ночь снятся кошмары, установить не удалось.
— Был какой-нибудь стресс? Переживание? — спросил гость.
— Не думаю. Все у нас было нормально. Сопровождала меня в поездках по университетам, увидела весь мир. У нас небольшая вилла в Испании. Теперь ни ногой. Разве к врачу-психоаналитику. Трижды в неделю. Страшно дорогой. Получается — работаю на него.
— Как он её лечит?
— В основном разбирают сны. Все эти кошмары.
— Что же ей снится?
— Отрубленные головы, экскременты… Иногда её тошнит среди ночи. Жизнь превратилась в ад.
— У неё есть профессия?
— Искусствовед, специалистка по французской живописи восемнадцатого века. Начала было работать в Лувре… Этот психоаналитик допытывается, не снятся ли фаллические символы, велел завести записную книжку для записи снов.
— Дождь пошёл. — Она внесла подносик с кофе и вазочкой, доверху наполненной бисквитами. — У вас нет зонтика. Будете идти обратно, дадим вам каскетку. Ну, кепку. У мужа их много, штук шесть.
— Спасибо.
— Ты, конечно, уже обо всём рассказал? Жаловался? — она подсела к столу, утопила лицо в ладонях. На пальцах блеснули кольца.
— А я не хочу, не хочу умирать в тридцать восемь лет! Что со мной? Как вы думаете, что со мной? Гость поднялся из-за стола, подошёл к окну, сдвинул тюлевую гардину.
На улице действительно шёл дождь, хрустальный от света фонарей.
— Глисты, — сказал он, обернувшись.
И в ту же секунду понял по выражению изменившихся лиц хозяев, что смертельно оскорбил и их, и этот дом, и чуть ли не весь Париж.
Ничего не оставалось, кроме как попрощаться и уйти в дождь без кепки. Которую ему уже не предложили.
…Через несколько месяцев какой-то математик, вернувшийся в Москву из Франции, завёз ему флакон мужской туалетной воды «Ален Делон» и благодарственное письмо от супругов.
Ястреб
Так получилось, что девочка за все десять лет своей маленькой жизни не знала горя. Серьёзно не болела. Не расставалась с родителями, которые её очень любили.
В день окончания третьего класса папа подарил ей глобус Земли, мама — жёлтенькое платьице с голубыми васильками по подолу и настоящий, «взрослый» атлас республик Советского Союза. Они знали о возникшем пристрастии дочки к географии.
В июне отец — бывший фронтовик, инженер железнодорожных войск — был направлен в длительную командировку на целинные земли проектировать рельсовые пути к элеваторам для вывоза предполагаемых урожаев зерна. Мать провела свой отпуск с дочкой на даче знакомых в подмосковной Тарасовке.
В начале августа пришла пора возвращаться на работу в больницу — она была хирургом.
Пришлось, пусть с опозданием, отвезти дочь в пионерлагерь, на третью смену.
В первый же день девочка обошла всю территорию.
Пахло смолистыми соснами. В пучках солнечных лучей над аккуратными газонами то появлялись, то исчезали бабочки. За утоптанным пространством линейки с её высоким флагштоком и выгоревшим флагом сквозь щелястые доски забора виднелась слепящая гладь лесного озера. Изредка по ней скользили лодки с удильщиками или парочками.
Перед обедом она обнаружила пристроенную к столовой терраску, где размещался живой уголок. В трёхлитровой банке среди воды и камешков жили лягушата, в картонной коробке шуршал набросанной травой и листочками ёжик. Тут же, на столе, заполнив собой проволочную клетку, сидела большая коричневая птица.
— Новенькая, в какой спортивной секции будешь заниматься? — окликнул её пробегавший мимо худой усач со свёрнутой тетрадкой в руке.
— Не знаю.
— Как «не знаю»? К концу третьей смены в честь закрытия лагеря будем готовить спартакъяду. Меня зовут Ашот Ашотович. Подойди к стенду с распорядком дня. Там висит список спортивных секций. Это рядом с волейбольной площадкой. Выбирай! Нельзя не участвовать в спартакъяде!
После обеда девочка нашла волейбольную площадку и деревянный стенд с распорядком дня и прикнопленной бумажкой со списком. Секций было много, футбольная, волейбольная… Показалось, что лучше всего записаться в секцию художественной гимнастики. Ей понравилось слово — «художественной».
Наступило время мёртвого часа. И с этих пор, с первого же дня пребывания в лагере, на девочку навалилось страшное, непонятное горе.
— Мая Рабинович! Почему лежишь с открытыми глазами? — раздался над ней пронзительный шёпот пионервожатой Зинаиды Ивановны. — Спать!
— Мне не хочется.
— Весь отряд спит, а ей, Рабинович, не хочется! Повернись к стенке, и чтобы глаза были закрыты.
Убедившись, что девочка повернулась к стенке, молоденькая пионервожатая вышла из бревенчатого барака, где находилась спальня.
— Рабинович, — послышался шёпот с соседних кроватей, — не будешь спать — накажут остальных. У нас такой порядок — один за всех и все за одного… Слышишь, Рабинович?
Девочка ничего не ответила. Перед её глазами на гладкой поверхности бревна был виден след сучка, напоминающий очертаниями Чёрное море.
Она вспомнила, как прошлым летом ездила с папой и мамой в Евпаторию. Из глаз покатились слезы.
Как это бывает, девочки в отряде успели сдружиться между собой до её запоздалого приезда. Они держались стайками. Казалось, до одиноко бродящей по аллейкам Маи никому не было дела. Кроме пионервожатой.
Зинаиду Ивановну раздражала тихая, безответная девочка.
— Рабинович, куда ты идёшь?
— Никуда.
— Беги сейчас же на спортплощадку! Разве ты не знаешь, что начались занятия по художественной гимнастике? Сама записалась!
— Не хочу.
— А что ты хочешь?
— К маме.
Когда она всё-таки прибрела к спортплощадке, там расставленные в шахматном порядке пионерки крутили вокруг себя обручи.
— Опоздала! — с досадой констатировал Ашот Ашотович. — Становись сюда. Запомни, это будет твоё место на спартакъяде. Теперь на счёт раз-два-три учимся делать шпагат! Смотрите, как это делается!
Он пригнулся, упёрся руками в землю. Ноги его, как усы, раскинулись по земле вправо и влево.
— Видал-миндал! А теперь каждая из вас сделает, как я. Раз-два-три!
Вместе со всеми Мая попыталась растянуться в шпагат, почувствовала раздирающую боль и упала.
Поделиться книгой: