Натюрморт из Кардингтон-кресент

За обеденный стол садились примерно в два часа пополудни, причем зачастую в чьем-то доме, где собиралась относительно небольшая компания. Днем бывали на концертах, ездили в Ричмонд или Херлингэм, наносили чопорные, но, увы, нужные визиты малознакомым дамам, где неловко рассаживались за столом и, держа спину прямо, вели пустопорожние разговоры о знакомых, нарядах и погоде. Мужчины имели возможность избежать этих нудных и утомительных посиделок, удалившись в один из клубов.

В четыре часа дня все садились пить послеобеденный чай, иногда дома, в столовой, иногда в саду под открытым небом. Как-то раз была затеяна игра в крокет, в которой Джордж выступал на пару с Сибиллой, но безнадежно проиграл под радостный смех Эмили, вышедшей в победители. Правда, победа оказалась с горьким привкусом, подобным глотку пепла. Однако разочарования Эмили не заметил никто, даже Юстас, игравший с ней в паре. Взгляды присутствующих были прикованы к Сибилле. В роскошном розовом платье, она была удивительно хороша собой: щеки раскраснелись, глаза сияли радостью. Смех ее звучал весело и заразительно. Эмили вновь вернулась к себе в тягостном молчании.

В воскресенье она поняла, что ей больше этого не вынести. Утром они посетили воскресную службу — на этом настоял Юстас, видевший себя этаким патриархом благочестивого семейства, что непременно следовало демонстрировать окружающим. Эмили с мужем не посмели ослушаться, потому что были гостями этого дома. Даже Джек Рэдли присоединился к ним, а он по своей натуре был далек от показной набожности. В ясный солнечный день Джек предпочел бы промчаться галопом по парку, распугивая птиц, собак и редких прохожих. Кстати, то же самое предпочел бы и Джордж. Но сегодня тот, похоже, был счастлив возможности сидеть на церковной скамье, исподтишка бросая взгляды на Сибиллу.

За ленчем обсуждали проповедь, искреннюю, но утомительную, и искали в ней «глубинные смыслы». Когда подошла очередь фруктов, Юстас заявил, что главной темой проповеди была сила духа, умение спокойно и мужественно встречать удары судьбы.

Уильяма, похоже, задела эта тема, или же он просто был не в духе. Так или иначе, но он возразил отцу, сказав, что, напротив, главной темой проповеди было сострадание.

— Чушь! — вспыхнул Юстас. — Ты всегда был излишне мягкотел, Уильям. Тебе лишь бы оставаться в стороне… У тебя слишком много сестер, и в этом твоя главная беда. Тебе следовало родиться женщиной. Мужество! — с этими словами Юстас ударил кулаком по столу. — Мужеством должен обладать каждый мужчина и каждый христианин!

После этой выспренней реплики десерт доедали молча.

Днем хозяева дома и их гости читали или писали письма. Вечер выдался еще более тягостным. Все сидели за столом, неуклюже пытаясь вести разговор, подобающий для воскресенья, пока Сибилла не призвала присутствующих послушать свою игру на пианино. Играла она с несомненным мастерством и нескрываемым воодушевлением. В музицировании участвовали все, за исключением Эмили, — хором пели баллады, иногда кто-то отваживался петь соло. У Сибиллы оказался прекрасный голос, чуть хрипловатый и завораживающий.

Оказавшись, наконец, в спальне на втором этаже, Эмили, чувствуя, что больше не в силах сдерживать рыдания, отослала горничную и принялась раздеваться сама. В комнату вошел Джордж и громче, чем подобало бы, закрыл за собой дверь.

— Неужели так трудно проявить хотя бы капельку терпения, Эмили? — холодно осведомился он. — Твое дурное настроение выходит за рамки приличий.

— Приличий? — ахнула Эмили. — Как ты смеешь обвинять меня в нарушении приличий? Ты уже почти две недели подряд пытаешься соблазнить Сибиллу, никого при этом не стесняясь, даже прислуги! И ты же — только из-за того, что я не присоединилась к вам, — обвиняешь меня в нарушении приличий и отсутствии манер!

Лицо Джорджа вспыхнуло, однако он сдержал гнев.

— У тебя истерика, — ледяным тоном проговорил он. — Пожалуй, тебе будет лучше побыть одной. Так ты быстрее сможешь успокоиться и снова прийти в себя. Я буду спать в гардеробной, постель там уже приготовили. Остальным я объясню, что ты неважно себя чувствуешь, и мне не хочется тебя беспокоить. — Ноздри Джорджа едва заметно вздрогнули; по лицу, словно тень, пробежала гримаса неудовольствия. — Они легко в это поверят. Спокойной ночи.

С этими словами он шагнул за порог.

Чудовищный цинизм мужа поверг Эмили в ступор. Нет, это абсолютно несправедливо со стороны Джорджа, говорить ей такие слова! Эмили потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить сказанное им. Ноги ее подкосились, и она рухнула на постель. Не в силах больше сдерживать себя, Эмили кулаками выместила обиду на подушке и разрыдалась.

Она рыдала до тех пор, пока глаза и легкие не начало жечь, однако легче ей так и не стало — жуткая усталость никуда не ушла. Однако, может быть, завтра все наладится?

Глава 3

Эмили проснулась рано утром — еще до того, как поднялись горничные, — и сразу же принялась обдумывать, как ей быть. Кризис вчерашнего вечера мощной волной смыл паралич безволия, ее нежелание признаться себе самой в том, что наверняка принесет лишь боль и унижение. И Эмили приняла решение: она будет бороться! Сибилле не видать победы только потому, что Эмили не хватает ни ума, ни сил дать сопернице бой, как бы далеко ни зашел их с Джорджем роман. Пусть на миг, но Эмили была вынуждена с болью признать, что роман этот наверняка зашел далеко — иначе зачем Джорджу потребовалось спать в гардеробной, а потом искать этому смехотворные объяснения? Даже если это так, она сделает все, призовет на помощь всю свою женскую хитрость, чтобы отвоевать мужа назад. Умений ей не занимать. В конце концов, она завоевала его первой вопреки многим трудностям. Если же она и дальше будет выглядеть столь же несчастной, какой себя чувствует, то лишь выставит себя на посмешище перед остальными членами семьи и станет предметом всеобщей жалости. А это запомнят надолго, даже когда инцидент будет исчерпан и она вернет себе Джорджа.

И что гораздо хуже, в этом случае она перестанет быть привлекательной для Джорджа. Подобно большинству мужчин, он предпочитал женщин веселых и обаятельных, которым хватает ума не показывать окружающим свое дурное настроение. Чересчур бурное проявление эмоций, особенно на публике, вызовет у него раздражение. Это не только не поможет ей одержать верх над Сибиллой, но и подтолкнет мужа в объятия соперницы.

Таким образом, Эмили предстоит сыграть главную роль ее жизни. Она должна стать верхом обаяния и привлекательности, и тогда Джордж сочтет Сибиллу лишь бледной ее копией, жалкой тенью, а ее, свою законную супругу леди Эмили Эшворд, — главной женщиной своей жизни.

В течение трех дней Эмили разыгрывала свою новую роль вполне успешно, без каких-либо заметных неудач. Если же вдруг к глазам подступали слезы, она была уверена, что этого никто не замечал, даже тетушка Веспасия, от взгляда которой не ускользало ничего. Но Веспасия — совсем иное дело. За фасадом холодной элегантности и едкого юмора скрывался тот единственный человек, который искренне любил Эмили.

Увы, сохранять лицо временами оказывалось так трудно, что Эмили приходила в отчаяние от тщетности собственных попыток, догадываясь, что ее голос звучит фальшиво, а улыбка, скорее всего, наигранна. Но поскольку ничего другого, что давало бы надежду на успех, у нее не было, она — после короткого мига одиночества, например, перейдя из комнаты в комнату, — возобновляла игру, пытаясь изо всех сил казаться веселой, тактичной и любезной. Превозмогая себя, она даже вежливо беседовала со старой миссис Марч, хотя и позволяла себе позлословить в отсутствие старой леди, чем вызывала искренний смех Джека Рэдли.

На третий день во время обеда, когда все семейство собралось за огромным столом красного дерева, Эмили столкнулась с новыми трудностями. Все были одеты сообразно случаю: Эмили — в светло-зеленом платье, Сибилла — в синем. Буквально все в этой комнате — плотные шторы красного бархата, многочисленные картины, развешанные по стенам, — давило, вызывало ощущение удушья. Для Эмили было невыносимой пыткой улыбаться, вынуждать себя, невзирая на боль и усталость, натужно выдавать очередную остроумную фразу. Она накладывала на тарелку еду, делая вид, что ест, и глоток за глотком отпивала вино из бокала.

Главное — не сделать ничего, что тотчас бы бросилось в глаза… например, строить глазки Уильяму. Окружающие могут расценить это как явную месть с ее стороны, даже Джордж, которому все безразлично. Зоркие глаза миссис Марч не упускали из виду ни малейшей мелочи. Старуха вдовствовала вот уже сорок лет и все эти годы правила своим семейством-королевством в буквальном смысле железной рукой, ни на йоту не утратив интереса к жизни. Эмили должна быть в равной степени веселой, в равной степени приятной в общении — в том числе и с Сибиллой, — как то подобает женщине ее положения, даже если светские условности безжалостно душат ее. Ей то и дело приходилось проявлять осторожность, дабы не перещеголять рассказы других, и, наоборот, смеяться, глядя рассказчику в глаза, чтобы тот поверил в ее искренность.

Эмили подыскивала подходящие комплименты, достаточно правдивые, чтобы в них можно было поверить, с наигранным вниманием слушала скучные байки Юстаса, живописавшего свои свершения на ниве спорта в молодые годы. Юстас Марч был горячим приверженцем принципа «в здоровом теле здоровый дух» и категорически не находил времени для эстетов, которые были просто недостойны его внимания. Его разочарование сквозило в каждой фразе. Наблюдая за хмурым лицом сидевшего напротив нее Уильяма, Эмили с великим трудом сохраняла на лице маску вежливой заинтересованности.

После десерта, когда на столе не осталось ничего, кроме ванильного мороженого, малиновой воды и фруктов, Тэсси сообщила о каком-то званом вечере, на котором ей пришлось присутствовать, честно признавшись, что не знала, куда деть себя от скуки. За эти слова она тотчас же удостоилась сурового взгляда бабушки. Эмили тотчас вспомнился похожий случай. С еле заметной улыбкой она посмотрела на сидевшего напротив нее Джека Рэдли.

— О да, эти вечера подчас просто ужасны! — согласилась она. — С другой стороны, они незабываемы.

Тэсси сидела на той же стороне стола и поэтому не могла видеть лица Эмили. И, разумеется, не догадывалась о ее настроении.

— Почти весь вечер какая-то пышнотелая дама исполняла арии, — бесхитростно пояснила она. — Фальшивя, но зато с серьезным лицом.

— О, в моей жизни был точно такой случай, — отозвалась Эмили, отчетливо вспоминая тот званый вечер. — Мы с Шарлоттой как раз взяли с собой маму. Это было неподражаемо…

— Неужели? — холодно осведомилась миссис Марч. — Я даже не представляла, что вы разбираетесь в музыке.

Эмили с милой улыбкой пропустила эту фразу мимо ушей и выразительно посмотрела на Джека Рэдли, не без удовольствия отметив, что привлекла к себе его внимание, чего, собственно, хотела добиться и от Джорджа. Но, увы…

— Продолжайте! — попросил он. — Что может быть прелестнее толстой певицы, поющей серьезно и фальшиво?

Уильям вздрогнул. Подобно Тэсси, он был худ и рыжеволос, хотя сами волосы были темнее, чем у младшей сестры, а черты лица — резче, как будто на них свой след оставила внутренняя боль, которая еще не коснулась ее.

Эмили подробно пересказала тот случай.

— Это была крупная дама, очень пылкая, темпераментная, с румяным лицом. Ее платье было расшито бисером и все в рюшах, и поэтому трепетало и переливалось при малейшем движении. Мисс Арбатнот аккомпанировала ей на фортепьяно, худая дама во всем черном. Они несколько минут совещались по поводу музыкальных номеров, затем сопрано шагнула вперед и объявила, что исполнит песню «Дом, милый дом», которая, как вам известно, очень слезливая. После чего, чтобы поднять нам настроение, для нас прозвучит милая, легкомысленная песенка Ям-Ям «Три школьницы» из оперы «Микадо».

— Вот это уже лучше, — согласилась с ней Тэсси. — Эта вещица бодрая и веселая. Хотя и звучит совсем не так, как я представляла себе Ям-Ям.

С этими словами Тэсси жизнерадостно пропела пару тактов.

— Лично я не разделяю ваших восторгов, — критически отозвался Юстас. — Испорчена прекрасная песня.

Эмили намеренно проигнорировала его слова.

— Исполнительница повернулась к нам, — продолжила она свой рассказ, — сделала трагическое лицо и начала петь, медленно и очень торжественно. Зато дама за фортепьяно весело стучала по клавишам, выбивая задорный ритм!

Понимание отразилось лишь на лице Джека Рэдли.

— Будь оно легко и просто… — сделав серьезное лицо, Эмили спародировала пение злосчастной сопрано.

— Трам-тарарам, трам-тарарам, — с воодушевлением изобразил ритм Джек.

— О, нет! — прыснула Тэсси, из всех сил стараясь не рассмеяться в голос. Даже у Юстаса этот короткий дуэт вызвал улыбку.

— Затем, с раскрасневшимися от усердия лицами, они умолкли, — с воодушевлением пояснила Эмили. — Сопрано, запинаясь, произнесла извинения, развернулась и направилась к пианино, где мисс Арбатнот лихорадочно перебирала ноты, отчего те разлетелись по всему полу. Наконец они, что-то энергично бормоча, собрали все упавшие листы, а мы сидели, делая вид, что ничего не заметили. Никто ничего не сказал. Мы с Шарлоттой не смели посмотреть друг на друга из опасения расхохотаться. Наконец певица и аккомпаниаторша достигли согласия, на пианино были поставлены новые ноты, сопрано шагнула вперед и, повернувшись к нам лицом, набрала полную грудь воздуха. Бисер на воротнике звякнул, как сотня колокольчиков, и она с апломбом запела песню трех школьниц «Мы три маленькие проказницы, нам бы игры да веселье»… — Эмили на мгновение замолчала, глядя в темно-голубые глаза Джека Рэдли. — К несчастью, мисс Арбатнот перепутала ноты и с выражением неподдельной тоски на лице заиграла «Дом, милый дом».

На этот раз улыбнулась даже старая леди. Тэсси не смогла удержаться и расхохоталась, а за ней рассмеялись и все остальные.

— Это продолжалось целых три минуты, — наконец завершила свое повествование Эмили. — Обе пытались перекричать друг дружку, и вскоре от шума зазвенели подвески люстры. Мы с Шарлоттой уже больше не могли сдерживаться — вскочили с мест и бросились к выходу, а оказавшись за дверью, хохотали до слез. Глядя на нас, мама даже не смогла рассердиться.

— Какие приятные воспоминания навеял ваш рассказ! — с широкой улыбкой произнесла Веспасия, вытирая со щек слезы. — Мне доводилось бывать на многих кошмарных вечерах. Теперь я больше никогда не смогу слушать сопрано, не вспоминая о вашей истории. Есть немало скверных исполнительниц, которым я пожелала бы подобных конфузов. Для нас и наших ушей это было бы великим благом.

— Я тоже, — поддержала Веспасию Тэсси. — Начиная с мистера Бимиша и его гимнов женской добродетели. Как, по-вашему, такое можно заранее подстроить? — с надеждой в голосе спросила она.

— Анастасия! — ледяным тоном одернула миссис Марч. — Даже не смей думать! Я не допущу столь безответственного поступка с твоей стороны, граничащего с дурновкусием. Я запрещаю тебе даже думать об этом!

Несмотря на грозные предостережения, Тэсси продолжала лучезарно улыбаться.

— Кто такой мистер Бимиш? — полюбопытствовал Джек Рэдли.

— Викарий, — холодно ответил Юстас. — Вы слышали его проповедь в воскресенье.

Веспасия не то откашлялась, не то подавила смех и принялась серебряным ножом и вилкой выковыривать косточки из виноградин, элегантно выкладывая их на край тарелки.

Миссис Марч не скрывала своего нетерпения. Наконец, устав ждать, она, шумно шурша юбками, встала из-за стола, при этом нечаянно зацепила и потянула за собой скатерть. Звякнуло столовое серебро, а Джордж едва успел подхватить бокал, чтобы тот не опрокинулся.

— Дамам пора удалиться, — громко объявила она, смерив холодным взглядом сначала Веспасию, а затем Сибиллу. Что касается Эмили и Тэсси, она хорошо знала, что те не осмелятся ей перечить.

Веспасия встала с грацией, которую она нисколько не растеряла с годами. Ритм и скорость движения задавала она. Движется ли вслед за ней остальной мир, ее не интересовало. Вслед за Веспасией неохотно поднялись и остальные: Тэсси — с притворной скромностью, Сибилла — томно улыбнувшись мужчинам через плечо, Эмили — с ощущением поражения. Если она и одержала победу, то победу пиррову, обманчивый вкус которой быстро сменялся горечью.

— Уверена, кое-что можно придумать, — шепнула тетушка Веспасия на ухо Тэсси, — если проявить чуточку воображения.

Тэсси растерянно посмотрела на нее.

— Вы о чем, бабушка?

— О мистере Бимише, о ком же еще, — бросила ей Веспасия. — Я столько лет ждала возможности сорвать с его лица эту дурацкую улыбочку.

Они быстро прошли мимо Эмили, о чем-то перешептываясь, и скрылись в другой комнате. Просторная и прохладная, декорированная в зеленых тонах, дамская гостиная была одним из немногих помещений в доме, которую Оливии Марч разрешили обставить на свое усмотрение. До этого комната была выдержана во вкусе былых времен, когда вес мебели указывал на достоинство и трезвый ум ее владельца. Позднее мода изменилась, и главным критерием стали статус и новизна. Однако вкусы Оливии были взлелеяны в годы Восточного периода, на который пришлась Международная выставка 1862 года, так что дамскую гостиную отличало изящество: наполненная мягкими оттенками с минимальным количеством мебели, комната эта в отличие от будуара миссис Марч дарила уют. Другая гостиная, расположенная внизу, была декорирована в розовых тонах. Розовыми были шторы, салфетки, драпировка камина и даже чехол на рояле. Не говоря уже об обилии жардиньерок, фотографий и бесчисленных безделушек.

Эмили последовала за ними и, вежливо предложив руку миссис Марч, села. Она должна постоянно, каждую секунду, вести себя так, как задумала, а расслабиться сможет, лишь когда останется одна в своей комнате. Женщины подмечают любые нюансы и способны уловить малейшую странность в манере держаться, в выражении лица, в звучании голоса. И, что самое главное, почти никогда не ошибаются в том, что за этим кроется.

— Благодарю вас, — чопорно произнесла миссис Марч, поправляя юбки и приглаживая прическу. У нее были густые, мышиного цвета волосы, изысканно уложенные согласно канонам моды тридцатилетней давности, времен Крымской войны. Эмили подумала о том, что служанке наверняка нелегко каждый день укладывать эти волосы. Она отметила про себя, что прическа пожилой леди оставалась безукоризненной на протяжении всего дня: и во время завтрака, и во время ленча. Вот и сейчас ни один локон не изменил своего положения. Может, это парик? Эмили ужасно захотелось заглянуть под прическу миссис Марч и проверить свою догадку.

— Это весьма любезно с вашей стороны, — холодно процедила пожилая леди. — Нынешнее поколение в большинстве своем утратило ту предупредительность, которая так украшает людей.

Миссис Марч не посмотрела ни на одну из четырех женщин, однако поджатые губы выдавали ее раздражение, которое ни в малейшей степени не было безличным. Эмили поняла: когда они останутся одни, Тэсси придется выслушать долгую нотацию о долге и добродетелях послушной дочери, таких как безоговорочное послушание, внимание к старшим и необходимость всячески помогать родным в их стремлении обеспечить ей выгодный брак. Или, по крайней мере, не мешать им это делать. Думается, Сибилле также не избежать выговора.

Эмили тепло улыбнулась старой леди, пусть даже если за этой улыбкой скрывалась насмешка, а не искренняя симпатия.

— Я бы осмелилась сказать, что они просто поглощены своими мыслями, — скупо произнесла она.

— Они поглощены своими мыслями больше, чем мы в свое время, — парировала миссис Марч, сопроводив свои слова выразительным взглядом. — Знаете, нам тоже приходилось пробиваться самим в этой жизни. Беременность — хорошее оправдание для слез и обмороков, но не для заигрываний и флирта. У меня самой было семеро детей, и я знаю, о чем говорю. И дело не в том, что я недовольна. Наоборот, я рада, как никто другой. Бог свидетель, я устала ждать! Мы уже все начали впадать в отчаяние. Разве есть для женщины трагедия большая, чем бесплодие! — Миссис Марч с плохо скрытым неодобрением бросила взгляд на стройную талию Эмили. — А как переживал по этому поводу бедный Юстас! Как он мечтал, чтобы Уильям обзавелся наследником… Знаете, семья — это самое главное, что есть в этой жизни у человека, — добавила старая леди.

Эмили промолчала. Ей было нечего на это сказать. Она вновь ощутила себя предметом жалости, что было совсем ни к чему. Ей не хотелось вспоминать о том, что Сибилла также была чужой в этой семье, олицетворяя собой неудачу в том, что для Марчей имело первостепенное значение.

Миссис Марч поудобнее расположилась в кресле.

— Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда, как мне кажется, — заявила она. — Теперь она будет сидеть дома и выполнять свое женское предназначение. И, главное, перестанет гоняться за этими смехотворными новинками моды. Все это так мелко, так недостойно настоящей женщины… Зато теперь она сделает Уильяма счастливым, создаст для него семью и дом, каким ему по праву надлежит обладать.

Эмили не слушала ее. Конечно, если Сибилла беременна, это, по крайней мере, объясняет некоторые особенности ее поведения. Эмили прекрасно помнила свои ощущения, одновременно и радость, и страх, когда носила под сердцем Эдварда. Тогда ее жизнь резко переменилась — с ней происходило нечто такое, что было невозможно повернуть вспять. Она больше не была одна. Неким невероятным, удивительным образом в ней одной теперь находились два человека. Однако, как ни радовался этому Джордж, беременность несколько отдалила их друг от друга. Тогда она больше всего опасалась стать неуклюжей, неповоротливой, уязвимой и непривлекательной в глазах мужа.

Если же Сибилла, которой уже далеко за тридцать, обуреваема теми же чувствами и в первую очередь страхом перед родами с их болью, беспомощностью, крайним унижением и даже смутной вероятностью смерти, — этим вполне может объясняться ее эгоизм, ее желание привлекать к себе мужчин, пока она еще способна быть привлекательной, пока не превратилась в толстую, неповоротливую, дебелую матрону. Но то Сибилла!

Зато это нисколько не оправдывало Джорджа. Ярость комком застряла в горле Эмили. В ее воображении молнией пронеслись самые разные картины. Она могла бы подняться наверх и дождаться, когда он выйдет из комнаты, и обвинить его в том, что он вел себя глупо и своим поведением оскорбил ее, причем в ее лице нанес оскорбление не только Уильяму, но и дяде Юстасу, потому что это их дом. Оскорбление коснулось и остальных, потому что они гости в этом доме. Она могла бы посоветовать ему уменьшить свое внимание к Сибилле до обычных рамок вежливости, иначе она, Эмили, немедленно покинет эти стены и не будет иметь с ним никаких дел, пока он не принесет ей извинения по полной форме и не пообещает впредь никогда так не поступать!

Однако ярость улеглась. Злоба не принесет ей счастья. Джордж либо признает свою вину и подчинится, чем вызовет у нее лишь презрение — равно как будет презирать самого себя, — и тогда ее победа будет действительно пирровой и не принесет удовлетворения. Либо он зайдет еще дальше в ухаживаниях за Сибиллой, просто для того, чтобы доказать жене, что та не смеет диктовать ему свои условия. Причем последнее куда более вероятно… Проклятые мужчины! Эмили стиснула зубы и с усилием сглотнула застрявший в горле ком. Будьте вы прокляты за свою глупость, свою упрямую развращенность и прежде всего тщеславие! Увы, ком в горле становился все больше и не желал исчезать. В Джордже было много такого, что она любила: он умел быть нежным, терпимым, щедрым, а порой таким веселым и остроумным… Зачем ему понадобилось выставлять себя на посмешище?

Эмили закрыла глаза и открыла их снова. Тетя Веспасия по-прежнему не сводила с нее пристального взгляда.

— Ну, Эмили, — энергичным тоном осведомилась она. — Я все еще жду твоего рассказа о визите в Винчестер. Ты так ничего мне не рассказала.

Эмили поняла, что разговора не избежать. Причем тетя Веспасия наверняка втянула ее в него намеренно. Эмили же не хотела подвести ее, заняв пораженческую позицию. Тетя Веспасия ни за что не сдалась бы, не стала бы тихонько лить слезы в углу, где ее никто не видит.

— Разумеется, — ответила Эмили с наигранной готовностью и принялась рассказывать, на ходу сочиняя подробности. Она еще не закончила свой рассказ, когда в гостиную раньше обычного вошли мужчины.

Весь вечер Эмили пыталась сохранять хорошую мину при плохой игре и, когда, наконец, пришло время идти спать, поняла, что одержала маленькую победу, а именно сделала все для достижения поставленной цели. Она поймала на себе одобрительный взгляд тети Веспасии. Не ускользнуло от ее внимания и то, как по лицу Тэсси промелькнуло нечто, близкое к восхищению. Джордж взглянул на нее всего один раз, и его улыбка была такой вымученной, такой неестественной, что вызвала у нее боль. Лучше бы он вообще не посмотрел в ее сторону, нежели так бездарно сфальшивил.

Участие исходило с той стороны, откуда она уже привыкла его ожидать, хотя, если признаться честно, это ее мало радовало. Кто, как не Джек Рэдли, смеялся вместе с ней; кто, как не он, шуткой отвечал на ее шутки; кто в конце вечера проводил ее по широкой лестнице, поддерживая под локоть…

Почти не замечая его, Эмили остановилась на лестничной площадке, ожидая, что вот-вот появится Джордж, но вместо этого снизу донесся шорох шелкового платья. Она моментально поняла, что это Сибилла, и все-таки продолжала надеяться, что муж уже спешит к ней. Наконец она увидела их. Джордж радостно улыбался. Свет газового рожка падал на его темные волосы и белые, обнаженные плечи Сибиллы. Увидев жену, Джордж поспешил отойти от Сибиллы: радость же на его лице моментально угасла. Ее место заняла растерянность, как будто его застали за чем-то недостойным. Впрочем, он снова перевел взгляд на жену Уильяма.

— Спокойной ночи. Благодарю вас за прекрасный вечер, — произнес он, явно испытывая неловкость от столь щекотливой ситуации.

Лицо Сибиллы пылало румянцем, она все еще была под впечатлением того, о чем они с Джорджем только что беседовали или чем только что занимались. Эмили для нее просто не существовала, а Джек Рэдли был всего лишь бледной тенью, неприметной частью окружающей обстановки. Слова были не нужны. Ее улыбка и без того говорила обо всем.

Эмили сделалось дурно. Все ее усилия пошли прахом. Она оказалась актрисой в пустом театре, игравшей для себя самой. Для Джорджа она была ничем. Все ее старания оставили его равнодушным.

— Спокойной ночи, мистер Рэдли, — попрощалась она и потянулась к дверной ручке спальни.

Переступив порог, Эмили плотно закрыла за собой дверь. Наконец она может побыть одна. В ее распоряжении девять часов одиночества. Если она захочет поплакать, об этом не узнает никто. А после того, как она даст волю чувствам, чтобы избавить себя от боли, разрывавшей ей грудь, у нее будет возможность забыться сном, прежде чем принять решение. Неожиданно в дверь постучали.

Эмили смахнула с глаз слезы и сделала глубокий вдох.

— Вы мне не нужны, Миллисент, — произнесла она слегка дрожащим голосом. — Можете ложиться спать.

Возникла короткая нерешительная пауза, после чего раздался голос горничной:

— Хорошо, мэм. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Эмили медленно разделась и, бросив платье на спинку стула, вытащила из прически шпильки. Волосы волной рассыпались по плечам, и ей тотчас сделалось легче. Тяжесть прически давила на нее весь день.

Ну почему? Что такого он нашел в Сибилле? Красоту, ум, обаяние? Или во всем виноват некий ее, Эмили, собственный изъян? Неужели она утратила в себе нечто такое, что Джордж когда-то ценил и любил?

Эмили попыталась вспомнить все, что говорила и делала в последнее время. Неужели это так сильно отличалось от ее обычного поведения? Неужели она так сильно изменилась за эти несколько недель? Почему вдруг стала менее привлекательной, менее нужной и менее желанной в глазах Джорджа? Ей никогда не были свойственны холодность, дурное расположение духа или экстравагантные выходки, резкость в отношении их общих друзей. Хотя, видит бог, соблазн возникал, и не раз! Ведь некоторые из них были такими поверхностными, такими непроходимо глупыми, и разговаривали с ней, как с ребенком…

Впрочем, незачем травмировать себе душу, решила Эмили и забралась в постель. Может, ей лучше разозлиться? Это лучше, чем напрасно лить слезы. Рассерженные люди умеют бороться и иногда даже одерживают победу.

Проснулась она с головной болью и ощущением чего-то неудавшегося. Сон нисколько не освежил ее и не прибавил ей сил. Эмили лежала в постели, расслабленно наблюдая за лучами солнечного света, скользившими по лепнине потолка, который в эти минуты показался ей бесцветным, жестоким и бездушным. О, будь сейчас ночь, и она могла еще какое-то время побыть одна! Эмили было страшно подумать, что вскоре ей придется спуститься вниз к завтраку и увидеть все те же улыбающиеся лица — их любопытство, сочувствие, жалость, — и притворяться, будто ничего не произошло… Нет, это просто невыносимо.

То, что думают остальные о Джордже и Сибилле, ее не интересовало. Она знала нечто такое, что было неведомо остальным, нечто такое, что все объясняло.