На пути к Цусиме

На пути к Цусиме

Д. Б. Павлов

Аннотация

Полугодовой поход 2–й Тихоокеанской эскадры под командованием вице–адмирала З. П. Рожественского из европейских вод на Дальний Восток явился одним из славных и героических событий Русско–японской войны 1904–1905 гг., а ее охрана стала самой масштабной, продолжительной и дорогостоящей операцией российской контрразведки этих лет.

Однако военные историки, а также специалисты по истории отечественной военной, военно–политической и внешней разведки вспоминают о беспримерном походе Тихоокеанской эскадры и, особенно, об усилиях по ее охране редко и неохотно. Книга историка Д. Б.Павлова подробно, на основе множества архивных документов, рассказывает об этом героическом эпизоде в истории русского флота…

Предисловие

Полугодовой поход 2–й Тихоокеанской эскадры иод командованием вице–адмирала 3. П. Рожественского из европейских вод на Дальний Восток явился одним из славных и героических событий Русско–японской войны 1904–1905 гг., а ее охрана стала самой масштабной, продолжительной и дорогостоящей операцией российской контрразведки этих лет. Однако военные историки, а также специалисты по истории отечественной военной, военно–политической и внешней разведки вспоминают о беспримерном походе Тихоокеанской эскадры, и особенно — об усилиях по ее охране — редко и неохотно, видимо, полагая, что поскольку поход закончился цусимской катастрофой, изучать эти сюжеты не вполне уместно. В итоге в отечественной и зарубежной историографии эта охранная операция неверно истолкована, плохо описана и потому должным образом не осмыслена и не оценена. По всем этим причинам операцию по охране эскадры Рожественского можно смело отнести к «белым пятнам» истории Русско–японской войны 1904–1905 гг.

Военно–морские историки и мемуаристы эти события тоже не жалуют. Вместе с зарубежными авторами они сходятся на том, что предостережения российских контрразведчиков — в первую очередь, А. М. Гартинга — накалили обстановку на кораблях эскадры и взвинтили ее командующего до такой степени, что фактически спровоцировали обстрел российскими военными моряками английских рыбацких судов в ночь на 9(22) октября 1904 г. на Доггер–банке в Северном (или «Немецком») море. Этот крайне неприятный и потенциально опасный для России инцидент, вошедший в историю под названием «гулльского» (от названия йоркширского города–порта Hull, места приписки пострадавшей английской рыбачьей флотилии), породил собственную значительную историографию. Уже более столетия продолжается спор о том, кто спровоцировал его, каким образом и с какой целью, и конца этой дискуссии не видно. В ходе этих споров события самого инцидента и история его международного расследования столько раз подвергались перетолкованию, что изменились почти до неузнаваемости. Поэтому свою задачу автор настоящей книги видел в том, чтобы, с одной стороны, заполнить все еще остающиеся «белые пятна» Русско–японской войны, а с другой, — очистить историческое полотно от наслоений позднейшей «патины» и восстановить подлинный ход, смысл и значение интересующих его событий.

Автору этих строк уже приходилось рассматривать перечисленные сюжеты в монографии «Русско- японская война 1904–1905 гг. Секретные операции на суше и на море» (М., 2004). Настоящая книга представляет собой вариант соответствующего раздела упомянутой работы, существенно расширенный, уточненный и дополненный за счет использования вновь обнаруженного, преимущественно архивного, отечественного и зарубежного документального материала. Так же широко были привлечены публикации отечественной и иностранной повременной печати. Историографические замечания даны по ходу изложения.

Исследование подготовлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект№ 10–01—00502а.

Глава I. Подготовка похода: планы, размышления, опасения

На рубеже XIX — XX вв. Россия оставалась одной из великих военно–морских держав и по общему числу своих боевых кораблей уступала лишь «владычице морей» Британии и Франции. Накануне войны с Японией примерно треть из них находилась на Дальнем Востоке и составляла Тихоокеанскую эскадру. Под началом ее командующего вице–адмирала О. В. Старка состояло семь броненосцев водоизмещением 12 674—13 000 т, 10 крейсеров 1–го и 2–го рангов, 2 минных крейсера, 7 мореходных канонерских лодок и 25 миноносцев. Основные силы эскадры базировались в Порт–Артуре, но некоторые (крейсер «Варяг» и несколько канонерских лодок, в том числе «Манджур» и «Кореец») большей частью стояли в иностранных портах. Помимо этого во Владивостоке базировался отдельный отряд контр–адмирала К. П. Иессена в составе 5 крейсеров (один из них вспомогательный) и 10 миноносцев [1]. 20–ти крупнотоннажным русским боевым судам на Дальнем Востоке противостояло 21 японское при соотношении в водоизмещении как 190 тыс. тонн у России к 260 тыс. у Японии. Последняя имела здесь 6 броненосцев водоизмещением 12 500—15 200 т, 15 броненосных и бронепалубных крейсеров [2] и 46 миноносцев.

В первые месяцы войны многие из этих кораблей были потоплены или серьезно повреждены. Не желая сдаваться врагу, после боя с японцами экипажи крейсера «Варяг» и лодки «Кореец» затопили свои суда. Первая торпедная атака японских миноносцев на корабли Тихоокеанской эскадры на рейде Порт–Артура в ночь на 27 января 1904 г [3]. на полгода вывела из строя два лучших броненосца эскадры и повредила один крейсер. 29 января взорвался и затонул минный транспорт «Енисей» (погибло 95 матросов и офицеров, включая командира), 31–го — на собственную подводную мину наскочил крейсер «Боярин» (погибла машинная команда), 31 марта на минной банке подорвался флагманский броненосец «Петропавловск», на котором вместе с 630 членами экипажа погиб и новый командующий Тихоокеанской эскадрой, один из самых талантливых российских флотоводцев того времени вице–адмирал С. О. Макаров.

Японский военный флот также нес тяжелые потери. К лету 1904 г. японцы безвозвратно потеряли броненосцы «Хацуза» и «Ясима» [4], более десятка крейсеров разных классов, 22 миноносца и 10 контрминоносцев. Броненосцы «Асахи» и «Фудзи» получили серьезные повреждения и вернулись в строй только в июле 1904 г. По подсчетам «Московских ведомостей», только за неполный первый месяц военных действий Япония 9 судов потеряла безвозвратно (совокупным тоннажем в 12 000 т) и 5 — временно (отведены в доки; совокупный тоннаж 52 000 т), тогда как Россия — 2 (7 700 т) и 2 (19 500 т) соответственно. Таким образом, заключала газета, «потери японцев с лишком вдвое превосходят наши» [5]. Япония тщательно скрывала данные о потерях боевых кораблей и все, что касалось своего ВМФ, обставляла особенно строгой тайной (потеря броненосцев «Hatsuse» и «Yashima» была скрыта даже от собственных граждан). Стремясь ввести противника в заблуждение, японцы камуфлировали под броненосцы транспортные суда, сооружая на них бутафорские деревянные надстройки [6].

Несмотря на тяжелые потери, к весне 1904 г. господство на море перешло к Японии, а остатки русской Тихоокеанской эскадры были вынуждены ограничиться почти исключительно оборонительными действиями.

Пользуясь превосходством своего военного флота, в апреле — июне 1904 г. Япония десантировала на материке крупные сухопутные соединения и начала наступление сразу в двух направлениях — против основной русской группировки и на Порт–Артур, который в апреле был блокирован, а в июле и осажден. Из‑за низкой пропускной способности Сибирской железной дороги (в лучшее время на отдельных участках — не более 8—10 пар поездов в сутки, по японским оценкам — до 10–15 тыс. солдат в месяц [7]) Россия так же быстро перебрасывать подкрепления в Маньчжурию не могла, а это, в свою очередь, связывало руки российскому командованию и в целом предопределяло не в ее пользу исход борьбы и на сухопутном театре военных действий. Сказались и стратегические просчеты высшего российского военного руководства. Всего за год до начала войны, в феврале 1903 г., военный министр А. Н. Куропаткин убеждал Николая II, что Россия «отстоится» и с одними сухопутными силами, и чем дальше на материк заберется Япония, «тем поражение ее будет решительнее». Кроме того, министр был уверен, что в течение того же 1903 г. Порт–Артур «будет приведен в такое оборонительное состояние, что будет в силах выдержать осаду в полтора года» [8].

Практика опровергла многие из этих расчетов. «Сухопутная армия, выставленная Россией на Дальнем Востоке в 1904–1905 гг. в срок, который был ей предоставлен для борьбы с Японией, — признавал позднее и сам генерал Куропаткин, — не могла победить японцев» [9]. Действительно, из‑за допущенных просчетов Россия с ее многомиллионной армией вступила в войну, имея на ее основном театре менее 100 тыс. солдат, или около 8 % ее состава мирного времени. На протяжении всего первого этапа войны (до Ляоянской операции августа 1904 г.) превосходство Японии в живой силе на суше было подавляющим — кратным.

В общем, к весне 1904 г. стало очевидно, что переломить течение неудачно начавшегося конфликта можно было лишь обеспечив господство на море, для чего требовалось отмобилизовать и отправить на Дальний Восток силы Балтийского и Черноморского флотов. Вопрос заключался лишь в том, когда и какие именно суда посылать и какую задачу перед ними ставить.

Оправившись от шапкозакидательских настроений первых недель войны, Россия с тревогой воззрилась на катастрофическое ослабление на Дальнем Востоке своих военно–морских сил. «Спала тогда пелена с глаз у многих, — вспоминал очевидец, — и вместо прежних равнодушных речей, сомневавшихся в надобности для России иметь сильный флот в Тихом океане, стали раздаваться страстные призывы, доказывавшие, что государственный интерес России властно требует немедленного усиления нашей морской силы в Желтом море» [10]. В консервативной и проправительственной печати стали появляться все более настойчивые требования о скорейшей отправке туда подкреплений из Балтики и Черного моря. Необычайно широкий общественный резонанс получили статьи во влиятельной петербургской газете «Новое время» профессора Николаевской морской академии, капитана 2–го ранга Н. Л. Кладо, в которых тот резко критиковал Морское министерство и зажигательно призывал возможно скорее направить на Дальний Восток все военные суда, вплоть до транспортов и кораблей береговой обороны, которые дальше Финского залива в море не выходили (при этом, как признавал впоследствии один из сотрудников «Нового времени», редакция газеты «была осведомлена об истинном положении и полной неподготовленности посылаемых судов и их снаряжения» [11]).

Публика приняла предложения Кладо с восторгом, однако многие специалисты отнеслись к ним настороженно. В военно–морских кругах Кладо вообще недолюбливали и считали человеком небескорыстным, действовавшим в интересах вице–адмирала А. А. Бирилева, который мечтал о кресле морского министра и в конце июня 1905 г. действительно его получил — нечастый и в российской, и в мировой практике случай, когда в условиях еще продолжавшейся войны руководителем военноморского ведомства назначался адмирал, не имевший боевого опыта [12]. Позднее личный секретарь адмирала 3. П. Рожественского лейтенант Е. В. Свенторжецкий, явно со слов своего шефатак комментировал морскому писателю В. И. Семенову публицистические выступления Кладо: «Знаете ли Вы, что г. Кладо все свое гражданское мужество проявляет в надежде на воздаяние? Весь его литературный вопль — перепев бирилевского доклада от октября (или ноября) месяца 1904 года! Доклада, в котором наш «боевой» адмирал (где только он воевал?) доказывает полную возможность и даже необходимость посылки нам в подкрепление всякой рухляди […] Свалят (морского министра) Авелана, посадят на его место Бирилева — тут‑то Кладо и расцветет!» [13].

В общем, вокруг флотских дел закипели нешуточные страсти. На волне этих настроений 1(14) февраля 1904 г. Николай II принял группу адмиралов — 3. П. Рожественского, А. М. Абазу и великого князя Александра Михайловича, а спустя еще три недели заслушал «длинный морской доклад» [14]. Вскоре о подготовке похода части Балтийского флота во главе с Рожественским к японским берегам открыто заговорили и в западноевропейской печати [15]. Однако зарубежные комментаторы — британский авторитет в военно–морских вопросах У. Уилсон (W. H. Wilson), а за ним и другие западноевропейские эксперты — усомнились в способности будущей русской эскадры не только выполнить возложенную на нее боевую задачу, но даже добраться до цели, настолько труден и долог быть путь [16].

Российскому императору понадобилось более двух месяцев, чтобы окончательно осознать, что в лице Японии Россия столкнулась вовсе не с таким заведомо слабым противником, как ему представлялось накануне войны. К практическому решению проблем своих военно–морских сил на Дальнем Востоке Николай II обратился в начале апреля 1904 г., едва, по собственному выражению, «опомнившись от ужасного несчастья» — гибели адмирала Макарова на броненосце «Петропавловск». 2(15) апреля он принял бывшего командующего Тихоокеанской эскадрой адмирала Старка, 5(18) выслушал очередной пространный «морской доклад», а 12(25) долго беседовал с начальником Главного морского штаба контр–адмиралом свиты Рожественским, которому тогда особенно благоволил [17]. В ходе этих совещаний был принципиально решен как вопрос о формировании новой эскадры и посылке ее на Дальний Восток, так и проблема ее командующего. Еще 31 марта (12 апреля) в интервью французской газете «Petit Parisien» Рожественский признал, что вопрос о нем как командующем эскадрой фактически уже решен, причем на самом высоком уровне [18].

17(30) апреля дядя царя, генерал–адмирал великий князь Алексей Александрович приказом по морскому ведомству распорядился именовать бывшую Тихоокеанскую эскадру 1–й эскадрой, а суда, строившиеся на Балтике, — 2–й эскадрой флота Тихого океана. 19–го числа командующим новой (2–й) эскадрой был утвержден контр–адмирал Рожественский с оставлением в должности начальника Главного морского штаба. Инициатива этого назначения исходила от Николая II и его дяди, генерал- адмирала. Сам же Рожественский, судя по воспоминаниям его соратников и его собственным позднейшим документам, не хотел брать на себя эту тяжелую обузу, будучи вообще против посылки эскадры в планировавшемся составе. Однако как человек чести и долга он счел себя не вправе официально заявлять об этом и принял командование.

В августе 1904 г. на секретном совещании в Петергофе 2–й эскадре была поставлена задача соединиться в Порт–Артуре с кораблями 1–й и, нанеся поражение главным силам японского флота, завоевать господство на море. Однако вскоре 1–я русская Тихоокеанская эскадра была окончательно обессилена, а 20 декабря 1904 г. после многомесячной осады пал и Порт–Артур. Вместо того чтобы немедленно вернуть 2–ю эскадру из Индийского океана домой, смириться с тем, что война проиграна, и начать переговоры о заключении «мира не унизительного» (первый мирный зондаж через своего посланника в Лондоне Япония предприняла уже в июле 1904 г [19]., а разговоры о гипотетическом посредничестве различных западноевропейских политиков в будущих мирных переговорах японская печать затеяла еще в марте того же года), Николай лично настоял на продолжении похода. Тогда же «Новое время» опубликовало большое письмо адмирала Бирилева, в котором тот доказывал, что «2–я эскадра есть огромная, хорошо сформированная и укомплектованная сила, равная силам японского флота и имеющая все шансы на полный успех в открытом бою» [20]. «Падение Порт–Артура ничего не изменило в неблагоприятную сторону в положении адмирала Рожественского [.] Нет, жребий уже брошен, и надо испить чашу до дна [.] Идти назад — нельзя», — вторил Бирилеву со страниц той же газеты его последователь «Прибой» (Кладо) [21].

Между тем здравомыслящие российские военные и военно–морские деятели понимали, что после падения Порт–Артура эскадра Рожественского теряет шансы на успех — именно об этом в конце декабря 1904 г. в интервью парижской «L’Echo de Paris» говорил вице–адмирал Ф. В. Дубасов. По словам нововременского обозревателя, эта откровенность председателя Морского технического комитета России произвела на европейскую публику «огромное впечатление» [22], даже несмотря на то, что адмирал поспешил заявить, что журналисты его «неправильно поняли». Герой обороны самой крепости генерал Р. И. Кондратенко еще в середине сентября 1904 г. в частном письме начальнику Квантунского укрепрайона генерал–лейтенанту А. М. Стесселю отмечал, что «потеря Артура и находящегося здесь флота» приведет к «безвозвратному проигрышу» всей кампании; «единственный почетный выход из такого положения» Кондратенко видел в скорейшем «заключении теперь, до падения П. Артура, мирных условий, которые, несомненно, можно (до падения Артура) установить не унизительные для народного самолюбия» [23].

Русский император доводам Дубасова и его единомышленников не внял, и Петербург предписал Рожественскому добиваться намеченной в Петергофе цели самостоятельно. Фактически это означало, что его эскадре предстояло разгромить весь японский флот вблизи его берегов — сходу, после многомесячного изнурительного, почти кругосветного плавания, за тысячи миль от своих баз и во враждебном окружении, то есть совершить почти невозможное. Невыполнимость этой задачи хорошо понимал и сам командующий 2–й эскадрой, который, получая телеграммы Морского министерства, приходил в бешенство и сдавленным голосом костил петербургских «предателей» [24].

Но все это было много позже — уже в походе. Теперь же, весной 1904 г., положение Рожественского как командующего, по свидетельству его штабного офицера подполковника (впоследствии генерал- лейтенанта) по адмиралтейству В. А. Штенгера, «было совершенно отличное от обычного положения флагмана. Ему были даны обширные полномочия для изготовления и снабжения эскадры. С этого времени по всем делам эскадры адмирал со всеми учреждениями сносился непосредственно [.] Морской министр, Главный морской штаб и все подведомственные учреждения почти прекращают связь с адмиралом, мало что зная о его планах» [25]. Тем не менее, командующий не мог игнорировать общественное настроение, созданное статьями Кладо, которое принесло вновь созданной эскадре большой вред. Пользуясь им, заинтересованные лица из числа высших флотских чинов навязали Рожественскому включение в состав эскадры старых военных, либо плохо приспособленных под военные коммерческих пароходов, а также покупку у частных компаний тихоходных транспортных судов, некоторые из которых по негодности были им отправлены домой в первые же дни похода. Считалось, что чем больше кораблей и моряков будет послано на Дальний Восток, тем лучше. «Наши мудрецы утверждают, что, перемножив между собою пушки, арбузы, мужиков, фиктивные скорости и т. д., — комментировал сложившуюся ситуацию старший штурман флагманского броненосца эскадры «Князь Суворов», — […] ни получат боевой коэффициент эскадры, не многим уступающий таковому же эскадры адмирала Того. Но это — не более как обман несведущей, сухопутной публики. Обман злостный» [26].

Николай II не сделал ровным счетом ничего, чтобы оградить командующего от посторонних влияний, хотя был единственным, кто не только мог, но был прямо обязан позаботиться об этом. Мало того, он сам до последнего момента колебался в правильности избранного курса и несколько раз то принимал «неизменное решение эскадры на Дальний Восток не посылать», то возвращался к плану, выработанному еще в апреле. Главными его советчиками и экспертами при решении этого вопроса выступали великий князь Александр Михайлович и руководители Морского министерства — вицеадмирал Ф. К. Авелан и великий князь генерал–адмирал Алексей Александрович. Если верить троюродному брату Николая II, этот царский дядюшка управлял флотом «согласно традициям XVIII века», а относительно посылки флота на Дальний Восток сказать ничего не мог, «но имел гражданское мужество в этом признаться» [27]. Последний российский император не был наделен от природы большими дарованиями, но один «талант» имел несомненно — приближать к себе либо бездарностей, либо проходимцев. В итоге к моменту выхода в море 2–я Тихоокеанская эскадра представляла собой не слаженный боевой организм, а скорее плохо управляемую армаду из 37 разномастных судов с многочисленным (около 12 тыс.), но недостаточно обученным и неопытным, либо возрастным экипажем — судовые команды на две трети состояли из новобранцев и мобилизованных запасных. В военном отношении и те, и другие были подготовлены плохо. К тому же «молодые», как правило, боялись предстоящего похода, а многие «старики» и того хуже — были настроены пораженчески. В общем, моральный дух моряков оставлял желать много лучшего. Вести такую эскадру в бой было огромным риском, но чтобы заявить об этом открыто, требовалось большое гражданское мужество, на недостаток которого у Рожественского задним числом нашлось много желающих ему попенять. «Все знают, — с горькой иронией писал адмирал уже после заключения мира с Японией, — что до начала войны я был 10 месяцев начальником штаба, имел время пересоздать флот, перевоспитать офицера, обучить матроса, заготовить обилие средств и запасов, знают, что я ничего этого не сделал, а изменнически повел на убой неученых людей на нестройной эскадре. Будь у меня хоть искра гражданского мужества, я должен был кричать на весь мир: «Берегите эти последние ресурсы флота! Не посылайте их на истребление!..»» [28]. Однако и не посылать подмогу на Дальний Восток было нельзя — отказаться от этого фактически означало признать свое поражение. Между тем пока держался Порт–Артур, шанс переломить ход войны у эскадры все‑таки оставался.

Сразу после своего нового назначения Зиновий Петрович с головой погрузился в работу. Вот как тот же Штенгер описывал обычный рабочий день командующего: «Вставал он в 7 часов утра ив 8 часов уже сидел за бумагами в кабинете; при этом резолюции его […] почти никогда не ограничивались краткой подписью: «справку», «к распоряжению» и т. п., а почти всегда составляли подробное и определенное решение, так редактированное, что можно было его целиком переписывать как ответные бумаги; нередко эти резолюции были очень резки, иногда в них проглядывала ирония, но всегда были определенны. Почерк у адмирала был редко хороший, и все свои заметки и резолюции он всегда писал чернилами и всегда без поправок. Бесчисленное количество […] просителей он принимал обычно утром до 10 час.; с 10 же часов начинались доклады по делам Штаба и шли без перерыва до 1 часа дня. При этом телефон из других министерств действовал беспрерывно, телеграммы в то тревожное время сыпались как из рога изобилия и решения по ним следовали немедленно. Тут же наряду бывали сношения по вопросам, касающимся формирующейся эскадры и разных предложений изобретателей, самых разнообразных и подчас несуразных. Далее наступало время завтрака, но уже в 2 часа адмирала не было дома — он делал многочисленные визиты, участвовал в заседаниях и пр. В 4 часа он снова был дома, где его уже ждала полная приемная народу. Тут были и заводчики, и всякие иностранцы, и чины флота и Штаба, и опять это колесо вертелось до 7 часов вечера, когда адмирал обедал. В 8 часов обычно я снова бывал у него с последними бумагами и телеграммами и уходил не раньше 11 часов, притом нагруженный бесконечными приказаниями, экстренными поручениями и пр., и пр. — адмирал продолжал один работать и ежедневно около 2 часов ночи предупреждал меня по телефону, что посылает мне еще партию бумаг, давая по некоторым указания. Тут кончался его рабочий день» [29].

Одной из важнейших задач, требовавшей скорейшего решения, было обеспечить безопасность плавания 2–й Тихоокеанской эскадры на большей части ее долгого, в 18 тыс. миль, пути на Дальний Восток. К началу лета 1904 г. под личным руководством Рожественского особо доверенные офицеры из его ближайшего окружения разработали три варианта маршрутаэскадры [30]. Однако в августе император утвердил смешанный вариант, согласно которому часть кораблей должна была идти через Средиземное море, Суэцкий канал и Красное море, а новые боевые суда с глубокой осадкой — двигаться вокруг западного побережья и южной оконечности Африки. Соединение эскадры предполагалось на Мадагаскаре. Все варианты разрабатывались в глубокой тайне, но даже беглого взгляда на карту было достаточно, чтобы определить наиболее уязвимые с точки зрения безопасности места. Для балтийской части эскадры ими были балтийские проливы (Большой и Малый Бельты, Эресунн (Зунд) и Каттегат), а для черноморской — Босфор и Дарданеллы, а также Суэцкий канал и Красное море. Естественно, что в дальнейшем именно в эти районы были направлены российские контрразведчики. Поскольку главную ударную силу 2–й эскадры составляли новые эскадренные броненосцы, базировавшиеся на Балтике [31], с самого начала особое внимание было обращено на скандинавские страны, мимо которых им предстояло пройти.

Впервые сведения о том, что купленные в Англии миноносцы Япония направляет в Швецию для действий против русского Балтийского флота, поступили в Департамент полиции МВД в апреле 1904 г. [32] Кроме того, серьезные подозрения в Петербурге вызывало необычайное штатное многолюдье японской миссии в Стокгольме и особенно — частые визиты здешнего японского военно–морского атташе в различные шведские и датские порты. Выяснение обстоятельств дела директор Департамента полиции А. А. Лопухин поручил И. Ф. Манасевичу–Мануйлову, однако что‑либо конкретное тому разузнать не удалось.

Тогда же, в апреле, Главный морской штаб заинтересовался слухами о том, что на шведских верфях по заказу Японии строятся миноносцы. Для проверки слуха в Стокгольм был направлен военноморской атташе в Германии капитан 2–го ранга князь А. А. Долгоруков, близко знакомый с дальневосточными делами по прежней службе — до своего назначения в Западную Европу он служил старшим флаг–офицером начальника штаба эскадры Тихого океана и в этом качестве в 1900–1901 гг. участвовал в подавлении «боксерского» восстания в Китае. Поскольку источником информации из Стокгольма на этот раз выступил тамошний российский посол тайный советник Е. К. Бюцов, за «подробными указаниями» Долгорукову было предписано обратиться именно к нему [33]. Однако на месте эти слухи не подтвердились, и уже через неделю Долгоруков вернулся в Берлин. Когда в конце 1904 г. было установлено, что на шведских предприятиях японские военные заказы все‑таки были размещены (например, на заводе «Бофорс» для Японии производились бронебойные 12–дюймовые артиллерийские снаряды), выяснением подробностей первоначально занялись военный агент в Скандинавии полковник А. М. Алексеев и генеральный консул в Стокгольме В. А. Березников, но уже в январе 1905 г. вся их агентура по «бофорскому делу» былапередана чиновнику Департамента полиции А. М. Гартингу [34].

С конца мая — начала июня 1904 г. тревожные сообщения из‑за рубежа относительно намерений японцев хлынули в Главный морской штаб потоком. Многочисленные, разные, никак не связанные между собой и порой весьма неожиданные источники были единодушны в том, что Япония готовит серию диверсий, призванных затруднить формирование 2–й Тихоокеанской эскадры и ее предстоящий поход на Дальний Восток. Об этом в полевой штаб наместника на Дальнем Востоке и в Петербург доносили военные и военно–морские агенты из Китая (генерал–майор К. Н. Дессино [35]), Франции (полковник В. П. Лазарев), Дании и Швеции (полковник А. М. Алексеев), Великобритании (капитан 1го ранга И. Ф. Бострем), телеграфировали из Шанхая бывший посланник в Корее А. И. Павлов и чиновник Министерства финансов Л. Ф. Давыдов, российские консулы в Кардиффе, Ньюкастле, Гонконге, Сингапуре, Джедде, чиновники МИДа и дипломатические агенты в Турции, Египте и в других странах. Угроза, нависшая над эскадрой, вполне подтверждалась сообщениями о тайной переброске японцами отрядов своих военных моряков через английские колонии в районы Средиземного, Черного и Балтийского морей, о закупках ими военных судов, радиостанций и другого специального оборудования для действий против 2–й эскадры на севере Европы, а также в Красном море и Индийском океане. В донесениях приводились воинские звания, специальности и даже имена японских моряков, едущих в Европу, Малую Азию и на север Африки, маршруты их движения, говорилось о вероятном построении, экипировке, вооружении и методах действия японских кораблей на пути следования эскадры Рожественского.

«Японские офицеры: командир миноносца Миоши, лейтенант Ватанабэ, минный офицер Уесуги и два водолазных офицера [36], — телеграфировал из Гонконга консул К. Ф. Бологовский, — выехали [в] пятницу [21 мая 1904 г.] отсюда [на] английском пароходе «Роза Исса» в Аден, имея с собою 11 ящиков […] В каждом ящике по две мины, каждая весом 25 фунтов [37] […] На прошлой неделе [на] английском пароходе здесь проехали семь японских офицеров: четыре минных, три водолазных, направляясь [в] Лондон, затем [в] Христианию, а оттуда [в] Финский залив» [38].

24 мая бывший посланник в Сеуле камергер (а в молодости морской офицер) А. И. Павлов сообщал из Шанхая: «По секретным сведениям генерала Дессино, японцы, независимо известных уже отправок в различные порты своих минных и водолазных офицеров, уже начали скупать и фрахтовать быстроходные иностранные коммерческие пароходы, которые они намерены снабдить беспроволочным телеграфом и ко времени выступления Балтийской эскадры держать под нейтральным флагом в море в тех местах, где, по предположениям японцев, эскадра будет проходить в сравнительно близком от берега расстоянии. В каждом таком месте предположено держать в крейсерстве несколько пароходов [.] для осведомления японского правительства о точном времени прохода эскадры через данный пункт. Весьма вероятно, что на этих же пароходах будут иметься бросательные мины» [39]. Такие действия японцев в западноевропейских водах казались тем вероятнее, что тогда же, в мае 1904 г., их быстроходные коммерческие паровые суда, оборудованные радиосвязью («беспроволочным телеграфом») и под английским флагом курсировали вокруг российских дальневосточных портов, производя разведку местности и собирая сведения о русском флоте [40].

Полковник Лазарев, ссылаясь на сведения знакомого датского офицера, сообщал из Парижа, что из Лондона в Копенгаген выехали два японца с намерением «совершить покушение» на Балтийскую эскадру. Независимо от Лазарева, полковник Алексеев, работавший в Скандинавии, писал, что, по его агентурным данным, такое «покушение» должно состояться в море, «между Норвегией и Англией» с применением минного аппарата, недавно изобретенного японским капитаном Ода — с его помощью можно было как «бросать» мины с борта судна, так и пускать торпеды с берега [41]. Суть изобретения Ода, пояснял консул Болотовский из Гонконга, состояла в том, что торпеды могли управляться «с береговой станции принципом воздушного телеграфа» и «безошибочно» попадать в движущуюся цель (он лично наблюдал секретные испытания прибора Ода) [42]. Речь, таким образом, шла о торпеде с дистанционным управлением. О готовящейся японцами торпедной («минной») атаке на суда 2–й эскадры Главный морской штаб информировал из Китая и лейтенант флота Головизнин.

В том же мае 1904 г. российский вице–консул в британском Кардиффе Фуругельм со слов капитана парохода «Kalfond» донес о попытке некоего японца, «говорящего на нескольких европейских языках, по–видимому, офицера», под видом простого матроса попасть в Кронштадт, куда отплывал этот норвежский угольщик (норвежский капитан отказался брать японца на борт) [43]. Попытки японцев проникнуть в российские военные порты для проведения диверсий немного раньше получили подтверждение и на другом конце Европы — в Мадриде. Изабелла II, 74–летняя испанская вдовствующая королева–мать, в присутствии сына, Альфонсо XIII, просила российского посла тайного советника Д. Е. Шевича передать Николаю II, что, по сведениям ее источника, «в достоверности коего ее величеству не раз приходилось убеждаться», «в Кронштадтском порте есть подкупленные японцами изменники, коим поручено разрушить пожаром и взрывами находящиеся в порте военные сооружения и боевые суда» [44].

В начале июля 1904 г. Дессино и Головизнин порознь телеграфировали из Китая о планах японцев послать в Красное море для «перехвата наших добровольцев» (т. е. транспортных судов Добровольного флота) крейсера в сопровождении двух пароходов с углем, а несколько недель спустя консул в Джедде и агент в Александрии почти одновременно и также независимо друг от друга сообщили, что в Красное море действительно «пришел японский бронированный крейсер с двумя другими судами» [45].

Все эти и множество других аналогичных сообщений поступали в Главный морской штаб непосредственно либо через МИД и военное ведомство, но так или иначе ложились на стол адмирала Рожественского. Летом 1904 г. офицеры Главного морского штаба собрали эти депеши в особую сверхсекретную папку, которую назвали «Собранием копий донесений относительно намерений японцев». В деталях полученные предостережения могли не совпадать, а некоторые при последующей проверке вообще оказались ложными. Еще больше ситуацию запутывало то, что в конце 1903 — начале 1904 гг. Япония направила в Западную Европу несколько групп своих морских офицеров для комплектования экипажей купленных там ею военных судов для их последующей переправки на Дальний Восток. Однако в целом угроза, нависшая над 2–й эскадрой, выглядела вполне реальной, и в этом отношении вырисовывалась убедительная и тревожная картина, игнорировать которую было бы преступлением.

Угроза, нависшая над 2–й эскадрой (особенно над ее балтийской частью), выглядела настолько серьезной, что в августе — сентябре 1904 г. Морское министерство прорабатывало план создания вспомогательной «охранной» эскадры в 39 вымпелов (1 эскадренный броненосец, 3 броненосца береговой обороны, 9 крейсеров разных классов и т. д.) для сопровождения кораблей Рожественского из Кронштадта в либавский «порт Александра III». По мысли инициатора замысла, главного командира Балтийского флота вице–адмирала А. А. Бирилева, эскортируя охраняемый отряд спереди и с боков, охранная эскадра должна была «принять на себя покушение, если бы таковое состоялось». Стоимость всего этого предприятия Бирилев оценил в астрономическую сумму в 1 млн рублей. Морской министр доложил план Николаю II, и император его одобрил. Однако в середине сентября 1904 г. генерал- адмирал великий князь Алексей Александрович из соображений экономии приказал ограничить задачу вспомогательной эскадры охраной броненосцев Рожественского в Либавском порту при одновременном уменьшении отряда Бирилева до семи вымпелов [46].

С осени 1904 г. предостережения русских военных и гражданских дипломатов стали получать подтверждение и из японских источников. Через подкупленного канцелярского служащего японского посольства в Гааге петербургский Департамент полиции получил черновики и копии нескольких секретных депеш, которые тамошний японский посланник Митцухаси во второй половине сентября 1904 г., т. е. накануне выходаэскадры Рожественского в море, направил своему министру иностранных дел Комура Дзютаро, японскому военно–морскому атташе во Франции Хисаматцу и посланнику в Бельгии Сенжитцу. «Прошу употребить все способы, — писал Митцухаси в Париж, — которые могли бы воспрепятствовать ходу эскадры. Всевозможные препятствия должны быть поставлены на пути, несмотря на риск жизнью наших служащих. Не обращая внимания ни на какую цену, средство может и должно быть доставлено и ничто я не считаю слишком дорогим. […] С эскадрой идут несколько меньших судов с необходимыми припасами, которые также должны быть уничтожены, но главное внимание должно сосредоточить на эскадре. Там, я уверен, 6 броненосцев, коим и должны быть поставлены главные препятствия. Обдумайте способ постановки мин на пути, причем это нужно сделать с возможной конспиративностью» [47].

«Мы имеем людей, — неделей раньше извещал Митцухаси Токио, — расположенных в разных местах, которые должны нам сообщать о всех движениях и по возможности препятствовать им. В официальных кругах говорят, что эскадра, которая должна идти на выручку, выйдет в море в этом месяце; поэтому мы приняли все меры, чтобы помешать этому. Конечно, Ваше превосходительство понимаете, что мы должны быть очень осторожны, чтобы не возбудить подозрений неприятеля и других наций» [48]. «Есть слух, — писал Митцухаси в тот же день своему коллеге в Брюссель, — что 29 судов будут сопровождать флот, чтобы снабжать его углем и продовольствием; конечно, мы будем следить за ними ..] Есть большое сомнение, что плавание пройдет гладко, и мы надеемся, что недостатка в препятствиях не будет» [49].

В похожем смысле о перспективах эскадры Рожественского отзывались и в японском генеральном консульстве в Шанхае. В середине ноября 1904 г. Павлов со ссылкой на своего секретного осведомителя в этом консульстве телеграфировал в МИД: «Японское правительство особенно опасается, что наша 2–я Тихоокеанская эскадра могла бы атаковать Формозу и Пескадорские острова, воспользоваться этими пунктами как базой для дальнейших операций. Японское правительство будто бы еще не теряет надежду, что благодаря принятым секретным мерам нашему флоту вовсе не удастся дойти до Формозы» [50]. Чуть раньше, в конце октября, Павлов получил такого же рода сведения и непосредственно из Японии. Самый осведомленный из всех российских тайных агентов, работавших там, ссылаясь на секретные японские источники, «положительно подтверждал факт отправки за последние месяцы в Европу, в Красное море и на мыс Доброй Надежды весьма большого числа морских офицеров и нижних чинов с расчетом предпринять ряд тайных нападений на нашу эскадру» [51]. Этим тайным осведомителем Павлова был француз Жан Бале (Jean С. Balet), корреспондент парижских газет «L’Illustration» и «Figaro».

Такой сценарий похода эскадры Рожественского рассматривали как вероятный и западноевропейские наблюдатели. 13 октября 1904 г. нового стиля, т. е. за день до выхода русской эскадры в море, германский посол в Великобритании П. Меттерних телеграфировал в Берлин: «Из достоверных источников мне было сообщено, что в случае выхода русского Балтийского флота в Зунде или Каттегате будут поставлены японскими агентами мины» [52]. Как водится, не обошлось и без слухов, которые постепенно обрастали фантастичными подробностями. Летом 1904 г. в морских кругах Западной Европы упорно ходили разговоры о каком‑то враждебном России «акте, задуманном англичанами». Офицеры австрийской канонерской лодки «Таурус», которая прибыла в Севастополь из Стамбула в конце июня, рассказывали, что англичане‑де «готовят в Ла- Манше личный состав подводных лодок, обучая японцев управлению этими лодками. К моменту выхода русской эскадры из Кронштадта весь личный состав лодок, действующих в Ла–Манше, должен состоять уже из одних японцев, а самые лодки должны быть уступлены японскому правительству» [53]. На поверку все это оказалось вымыслом.

К слову сказать, призрак подводных лодок преследовал военных моряков обеих конфликтующих сторон на протяжении всей войны. Как японские, так и многие русские военно–морские специалисты были убеждены, что, например, броненосцы «Петропавловск» и «Хацуза» не подорвались на минах, как было в действительности, а стали жертвами нападения субмарин противника. Весной 1904 г. в печати появились многочисленные сообщения о «блестящих результатах», которые дали опыты в Порт–Артуре с русскими подводными лодками, якобы совершенно «готовыми для активных целей» [54]. Напуганная этими сообщениями, японская пресса вспомнила, что в 1899 г. на международной конференции мира в Гааге официальные представители России заявили о «несовместимости использования субмарин с принципами, принятыми среди цивилизованных наций» и «предложили запретить не только их использование, но и постройку» (материалы на этот счет публиковались в повременной печати под рубрикой «Коварство московитов» [55]).

Поскольку японцы, также, кстати, подписавшие Гаагские международные конвенции, сами активно, хотя и тайно, начали строить свой подводный флот, возможно, в большей степени это была упреждающая пропагандистская акция. От русской разведки не укрылись факты покупок ими подводных лодок в Америке; ей также удалось проследить пути доставки этих судов на Дальний Восток, установить места их сборки в самой Японии (они перевозились в разобранном виде), выяснить их вооружение и технические характеристики, ход испытаний и многие другие подробности (заводы- изготовители, фирмы–перевозчики, обслуживающий персонал и т. д.) [56]. В России опасения относительно японского подводного флота несколько утихли только в марте 1905 г., когда тот же француз Бале, который имел надежные источники информации в японских военноморских кругах, сообщил, что опыты японцев с подводными лодками «не привели к удовлетворительным результатам и ни одна из этих лодок не готова к действию» [57]. В общем, ни у России, ни у Японии боевого применения тогдашние тихоходные, маленькие, слабо вооруженные и вообще весьма технически несовершенные субмарины так и не нашли.

Еще во второй половине 1904 г. в Петербург стали приходить сообщения, из которых следовало, будто Япония готовит какие‑то крупномасштабные акции и в других местах, мимо которых могла проследовать русская эскадра — например, на африканском побережье. В конце июля 1904 г. японский посланник в Гааге писал: «Нам сообщают, что в Трансваале заметно брожение. Если таковое не будет успокоено, то мы не можем рассчитывать на помощь буров» [58]. В августе 1904 г. российский консул в Гонконге Бологовский сумел добыть и представить фотографию одного из японских минных офицеров (поручика Стурамотца), тайно переброшенного в Южную Африку через Гонконг [59]. В январе 1905 г., ссылаясь на сведения французского Министерства колоний, директор Департамента полиции Лопухин сообщил адмиралу Вирениусу, что «в водах Мозамбика замечены японские миноноски, а также замечено присутствие многих японских агентов, стремящихся поднять восстание на Мадагаскаре против Франции» [60]. Этим сообщениям, однако, в Петербурге не придали серьезного значения, да и стратегия контрразведывательных операций к тому времени в значительной степени была уже выработана. Их главными направлениями стали охрана эскадры Рожественского в местах основного базирования, а также в наиболее уязвимых пунктах на пути следования — в балтийских и черноморских проливах, в Суэцком канале, Красном море, а затем и в Батавии, как тогда именовали голландскую Индонезию.

Еще в феврале–марте 1904 г. Морское министерство разработало программу мероприятий по охране российских военных и коммерческих портов в Черном и Балтийском морях. 23–27 февраля в Главном морском штабе под председательством Рожественского состоялись специальные совещания по этому поводу с командирами Балтийских портов — «порта императора Александра III» (в Либаве), Свеаборга, Кронштадта, Ревеля, начальниками коммерческих портов в Ревеле, Риге, Петербурге, Виндаве и др. [61] В конце апреля — начале мая 1904 г. Департамент полиции «в помощь адмиралу Рожественскому» учредил в Петербурге небольшой филерский отряд для наблюдения за иностранными военно–морскими атташе, который в июле вошел в состав Отделения по розыску о международном шпионстве, созданного тем же Департаментом во главе с титулярным советником И. Ф. Манасевичем–Мануйловым.

25 мая 1904 г. Рожественский писал своему помощнику по Главному морскому штабу контрадмиралу А. А. Вирениусу: «По поводу сообщений Павлова и Десино следует, мне кажется, принять серьезные меры.

1). Прежде всего предупредить наши суда в Средиземном море, чтоб не зевали и держали себя везде [.] на военном положении, не упуская сторожевой службы, заряжения орудий на ночь и должной бдительности как ночью, так и днем.

2). Сообщить Чухнину и Бирилеву, что настало время принимать соответствующие меры во всех портах Черного и Балтийского морей и повышать постепенно настороженность по мере приближения отхода эскадры». Далее адмирал предлагал «разбудить» российские консульства и посольства, а главное — обратиться в Департамент полиции, «чтобы на счет Морского министерства командировал тайных агентов [.] для исследования шведских и норвежских шхер и мелких портов, а также местности по Бельтам и Зунду» [62].

Эта программа Рожественского в Морском министерстве была принята, и именно оно выступило инициатором всех перечисленных мероприятий, взяв на себя и их финансирование. В начале июня 1904 г. соответствующие указания из Петербурга получили главный командир Балтийского флота и начальник морской обороны Балтийского побережья вице–адмирал А. А. Бирилев [63] и его коллега на Черном море вице–адмирал Г. П. Чухнин. В результате порты были надежно защищены и каких‑либо серьезных инцидентов с участием иностранных диверсантов за все время войны там не произошло. Это подтвердила и негласная проверка охраны главной базы Черноморского флота, предпринятая в июле 1904 г. жандармским подполковником В. В. Тржецяком. «В Севастополе моряки приняли достаточные меры предосторожности, — докладывал он в Департамент полиции, — подосланные мною люди в район порта проникнуть не могли, причем их чуть не побили» [64]. О том, что военные корабли в Николаеве и Севастополе тщательно охраняются днем и ночью, сообщала и зарубежная печать [65].

В середине июня 1904 г. Главный морской штаб отправил в МИД своего офицера — «будить» российских дипломатов. Состоявшаяся беседа представителя флота с вице–директором I‑ro (бывшего Азиатского) департамента Министерства лишь подтвердила, что у внешнеполитического ведомства решительно нет ни людей, ни кредитов для организации проектируемой охранно–наблюдательной службы, где бы то ни было, почему, по мнению руководства МИДа, «такая желательная Морскому министерству организация могла бы быть осуществлена лишь при участии МВД». Со своей стороны, в здании у Певческого моста (МИДе) ограничились твердым обещанием направить в Египет М. М. Геденштрома для слежки «за прибывающими японцами и их дальнейшими действиями». В помощь этому своему бывшему консулу в японском Хакодатэ МИД отряжал некоего сына владивостокского торговца, отлично, как и Геденштром, знавшего японский язык и имевшего «большую опытность в сношениях с японцами» [66]. Но обещанного МИДом было явно недостаточно.

Инертность внешнеполитического ведомства переломило «высочайшее» указание «принять быстрые и энергичные меры» для организации сети тайных наблюдательных агентов в Швеции, Дании, Турции и Египте [67]. В первых числах июля министр граф В. Н. Ламздорф приказал российскому послу в Берлине информировать правительство Германии «о возможном прибытии в один из германских портов партии японцев для подготовления покушения на суда [.] 2–й эскадры», выразив при этом уверенность, что Германия не допустит подобного на своей территории [68]. Одновременно, по указаниям МИДа, российскими миссиями в Египте и Турции было организовано секретное наблюдение за появлением японских судов в Адене и Порт–Саиде. Послам в Копенгагене и Стокгольме, генеральному консулу в Лондоне и консулам на Востоке граф Ламздорф предписал бдительно следить за передвижениями японских офицеров [69].

Особое значение адмирал Рожественский придавал обеспечению безопасности своей эскадры в датских водах. 5 июля он приказал своему помощнику просить морского министра, чтобы тот официально благодарил посла в Копенгагене А. П. Извольского «за необыкновенно внимательное отношение к нашим нуждам и просил его помощи в организации наблюдения через консулов и консульских агентов и сверх испрошенного уже участия датской полиции в наблюдении за водами и берегами Бельта, установить также надзор в Копенгагене и в Скагерраке». Этим же письмом адмирал предлагал принять предложение датской спасательной компании «Свитцер» («чтоб расставила свои пароходы для стаскивания с мели и вообще для подания помощи») и немедленно удалить японского генерального консула из Дании «месяца на три» [70].

В начале июля Рожественский обратился со специальным, совершенно секретным письмом к капитану 1–го ранга О. Л. Радлову, командиру отряда транспортных судов 2–й эскадры, которые базировались в Черном море, и потому на соединение с основными силами эскадры должны были идти через Босфор и Дарданеллы. «Все поступающие известия, — предостерегал адмирал, — дают возможность предположить, что со стороны Японии будут использованы самые разнообразные средства для нанесения вреда судам нашей эскадры, и особенно транспортам, на которые напасть можно сравнительно безнаказанно при следовании чрез Проливы в Средиземное море. Надо полагать, что транспорты могут подвергнуться нападению со стороны коммерческих пароходов под нейтральным флагом, вооруженных главным образом минами».

Далее адмирал формулировал конкретные рекомендации, которые следовало неуклонно выполнять:

«1). По выходе из русских портов, при встрече даже в Черном море с коммерческими судами, хотя бы и под нейтральным флагом, усиливать бдительность и тщательно следить за маневрированием их, дабы избежать преднамеренного столкновения [71];

2). При встрече в море с судами, имеющими вид яхт или кажущиеся более быстроходными, чем обычно встречающиеся суда, посылать вперед конвоирующий миноносец и требовать, чтобы встречное судно отклонялось для расхождения с отрядом вне сферы минного выстрела;

3). Следуя Босфором и Дарданеллами, и в особенности Суэцким каналом, помимо напряженного внимания к действиям встречных и попутно идущих судов, хотя бы и под нейтральным флагом […], иметь всегда на постах малые партии нижних чинов […], вооруженных ружьями с боевыми патронами в сумках. Посты эти, однако, должны быть скрыты извне» и т. д. [72]

Понимая недостаток сил своей армады в сравнении с соединенным японским флотом, Рожественский настойчиво добивался включения в состав 2–й эскадры хотя бы двух–трех боевых судов Черноморского флота, но натолкнулся на упорное сопротивление МИДа. В неизбежном в этой связи изменении режима черноморских проливов в здании у Певческого моста усматривали серьезнейшую опасность для международного положения России не только на Ближнем Востоке, ной в Европе в целом.

«Можно быть уверенным в том, что выход части нашего Черноморского флота чрез проливы поведет к самым опасным для России осложнениям, вызвав со стороны некоторых держав, например, Англии, такие действия, которые неминуемо привели бы к новой войне, — предостерегал императора граф Ламздорф. — [.] Мера эта, открыв доступ иностранным судам в Черное море, в корне подорвала бы преимущественное политическое положение, которое ныне занимает Россия на Ближнем Востоке, и заставила бы ее навсегда отказаться от осуществления своей исторической задачи на берегах Босфора». Николай согласился с доводами руководителя своего внешнеполитического ведомства, собственноручно начертав на его записке: «Этот вопрос не предполагается подымать» [73].

В начале июля 1904 г. российский генеральный консул в Стокгольме В. А. Березников по поручению посла совершил объезд основных портов западного побережья Швеции и заручился обещанием здешних российских вице–консулов (все они были шведскими подданными) немедленно сообщать о прибытии в их район любого японца. Как показали последующие события, эта поездка Березникова явилась хорошим подспорьем для заведующего Берлинской агентурой Департамента полиции А. М. Гартинга, который вскоре был направлен в Скандинавию со специальной миссией. Однако и посол Бюцов, и сам Березников, и другие российские дипломаты, выполнявшие в это время аналогичные поручения своего министерства, не скрывали, что сведения, полученные от вице–консулов, не могут претендовать на абсолютную точность и полноту и имеют лишь вспомогательное значение. Для вербовки за рубежом секретной агентуры Бюцов советовал использовать чиновников российского МВД, а посол во Франции А. И. Нелидов через военно–морского атташе лейтенанта флота Г. А. Епанчина прямо рекомендовал «поручить все дело бывшему начальнику русской политической полиции в Париже Рачковскому», который «имеет большой опыт и способен дать делу серьезную организацию» [74].

К такой схеме организации закордонной агентурной работы подталкивало и почти полное отсутствие в распоряжении Главного морского штаба офицеров, способных обеспечить охрану эскадры в западноевропейских водах. «Своих немногочисленных агентов из бывших офицеров, — свидетельствует Штенгер, — [штабу] с трудом удалось подыскать, и их послали в более отдаленные пункты — как, например, в Красное море» [75]. Вероятно, именно это обстоятельство и навело Рожественского на мысль обратиться за содействием в Департамент полиции, по договоренности с которым с августа 1904 г. морское ведомство взяло на себя финансирование не только зарубежных российских резидентур, созданных по его прямому требованию, но и деятельность других тайных информаторов, завербованных чиновниками Департамента в западноевропейских посольствах Японии.

Глава II. Миссия коллежского советника А. М. Гартинга. Выход эскадры в поход

Советы дипломатов и пожелания военных моряков были встречены с пониманием, и дальнейшие шаги по линии МИДа, Военного и Морского министерств стали мероприятиями, так сказать, второго плана. Основная нагрузка по организации охраны 2–й Тихоокеанской эскадры в западной и южной Европе в итоге оказалась возложена на тайную политическую полицию. На эти цели российский полицейский департамент разновременно получил от Морского ведомства 384 тыс. рублей из общего полумиллионного кредита, выделенного казной на охрану эскадры Рожественского. В июне–июле 1904 г. за рубеж Департамент полиции командировал коллежского советника А. М. Гартинга и подполковника Отдельного корпусажандармов В. В. Тржецяка, каждому из которых предстояло создать агентурную сеть для предотвращения ожидавшихся диверсий японцев, соответственно, на севере Европы и в районе черноморских проливов. Позднее, в середине октября 1904 г., секретное задание получил и другой полицейский чиновник — титулярный советник И. Ф. Манасевич–Мануйлов. На средства военно–морского ведомства он был направлен в Париж.

В отличие от большинства своих коллег во внешнеполитическом и военном министерствах, имевших официальный статус и пользовавшихся дипломатической неприкосновенностью, чиновники Департамента полиции находились за рубежом на полу- или нелегальном положении, были снабжены подложными документами и свои донесения подписывали псевдонимами: Гартинг именовался англичанином Арнольдом, а Тржецяк — служащим российского Добровольного флота А. К. Цитовским. В своей переписке они пользовались либо русским «губернаторским» ключом, либо французским цифровым шифром. Мануйлов также свои донесения шифровал, но подписывал настоящим именем («Ivan»). Степень их «легальности» во многом зависела от характера взаимоотношений правительства данной страны с Россией, однако и в случае, когда эти взаимоотношения были вполне дружественными, они не могли действовать открыто во избежание международного скандала. Во всяком случае, продуктивная деятельность российских контрразведчиков часто была бы невозможна без неофициальной помощи со стороны высших должностных лиц ряда государств (в первую очередь, Франции и Дании) и без содействия российских штатских и военных дипломатов, с которыми у них, как правило, с самого начала складывались тесные деловые контакты.

Методы добывания информации, использовавшиеся ими, также могли быть не в ладах с законом.

Помимо традиционного и неизбежного наружного наблюдения, если того требовали обстоятельства, практиковался подкуп должностных лиц и прислуги, подслушивание, перлюстрация частной и служебной корреспонденции, тайное копирование, а иногда и кража наиболее важных документов. В этом смысле российские контрразведчики были вполне солидарны со своими японскими коллегами — и те, и другие полагали, что в условиях войны «все средства допустимы», как заметил в одном из своих донесений Тржецяк [76]. Выбор именно этих чиновников для столь ответственной и деликатной миссии объяснялся не только их профессиональными качествами, но и опытом работы в подведомственном регионе: Гартинг к тому времени уже в течение ряда лет заведовал агентурой Департамента полиции в Германии, а Тржецяк до

1903 г. в том же качестве работал на Балканах. Очевидно, что перед назначением кандидатуры всех троих были согласованы с адмиралом Рожественским и им одобрены.

А. М. Гартинг родился в 1861 г. в г. Пинске Минской губернии и в течение первых 33–х лет своей жизни именовался потомственным почетным гражданином Авраамом–Аароном Мойшевичем Геккельманом. Как и некоторые другие крупные деятели российского тайного политического сыска, свою полицейскую карьеру он начал в качестве секретного сотрудника Петербургского охранного отделения и Департамента полиции — им он «освещал» деятельность столичных и эмигрантских народовольческих кружков, в которых был известен под именем Ландезен. Затем Геккельман перешел в ведение заведующего Заграничной агентурой П. И. Рачковского, по указанию и на средства которого в 1890 г. с провокационной целью создал в Париже бомбовую мастерскую (за что французским судом был заочно приговорен к пяти годам тюрьмы). С тех пор он считался учеником Рачковского, который всецело ему доверял и неизменно покровительствовал. В 1894 г. император разрешил Геккельману, принявшему православие (крестным отцом стал тот же Рачковский), впредь именоваться Аркадием Михайловичем Гартингом, которого в 1895 г. Франция наградила орденом Почетного легиона. Во второй половине 1890–х гг. «Аркаше», как его по–свойски называли в Департаменте полиции, доверяли уже настолько, что поручали охрану членов царствующего дома, включая самого Николая II и императрицу Александру Федоровну, во время их пребывания за границей.

В 1901 г. по протекции Рачковского 40–летний Гартинг получает, наконец, самостоятельный пост — встает во главе созданной по инициативе того же Рачковского Берлинской агентуры Департамента полиции. Вершиной его полицейской карьеры стало заведование Заграничной агентурой Департамента, которое продолжалось с 1905 по 1909 г. и прекратилось при скандальных обстоятельствах. Известный разоблачитель провокаторов, революционер–эмигрант В. Л. Бурцев установил, что Гартинг и создатель той самой, 1890–го года, парижской бомбовой лаборатории — одно лицо, и «Аркаше», к тому времени уже достигшему генеральских чинов (что для еврея было большой редкостью), пришлось бросить все и срочно «эвакуироваться» в Петербург. Через год он вышел в отставку, живал попеременно то в Петербурге, то за границей, где и осел окончательно после прихода к власти большевиков.

Район, в 1904 г. порученный наблюдению Гартинга, обнимал Балтийское и часть Северного морей и включал территориальные воды и прибрежную полосу четырех государств: Дании, Швеции, Норвегии и Германии, причем обеспечивать безопасность эскадры ему предстояло как с суши, так и с моря. Категорическое предписание министра графа Ламздорфа оказывать Гартингу «полное содействие» на всякий случай получили и российские консулы в Лондоне, Гулле, Ливерпуле и Кардиффе [77]. В июне 1904 г. Гартинг явился в Главный морской штаб с проектом организации охраны эскадры, но встретил там довольно прохладный прием. «При первом знакомстве с Гартингом, — вспоминал Василий Штенгер, — он произвел на меня крайне отрицательное впечатление. Я определенно заявил сослуживцам, что этот чиновник в вицмундире не внушает доверия [.] Апломб у Гартинга был очень большой, говорил он очень много и развивал всякие планы, как он поведет охрану» [78]. Несмотря наэто, проект Гартинга был принят. «При обсуждении в Главном морском штабе вопроса расходов, необходимых для организации вверенной мне охраны, — докладывал он, — полагалось, что охранная служба потребует около 30 человек и понадобится 2–3 парохода для крейсирования в Бельте, причем имелось в виду, что организация должна будет функционировать не более 3–х месяцев и расход был высчитан в 150 000 руб., каковая сумма была ассигнована Морским министерством» [79]. Более подробных инструкций Гартинг не получил («мне были преподаны указания лишь в общих чертах», — напишет он впоследствии) — все детали ему предстояло выяснить на месте и действовать в соответствии с обстановкой. В начале июля 1904 г. Гартинг приехал в Копенгаген, устроил свой штаб в отеле «Феникс», развил бурную деятельность и вскоре намного превзошел намеченные в Петербурге масштабы своей организации. С помощью российских консулов и вице–консулов в приморских городах он создал свыше 80 «сторожевых», или «наблюдательных» пунктов, в которых на него негласно работало до 100 человек местных жителей (вместо 30 «запланированных») — рыбаков, полицейских, смотрителей маяков, пограничных стражников и т. д. Гартинг установил тесные связи с рядом шведских и датских пароходных и страховых обществ, 9 судов которых (вместо «2—3–х») были им зафрахтованы, чтобы с середины августа до середины октября 1904 г. крейсировать в датских и шведско–норвежских водах. Прежде чем фрахтовать то или иное судно, Гартинг посылал его подробное описание и фотографию в Главный морской штаб, который и принимал окончательное решение о возможности его использования. Вообще по всем специальным морским вопросам Гартинг консультировался с Главным морским штабом, фактический глава которого, адмирал Вирениус, направлял ему свои ответные депеши от имени Лопухина (конечно, с ведома последнего и по договоренности с ним) [80].

В момент прохождения основных сил 2–й эскадры число пароходов было увеличено до 12, и Гартинг получил возможность непрерывно наблюдать в «своем» районе движение ее судов. Существенно облегчала его задачу поддержка, которой ему с помощью сотрудников российского посольства удалось заручиться в ряде датских министерств. В результате чиновники морского ведомства этой страны информировали Гартинга о подозрительных судах, замеченных в море с датских маяков, полицейские власти получили указание Министерства юстиции содействовать российскому агенту, а МИД и Министерство финансов, по его просьбе, потребовали от таможни особо бдительно досматривать прибывающие из‑за рубежа грузы и изымать взрывчатые вещества — напомним, что возможность минирования японцами балтийских проливов рассматривалась тогда как наиболее вероятная. Специально для провода эскадры Рожественского через балтийские проливы правительство Дании выделило 20 коронных лоцманов [81].

Одновременно с Гартингом и его агентурой в интересах охраны эскадры работали и сотрудники российских дипломатических миссий в Скандинавии. «Считаю долгом довести до сведения Вашего сиятельства, — писал в середине августа 1904 г. графу Ламздорфу российский посланник в Дании А. П. Извольский, — о разговоре, который я имел со здешним морским министром касательно предупреждения попыток со стороны японцев нанести вред нашей эскадре при предстоящем проходе ее из Балтийского в Немецкое море. Вице–адмирал Иёнке сказал мне, что, со своей стороны, им принят целый ряд мер для самого тщательного наблюдения за всем, что происходит в датских портах и водах: инструкции в этом смысле даны командирам всех датских военных судов, коронным лоцманам, чинам правительственной рыбной инспекции и служащим на маяках. О каждом подозрительном судне или другом явлении предписано доносить в Морское министерство, откуда сведения эти будут тотчас же сообщаться негласным образом вверенной мне миссии» [82]. Таким образом, датские военно–морские силы были негласно привлечены к обеспечению безопасности русской эскадры. По уверению датского корреспондента «Times», в Копенгагене «никто не верил в реальную опасность» японских мин благодаря чрезвычайным мерам предосторожности, принятым местными властями: «Даже в самых маленьких провинциальных городках […] каждый путешественник и иностранец наблюдался с бдительностью почти смехотворной» [83].

Гартингу, однако, было не до шуток. Он регулярно, иногда — по нескольку раз в день — докладывал Извольскому о ходе дела, сообщал ему имена датчан, характер и степень их участия в своей «сторожевой службе». В момент прохождения эскадры у берегов Дании такие доклады он делал российскому посланнику почти ежечасно, а тот, в свою очередь, информировал своего министра, а также вдовствующую императрицу–мать Марию Федоровну, датчанку по происхождению, которая в тот момент гостила на своей «первой» родине. Личная заинтересованность в этом деле вдовствующей императрицы лишала Гартинга возможности избавиться от такого назойливого и, по его мнению, чрезмерного внимания к своей персоне руководителя российской миссии в Копенгагене.

В Швеции под непосредственным руководством Гартинга действовал консул Березников, который, по позднейшему отзыву Департамента полиции, «способствовал принятию мер к благополучному проследованию эскадры, причем для получения ближайших указаний неоднократно ездил в Копенгаген к командированному по этому делу чиновнику Департамента полиции» [84]. На это время в ведение консула был передан информатор из японской миссии в Стокгольме, который по заданию российского Департамента полиции был завербован агентом французского Разведочного бюро в августе 1904 г. («гонорары» этого информатора также оплачивались из секретных сумм Морского министерства). Содействие Гартингу оказывали военный атташе в странах Скандинавии полковник А. М. Алексеев и генеральный консул России в Норвегии. «Шведское правительство, подобно датскому, — докладывал руководителю русской военной разведки генералу В. П. Целебровскому полковник Алексеев, — с официальной стороны имеет наблюдение за деятельностью прибывающих в Скандинавию неурочных японцев» [85].

Вскоре из Скандинавии в Петербург стали приходить тревожные известия. «Из поступивших за последние три недели донесений консулов и собранных сведений о появлении на берегах Балтийского моря японцев видно, что они продолжают прибывать поодиночке, по два [.] и продолжают направляться в Швецию и Норвегию, — докладывал Алексеев. — […] В чем заключается деятельность приезжих в Швецию, еще не констатировано, но можно думать, что она носит разведочный шпионский характер». «Организованное г–ном Гартингом фактическое наблюдение за побережьем скандинавских и датских вод […] уже вполне функционирует, и получаемые им сведения направляются в Главный морской штаб» [86], — заключал свой рапорт русский военный атташе. Худшие опасения подтвердило появление в балтийских проливах миноносцев без опознавательных знаков, неоднократно зафиксированное наблюдателями Гартинга с моря и с суши. В начале сентября под видом туриста туда неожиданно явился японский военно–морской атташе в Германии капитан Такикава в компании с двумя немцами. Один из них, отставной лейтенант прусского флота Цигер (Zieger), ночью с мыса Скаген тайно подавал кому‑то фонарем сигналы в море, а сам Такикава сносился с секретарем японской миссии в Берлине шифрованными телеграммами. Японский офицер и его сообщники были сразу взяты иод наблюдение, вскоре арестованы датскими властями и выдворены из страны. «Газеты пишут, что офицер японского флота арестован в Копенгагене по подозрению в шпионаже. Пожалуйста, ответьте, есть ли он наш военно–морской атташе», — шифром запросил Митцухаси своих коллег в Берлине 8(21) сентября [87].

В Главном морском штабе на сообщения Гартинга реагировали двояко. Не имея возможности контролировать полицейского чиновника, штабные офицеры терзались сомнениями, не морочат ли им голову и не напрасно ли тратятся в Скандинавии казенные средства. По словам Штенгера, Гартинг «не упускал случая нам представлять все более и более страшные агентурные сведения, якобы им полученные. Денег он изводил уйму, уезжая в Швецию и организуя там охрану […]; было ли это, однако, так в действительности, — сказать затрудняюсь. […] И хотя закрадывалось большое сомнение в справедливости его сведений, но надо отдать ему справедливость — он умел хорошо придать всему оттенок правдоподобия, а так как проверить его не было никаких средств, то и приходилось, поневоле все же с его сообщениями считаться» [88]. Оснований для подобных подозрений не было никаких, зато в полной мере сказывалась обычная «ревность» штабных к штатскому «чужаку».

Судя по всему, несмотря на выдающуюся энергию и работоспособность самого Рожественского, в его штабе и тогда, и позднее царила рутинно–канцелярская обстановка, увы, типичная для такого рода учреждений. «Насколько адмирал, не пропускавший мимо ушей ни одного замечания, все помнивший, обо всем думавший, всецело отдававшийся мысли и заботе об успешном ходе военных действий, возбуждал симпатию […], — свидетельствует наблюдатель, — настолько же его штаб производил впечатление типичного штаба мирного времени […] со всей его важностью и замкнутостью, мелкими интригами и той особой, ревнивой охраной своей части делопроизводства от всякого постороннего вторжения, которая служит главной основой канцелярской тайны. Не только сделать самостоятельный доклад, но даже просто в присутствии адмирала высказать свое мнение, подать совет по поводу какого- либо мероприятия, — значило возбудить против себя глубокое негодование соответственного специалиста» [89]. Формирование 2–й эскадры и подготовка ее к выходу в море сопровождались появлением огромного количества разного рода распоряжений, директив, приказов, схем, инструкций и прочих бумаг. С мая по сентябрь 1904 г. включительно штаб командующего издал свыше 400 циркуляров по самым разным вопросам, не считая тетради секретных схем [90], которыми, казалось, была предусмотрена любая неожиданность и регламентирован каждый шаг моряков в походе. Однако, недоверчиво отнесясь к информации Гартинга, морские штабисты упустили сообщить ему систему сигналов для переговоров эскадры с кораблями его агентуры во время движения через балтийские проливы. Это упущение чуть было не обернулось серьезной аварией нескольких кораблей эскадры, включая флагманский броненосец.

Сам Рожественский, за плечами которого была хорошая школа военно–разведывательной работы (в 1891–1894 гг. он состоял российским военно–морским атташе в Великобритании), другие старшие офицеры 2–й эскадры, а также руководитель Главного морского штаба адмирал Вирениус сведениям Гартинга доверяли, к его информации прислушивались и его усилия ценили. На прямой вопрос того же Семенова, что сделано для обеспечения безопасности эскадры, начальник штаба Рожественского заверил, что «все меры приняты»: «Помимо наблюдения со стороны датских военных судов, оберегающих нейтралитет своих территориальных вод, — сообщил капитан 1–го ранга К. К. Клапье‑де- Колонг, — у нас организована и своя собственная охрана как с берега, так и на воде при посредстве специально зафрахтованных пароходов, которые крейсируют в проливе и будут смотреть, чтобы какие- нибудь подозрительные суда не набросали мин на пути эскадры перед самым ее проходом» [91].

Думается, что вполне разделял опасения Рожественского и император, которому МИД и МВД регулярно направляли переписку со своими чиновниками по этому вопросу, как и расшифрованные тексты секретных телеграмм японских дипломатов. За свою титаническую работу по формированию и оснащению 2–й эскадры и подготовке ее выхода в море ее командующий заслуживал поощрения еще до начала экспедиции («Если Балтийский флот оказался способен выйти в поход, то только благодаря Рожественскому и никому другому», — признавала даже лондонская «Times» [92]), но с этой наградой Николай предпочел несколько повременить. С присвоением звания вице–адмирала и «своим генерал–адъютантом» он поздравил его только тогда, когда балтийские проливы были уже пройдены. Свой новый, вице–адмиральский флаг Рожественский поднял на флагманском броненосце «Князь Суворов» в полночь с 5(18) на 6(19) октября 1904 г.

Выход армады Рождественского в море неоднократно откладывался (согласно первоначальному плану, она должна была начать свой поход еще в июне), но 2(15) октября 1904 г., наконец, состоялся.

Из Либавы эскадра под водительством двух десятков датских лоцманов направилась к балтийским проливам, соблюдая меры предосторожности: впереди основных сил шли тральщики и отряды миноносцев, отгонявшие встречные суда, которые броненосцы провожали дулами своих орудий.

Иностранные государства были официально извещены, что их коммерческие пароходы при встрече с русскими военными кораблями должны немедленно поднимать свои национальные флаги.

Сторожевым катерам был отдан приказ стрелять в любое подозрительное судно, а основным силам — находиться в полной боевой готовности. Зарубежная печать приводила случай, когда некая норвежская шхуна, которая немного промедлила с предъявлением эскадре своей национальности, тут же была «приведена в чувство» холостыми выстрелами [93]. Впрочем, от крутого адмиральского нрава не меньше доставалось и «своим» — стоило ледоколу «Ермак», который занимался тралением мин, замешкаться с выполнением какой‑то команды флагмана, как Рожественский приказал стрелять ему под корму, но уже не холостыми, а боевыми снарядами.

Как ни странно, для иностранных наблюдателей выход эскадры Рожественского в море оказался неожиданностью. Так, японская печать (со ссылкой на британскую) экстренно сообщила о нем только 4(17) октября, одновременно перепечатав информацию из Берлина, согласно которой русские корабли, едва выйдя из Либавы, будто бы тут же вернулись назад. Слухи об отзыве эскадры продолжали циркулировать в прессе и на следующий день; состав русской армады газеты и иностранные наблюдатели сообщали гадательно.

Еще до начала похода офицеры эскадры были предупреждены о грозящей опасности, и на кораблях Рожественского царила крайне нервозная обстановка: вглядывались в каждый встречный корабль, следили за горизонтом, тщательно исследовали «малейшее пятнышко на воде» [94]. На почтительном расстоянии от эскадры, но в пределах ее видимости, следовали пароходы и яхты «флотилии» Гартинга, непрерывно наблюдавшие за прохождением армады военных кораблей. Тут же находился датский крейсер, канонерские лодки и миноносцы. «Опасаемся мин, — записал в своем дневнике 3(16) октября офицер крейсера «Алмаз» князь А. Чегодаев. — Японские мины могут ставиться на несколько часов, после чего они тонут; такие мины, брошенные впереди идущим кораблем […], могут взорвать нас» [95]. Все эти опасения оказались напрасными, и к 7(20) октября суда эскадры благополучно миновали Большой Бельт и встали на якорь у мыса Скаген.

8(21) октября из Гааги в Токио полетело шифрованное донесение Митцухаси: «4 броненосца, 8 крейсеров и 7 миноносцев прошли датские проливы» [96]. В тот же день о благополучном отходе эскадры от Скагена Гартинг телеграфировал в Петербург. На следующее утро Митцухаси от имени своего правительства заявил датским властям энергичный протест по поводу «обстоятельств», которыми сопровождался проход через датские воды русских военных кораблей (этот дипломат был одновременно аккредитован и в Гааге, и в Копенгагене).

Попутно с выполнением своей основной задачи сторожевые корабли Гартинга оказали эскадре Рожественского ряд других ценных услуг. Так, им удалось предотвратить аварию флагманского броненосца «Князь Суворов», едва не наскочившего на мель. «Это произошло следующим образом, — рассказывал Гартинг: — сторожевой пароход «Исбиорн» нес свою службу вблизи Ревснес, недалеко от мелководной местности, называемой Хатербар, и заметил, что броненосец «Дмитрий Донской» [97] и транспорт «Корея» держали курс на эту мель, но, не имея достаточной быстроходности, «Исбиорн» не успел предупредить о сем указанные суда, но зато датский миноносец «Зебиорнен» пошел навстречу и сообщил о грозящей опасности. Сперва русские суда отнеслись недоверчиво к этому предупреждению, но затем, заметив свою ошибку, должны были повернуть обратно и обойти это место. Через несколько времени наш сторожевой пароход «Исбнорн», видя, что и последующая часть броненосцев следует по тому же опасному направлению и не имея сигналов для переговоров с русской эскадрой, нашел единственный исход лечь поперек пути перед мелью Хатербар и этим маневром спас шедший во главе эскадры броненосец «Князь Суворов» от значительной аварии, заставив таковой после переговоров при посредстве одного из миноносцев совершенно изменить направление пути».

Миссия Гартинга закончилась в середине ноября 1904 г., вскоре после того, как подведомственный ему район благополучно миновал отряд капитана 1–го ранга Л. Ф. Добротворского, составленный из кораблей эскадры, по тем или иным причинам задержавшихся в Либаве. В общем, свою задачу Гартинг успешно выполнил, что он с законной гордостью и констатировал в своем итоговом докладе в Департамент полиции, одновременно заметив, что не только уложился в смету, утвержденную Морским министерством, но и сэкономил казенные средства, в общей сложности потратив на свою «агентуру» менее 125 тыс. рублей. Свой полный финансовый отчет он позднее представил в Главный морской штаб, который его и утвердил [98]. Уезжая из Копенгагена, Гартинг передал часть своей агентуры здешнему российскому военному атташе полковнику Алексееву, а сам вернулся к месту основной службы — в Берлин.

Как безусловно успешную его скандинавскую миссию оценили и в Петербурге. По ее итогам Гартинг получил щедрое денежное вознаграждение, вскоре был повышен в чине и в начале 1905 г. назначен начальником IV секретного отделения Особого отдела Департамента полиции. В том же 1905 г. он стал заведующим Заграничной агентурой Департамента, возглавив, таким образом, одно из ключевых подразделений российской тайной политической полиции. «Считаю приятным для себя долгом поставить Вас в известность, — писал ему в Берлин 20 декабря 1904 г. директор Департамента полиции Лопухин, — что по всеподданнейшем докладе Морским министерством 13 сего декабря его императорское величество соизволили разрешить выдать Вам денежное вознаграждение в размере 10 000 рублей за успешное и вместе с тем экономное исполнение столь тяжелой и сложной задачи по организации охраны пути следования 2–й эскадры флота Тихого океана […] Вместе с сим и. д. начальника Главного морского штаба контр–адмирал Вирениус просил передать Вам искреннюю его признательность за успешное ведение порученного Вам дела и то предупредительное отношение, с которым Вы шли всегда навстречу желаниям Морского министерства» [99].

По представлению Гартинга, 25 его агентов — шведов, немцев и норвежцев, были награждены российскими орденами или получили ценные подарки «из кабинета его величества». Награждение его агентов–датчан прошло по ведомству Ламздорфа — на этом специально настоял Извольский. Не был забыт и консул Березников. Когда в апреле 1907 г., уже в чине статского советника, он назначался вице–директором одного из департаментов МИДа, особое внимание было обращено на эти его заслуги трехлетней давности.

В позднейших исторических сочинениях нередко утверждалось, что своими сообщениями Гартинг по старой провокаторской привычке намеренно вводил в заблуждение петербургское начальство и этим фактически спровоцировал последовавший вскоре обстрел эскадрой Рожественского английских рыбаков. «Эскадра, — писал Н. В. Новиков, — попала во власть провокации». Согласно этой же точке зрения, скандинавские агенты Гартинга, «сторожевые» корабли, «а с ними и суммы, издержанные на их содержание», имели «реальное значение» лишь в его отчетах [100]. В статье, опубликованной в 1935 г. в эмигрантских «Последних новостях», публицист А. Лукин вполне согласился с выводами своего советского коллеги: «вокруг эскадры сплошной туман провокации», все сообщения Гартинга «являлись сплошной и наглейшей фальсификацией агентов охранки» и т. п. [101] Предоставляем читателю судить, мог ли Гартинг в описанных условиях желать и имел ли возможность поступать таким образом, и чем для него могли закончиться подобные «шалости». Нелишне обратить внимание и на то, что «гулльский инцидент» произошел далеко за пределами зоны ответственности его «охранной» службы и спустя несколько дней после выхода эскадры из нее. Если и обвинять кого‑либо в «приведении адмирала Рожественского в нервное состояние», то одним этим полицейским чиновником ограничиться никак невозможно.

Глава III. Происшествия в Северном море и реакция на них в Великобритании, в России и в мире

Утром в четверг 7(20) октября 1904 г. к датскому мысу Скаген, где эскадра остановилась для пополнения угольных ям, подошел транспорт «Бакан», возвращавшийся из похода по охране промыслов в Ледовитом океане. Командир этого военно–гидрографического судна рассказал Рожественскому, что накануне ночью видел в море четыре миноносца, шедших под одними топовыми огнями, «чтобы их издали принимали за суда рыбаков». Адмирал передал это известие командирам кораблей эскадры и приказал еще больше усилить бдительность. За последний месяц это был уже четвертый известный ему случай, когда в районе балтийских проливов капитаны судов разных стран, смотрители маяков или рыбаки замечали какие‑то миноносцы. Все они выглядели необычно и вели себя подозрительно: не имели флагов, а часто (в темное время суток) — и огней, стремились действовать скрытно, на запросы не отвечали, а при попытке приблизиться к ним поспешно удалялись. При этом по наводившимся справкам оказывалось, что военные суда сопредельных стран (Дании, Швеции,

Норвегии и Германии) в эти дни либо находились в других местах, либо в море вообще не выходили. Обеспокоенный адмирал тут же решил изменить расписание движения эскадры. Днем 7(20) октября с флагманского броненосца было отдано распоряжение немедленно прекратить погрузку топлива и приготовиться в дальнейший путь. Восемью орудийными выстрелами с «Князя Суворова» командующий сигнализировал: «Усилить бдительность». «Среди офицеров и матросов, — вспоминал унтер–офицер А. С. Новиков с броненосца «Орел», — начались таинственные разговоры, передаваемые шепотом, с испугом в глазах. Оказалось, такая спешка была вызвана тревожными слухами о приближении к нам подозрительных миноносцев» [102]. Во второй половине того же дня, на сутки раньше запланированного срока и не закончив погрузки угля, армада Рожественского спешно снялась с якоря и вошла в Северное море, двигаясь шестью эшелонами. «Мы находились в душевном смятении, — пишет Новиков. — Сотни глаз пристально смотрели по сторонам, подозрительно провожали каждый встречный пароход, стараясь определить, не враг ли это приближается [.] Офицеры и команда с минуты на минуту ждали нападения» [103]. С наступлением темноты огней накораблях зажигать не стали, спать улеглась только часть команды — остальные дежурили у заряженных орудий. Однако ночью ничего подозрительного в море замечено не было.

День пятницы 8(21) октября прошел без всяких происшествий, хотя русские корабли встретили множество иностранных рыболовных и коммерческих судов. Стремясь обогнуть оживленные торговые пути, адмирал повел эскадру не прямо на Ла–Манш, а взял на 50–60 миль севернее, в направлении Доггер–банки, на которой день и ночь круглый год промышляли сотни британских рыбачьих судов [104], и в этом, вероятно, заключался его главный промах [105]. Вечером отставший из‑за поломки машины транспорт «Камчатка» по радио сообщил флагману, что его атакуют «около восьми» миноносцев, один из которых подошел «ближе кабельтова и более», т. е. почти вплотную, на расстояние менее 180 м. На «Суворове» предположили, что противник, сбитый с толку более ранним, чем намечалось, уходом эскадры от Скагена, пустился вдогонку и в темноте ошибочно принял эту плавучую мастерскую за боевой корабль. Вместе с тем, полученное известие было до такой степени невероятно, вспоминал летописец эскадры капитан 2–го ранга В. И. Семенов, «что в первый момент вызвало только недоумение. В самом деле: если даже на нашем пути действительно были японцы, то разве только обладая даром ясновидения они могли признать в одиноко идущей «Камчатке» корабль, принадлежащий к русской эскадре. Порукой тому служила ее внешность коммерческого парохода (и к тому же пребезобразного!) [.] Какой смысл было нападать на нее? Разве ее потопление могло бы остановить движение эскадры?» [106].

Несмотря на эти сомнения, по отряду был дан сигнал командующего: «Ожидать атаки миноносцев с кормы», на судах пробили боевую тревогу. Затем «Камчатка» телеграфировала, что уходит от вражеских миноносцев 12–узловым ходом. Это было еще более невероятное известие: на флагмане знали, что в действительности она и на двух‑то машинах едва тянула 10 узлов (12 узлов составляли «паспортную» скорость этого 7200–тонного транспорта), почему и отстала; во–вторых, оторваться от миноносцев даже со скоростью 12 узлов было невозможно — любой из них был способен двигаться по крайней мере вдвое быстрее. На «Суворове» заподозрили, что в его радиопереговорах участвует противник. Эти подозрения переросли в уверенность, когда «Камчатка», получив курсоуказание, тем не менее, стала настойчиво интересоваться координатами отряда броненосцев Рожественского. Запрашивать подобные сведения в открытом эфире вблизи противника было, по меньшей мере, легкомысленно. В ответ флагман попросил «Камчатку» сообщить полные фамилию, имя и отчество одного из ее офицеров. Переговоры тотчас прекратились, и в 23. 20 плавучая мастерская уже шифром телеграфировала, что нападавшие скрылись. Зато корабли одного из передовых отрядов вскоре передали, что «заметили четыре подозрительных миноносца без огней» [107].

Прошло еще полтора часа, и уже глубокой ночью на «Князе Суворове», который возглавлял последний (шестой) отряд эскадры, обнаружили «быстро надвигающиеся расходящимися курсами силуэты малых судов без всяких огней». Очевидно, это были те самые миноносцы, которых незадолго перед тем видели впереди, а еще раньше на «Камчатке». Рассмотрев их в ночные бинокли и осветив прожекторами, «Суворов», а за ним и остальные три броненосца отряда открыли огонь. Миноносцы шли на предельной скорости — это было заметно по тому, как низко стлался дым их коротких труб. В тот момент броненосцы Рожественского находились в нейтральных водах — на Доггер–банке, в гуще флотилии английских рыбацких баркасов. Эти маленькие парусно–паровые однотрубные пароходики неспешно (со скоростью 2–2,5 узла) маневрировали, рыбацкий «адмирал» с траулера «Ruff’ зеленой ракетой сигналил о заброске сетей. Неподалеку, примерно в двух тысячах метров слева от колонны броненосцев, но невидимые в темноте и тумане, попутным броненосцам курсом шли крейсера «Дмитрий Донской» и «Аврора» отряда младшего флагмана контр–адмирала О. А. Энквиста. Об их присутствии на «Суворове» не подозревали — по плану этот отряд должен был находиться в 50 милях впереди (он замедлил ход, поджидая отставшую «Камчатку»), да и бортовых огней по–прежнему не зажигал.

Предоставим слово адмиралу Рожественскому для рассказа о том, что произошло потом: «Тотчас же уклонившись от курса, на котором могли быть брошены плавучие мины, «Суворов», а за ним и весь отряд начал светить боевыми фонарями. Как только в луч прожектора попал паровой рыбачий барказ, поднимавший топочные огни в то самое время, как был освещен. Несмотря на подозрительность действий этого барказа, луч правого прожектора был поднят на 45°, что означало «не стрелять по этой цели». Соответствующею командою «не стрелять по паровому барказу» был остановлен на «Суворове» огонь правого борта, который уже не имел никакой другой цели, и отдано было приказание сделать общий сигнал «не стрелять по паровым барказам».