Поводырь - 4

- Кузнецов? Никак Дмитрий Львович? И он здесь?

- Точно так, Ваше превосходительство. Как литографические станки прибыли, так и он с ними. Евгений Яковлевич им тут же и правое крыло казачьей станции выделил. И господин жандармский поручик там же изволили поселиться.

Сердце тревожно сжалось, и тут же отпустило. Явись сотрудник политической полиции по наши с Кузнецовым и Колосовым души, местный комендант вряд ли чувствовал бы здесь себя так вольготно.

- А поручик-то к чему?

- Ну как же, как же, Ваше превосходительство. Положено же так. Литография дело такое... А ну как они, не дай Господь, прокламации какие-нибудь печатать станут?

- Ах, ну да. Пошлите за ним. За Кузнецовым. Поручики меня не интересуют.

- Конечно, Герман Густавович. Из конторы и пошлю. Это совсем рядом. Станция-то, поди, сразу за Лерховским столбом от конторы будет...

- Как вы сказали, Василий Степанович? Каким столбом?

- А... О! Так это Илья Петрович распорядился, - удивился в ответ Пятов. - На площади, прямо перед управлением, чтоб колонна стояла из чугуна, в вашу, Герман Густавович, так сказать, честь. Как основателю заводов. Их превосходительство посчитал, что раз в Барнауле Демидову стоит, так и у нас должен быть.

- Зря, - поморщился я. - Не я же один... Да и как-то это...

Чертовски приятно, конечно. Но, стоит лишь на минуту задуматься... А станут ли досужие кумушки разбираться в том, кто именно отдал это самое распоряжение? Или сразу решат - Лерхе, дескать, гордыню тешит.

- Написали-то на столбе чего?

- Так сейчас и сами... Ваше превосходительство.

На счастье... Или... Черт его знает, в общем. К добру ли, к худу - столб оказался всего-то с метр высотой. На маковке - золоченый двуглавый имперский орел, а по самой чугунной чушке надпись: "Во славу Российской Империи железо сие здесь делать. Герман Густавович Лерхе. 1865 г." Ладно хоть так. Кто-то умный догадался Империю ввернуть. Иначе - совсем было бы... Не комильфо.

- Саму площадь уже назвали как-нибудь?

- Нет... Землемеры только весной из губернии прибыть обещали... А народ... Вы простите, Ваше превосходительство. Это само собой как-то вышло. Кто-то из чумазых первым сказал, тут и все подхватили...

- И все же?

- Германской называют, - тяжело вздохнул Пятов.

- Да? - засмеялся я, расслабляясь. Если бы кому-то в голову пришло обозвать административный центр поселения Лерховской - все было бы намного хуже. Оставалось только себе еще памятник прижизненный поставить, и все. Конец всему. Этого бы даже самые покладистые мои покровители не простили бы.

- Перед церковью нужно другой столб поставить. Александровский. Выше и... больше. Такой, чтоб это... недоразумение, и вовсе малюсеньким казалось. И ту площадь Александровской назвать. Хорошо бы и памятник Государю Императору, но на то его дозволение требуется. А столб... гм... От чистого сердца, от верноподданных. Понятно?

- Точно так, Ваше превосходительство, - инженер только что честь по-военному не отдал. Надеюсь, он действительно осознал - насколько это важно. И как меня расстроил этот символ признания заслуг моего Герочки.

Даже присутствие в Троицком жандармского поручика не так сильно могло по мне ударить. Понятно, что он немедленно отправит донесение в Томск или Омск о моем пребывании на заводе. Но в этом случае за меня само время. Телеграф сюда придет только вместе с железной дорогой. А пока бумага, вместе с угольными караванами, доберется до того, кого это может действительно интересовать, я уже буду на пути в Колывань.

В конторе, кроме собственно заводчан, бывшего учителя и редактора неофициального приложения к Томским Ведомостям, и коменданта Колосова, меня ждал пухлый, перевязанный нитками и заляпанный сургучом в пяти местах, пакет. От Карбышева, пояснил Кузнецов, окончательно лишая большей части моего внимания для своей новой игрушки - литографии. Супруга Варешки закончила подбирать фотографии для давно нами задуманного альбома, должного продемонстрировать потенциальным переселенцам, как вольготно и богато живется в Томской губернии.

По мне - так совершенно ничем не примечательные фото. Какие-то люди, позирующие на фоне обычных домов. Пасущиеся на лугу, судя по пейзажу - где-то в Барабинской степи в окрестностях Каинска, небольшое стадо коров. Группа дородных теток в расшитых узорами платьях, со щекастыми детишками на коленях. Вид с Оби на вытянувшиеся вдоль реки громадные амбары. Эти я своими глазами еще не видел. Только отчет читал о завершении их строительства и начале процесса заполнения припасами для переселенцев. Несколько изображений пароходов - на середине реки с тремя баржами на прицепе, у причала на погрузке... Горы мешков, коробок и ящиков из-за которых едва видно краешек трубы и мачту "Ермака" - это уже Черемошниковский порт, трудно спутать с каким-то другим местом.

Казачья станица. Почтовая станция - как фон для подбоченившихся, накрутивших усы кавалеристов. Торговый караван подвод в пятьдесят под сенью двухсотлетних, реликтовых сосен - это место тоже мне хорошо знакомо...

А вот литографии пока у Кузнецова выходили отвратительные. Резкие, излишне контрастные границы изображений практически не наполненных полутонами. Германа заинтересовала сама возможность печати изображений, а мне так эти оттиски напомнили первые опыты копирования на "ксероксах" годов этак восьмидесятых... другого мира, конечно.

Колосов порадовал куда больше. По его сведениям число работающих на самих заводах, и смежных, включенных в общую структуру, предприятиях превысило полторы тысячи человек. Добротным жильем обеспечены были еще далеко не все, но и в землянках, как это было летом, никто больше не теснился. Дома строили одновременно три артели, невзирая на протесты заводских специалистов, отбирающие больше половины выделенных на расширение производства стройматериалов.

Появилась насущная необходимость в возведении больницы и школы в Троицком. С ростом количества цехов инженеров и опытных мастеров больше не становилось. И, как следствие, из-за недостаточной квалификации - росло количество несчастных случаев. На счастье, пока обходилось без смертей, но врач, всегда готовый оказать помощь, нужен был уже сейчас.

А школа при заводах вообще-то уже была. Появилась чуть ли не сразу после того, как сюда стали переносить основное производство, и Колосов стал местным комендантом. Скучающие без привычных, присущих крупным городам, развлечений инженеры охотно откликнулись на предложение подпоручика в отставке - поработать преподавателями различных дисциплин детям рабочих и селян. Потом, когда о проекте прознал Чайковский, и на содержание этого, так сказать, учебного заведения стали выделятся средства из бюджета концерна, при школе появились мастерские. Вечерами, желающие претендовать на звание мастера, рабочие проходили там подготовительные, к экзамену, курсы. Тем не менее, количество учеников росло, и выделенного помещения уже не хватало.

Мне тут же был предъявлен прожект, включающий в себя специальные классы для начального образования детей, и небольшой цех с кузницей и учебными помещениями при нем. Эти мастерские, к слову сказать, предлагалось включить в общий комплекс механического заводика, который планировалось начать возводить нынешней же весной.

К нашему с Герочкой удивлению, оба строения и предварительная смета на их содержание не превышала губернаторское жалование, которое я еще недавно ежемесячно получал в казначействе. Так что раз, по нашему мнению, никаких сверх больших расходов не предполагалось, я с легкой душой подписал предложенные документы.

Но самый главный подарок ждал меня на одном из столов, накрытый рушником. И конечно же Пятов не преминул похвастаться, жестом фокусника, сдернув полотенце. Рельс! Кусок, в пол аршина, самой настоящей, с клеймом моих заводов, рельсины! И чтобы уже добить меня окончательно, заявил, что точно таких же, только стандартной - в три сажени - длинны, в Тундальской изготовлено уже штук пятьсот!

Вот тогда я окончательно уверился, что моя мечта, моя палочка выручалочка, тонкая серая линия на карте необъятной Родины моей, мой Транссиб все-таки будет воплощен в металле.

И все-таки, как бы рад я не был. Как бы ни силился вникнуть в местные нужды и проблемы, как ни пытался разделить радости этих, несомненно, замечательных людей, серый пакет из серой оберточной бумаги куда больше занимал мои мысли. Но и терять лицо, рвать непокорные нитки, ломать печати, жадно кидаться изучать спрятанные внутри известия, я себе позволить не мог. Хотя бы уже потому, что боялся не совладать со своей мимикой, выдать, раскрыть всю глубину ужаса, которую испытывал перед возможно содержащимися внутри плохими новостями.

Но и оставшись наедине со своим внутричерепным спутником, не торопился вскрывать посылку. Следовало сперва решить для себя - что стану делать, если вдруг сейчас выяснится нечто этакое...

Честно говоря, даже мысль о том, что можно легко укрыться от любого преследования за границей, вызывала... омерзение, что ли. Да и куда ехать? В Пруссию? Это было бы естественно для Германа Лерхе, но совершенно не приемлемо для меня. Нет, с деньгами, что отец выручил за алтайские изумруды, прожить можно и там. Быть может, даже найдется чем себя занять. Там сейчас Отто Бисмарк пытается собрать из осколков Великую Германию. Все кипит, все меняется. С деньгами и знаниями мне и там найдется место. Только...

Только я ничего не должен жителям Гериного Фатерлянда. Как и англичанам, французам, американцам и прочим испанцам. Можно конечно попробовать как-то договориться с собой, проявить смекалку и убедить Работодателя в том, что пользу Родине могу приносить и оттуда. Но ведь сам-то я точно буду знать, что это ложь! И чем больше мне будет приходиться себе лгать, тем хуже мне будет. Тем больше станет заедать ностальгия, которая приходится родной сестрой банальной русской совести.

Заграница - не вариант. Сменить имя, сделать новые документы, отрастить бороду, обзавестись брюшком и купеческим свидетельством - и то ближе к сердцу. Долго, муторно и очень дорого, но вполне реально со временем переписать на нового себя свои же доли в различных предприятиях... И ходить день через день в церковь - пытаться отмолить страшный грех. Потому как старый доктор права, генерал-майор Лерхе, вдруг потерявший младшего, и смею надеяться, любимого, сына, скорее всего эту весть не переживет. Сдайся я на милость имперского правосудия - и то не такой удар для старика будет. Уж кому как не ему знать, что я ни в чем не виноват...

И все-таки, глупо будет сгинуть в глубине каких-нибудь там руд, на каком-нибудь Сахалине. Глупо и не продуктивно. Вряд ли именно этого хотел от меня Он, позволив снова наслаждаться жизнью. И ведь, что самое поганое - не верю я, что начатые в краю преобразования могут успешно продолжаться уже и без моего участия! Не верю и все тут! Дорогу, быть может, таки и построят, но точно не такую и не так качественно, потому как часть денег обязательно попилят и взлохматят еще в столице. И заводы быстренько к рукам приберут. Тот же незабвенный господин Фрезе и приберет! И будут в моем Троицком такие же порядки как на Барнаульской сереброплавильной каторге.

Вот Гилев с Куперштохами - те выплывут уже и без меня. Первый - потому как нужное для любой власти дело делает, а второму поддаваться невзгодам вообще вера не позволит. И Тецков с Асташевым - не утонут. Исаеву Гинтар не даст пропасть, Кухтерин и Ермолаевы - сами с усами... Но ведь все они - только побочное дело. То самое сопутствующее производство, что конечно идет на пользу, но и без чего как-то можно выкрутиться.

Останутся малюсенькие очаги от запланированного мною губернского пожара. Станут себе тлеть, пыхать искоркой до самого Великого Октябрьского Беспредела, как лампадка перед иконами. И погаснуть нельзя - перед Господом стыдно, и разгореться некуда - тьма и равнодушное болото вокруг... К Черту! К Дьяволу! Бороться! Сучить лапками! Сбивать молоко в масло! Через боль, через непонимание, через надуманные обвинения в бестолковых преступлениях!

Я разорвал пакет. Быстро, одним движением. Сургуч, коричневой крошкой брызнул по комнате, и шпагат тихонько тренькнул - вот и все преграды. Все бы так дела решались...

Толстое письмо от Карбышева. Два похожих конверта, судя по штампам, оба из Каинска. Но один от Мефодия Гилева, а другой от какого-то Мясникова Д.Ф. Кто такой? Почему не знаю?

Не подписанный, однако, тщательно запечатанный конвертик. Интересно, но потом, потом.

Цибульский. Асташев - только не Иван Дмитрич, а его сын. Это интересно, но тоже подождет. О! А это еще что? Конверт длинный и узкий. Не почтовый. В таких обычно военные свои донесения отправляют. С гонцами, конечно, хотя императорская армия от почтовых поборов и освобождена, но это же неприлично!

Витиеватая подпись: "Действительному статскому советнику, Герману Густавовичу Лерхе, от генерал-лейтенанта, командующего Восьмым округом по жандармерии, графа Казимирского, Якова Дмитриевича". Я об этом знаменитом, одним своим появлением в городке пугающим до икоты местное чиновничество, господине много слышал. Повстречаться не доводилось. Мой Кретковский однажды посетовал - дескать, старый Казимирский сдает. От местных дел устранился, в высокую политику давно уже не лезет. А ведь раньше, при, светлой памяти, Николае его чуть ли не князем Сибирским величали. Без него, мол, здесь ничего не происходило, и произойти не могло! С чего бы это, интересно, старый волк из логова вылез, да еще и мной, опальным реформатором, заинтересовался?

Но и граф - потом. Вот! Слегка пахнущее духами, послание от моего столичного Ангела Хранителя - Великой княгини Елены Павловны. Как всегда последнее в пачке - самое важное.

Пропустил первые пару абзацев. Потом обязательно перечитаю с самого начала. У княгини совершенно мужской, холодный и расчетливый разум. Она и в мало значимых приветственных словах, в пересказе пустых придворных сплетнях способна спрятать очень важную для меня информацию.

"А вы, мой милый Герман, все-таки великий наглец. Вы помните Кавелина? Это из тех господ, что в последнее время стали много рассуждать об особом пути Руси - Матушки и славянских народов, оставаясь при этом надежным супругом Антонины Федоровны, в девичестве носившей фамилию Корш. Этот же, Константин Дмитриевич, в угоду досужим сплетникам, еще и вынужден по юридическому делу в Министерстве Финансов советничать, выдавая себя за либерала. Так я это к тому, мой мальчик, что днями наш славянофил представил свою записку Государю: "О нигилизме и мерах против него необходимых". Каково?! Он, к тому же, выказывает себя еще и консерватором! Разносторонний господин, тем не менее, не преминувший упомянуть твое имя в своем историческом труде. Мы с Минни и императрицей Марией Федоровной славно повеселились, припоминая заслуги господина Кавелина. Однако же, к чести этого юриста, стоит признать, что твой демарш, я имею в виду прошение об отставке, конечно, отчасти дает ему основание на столь далеко идущие выводы".

Ну вот. Вполне себе прозрачный намек на то, что некие силы уже начали подгрызать и без того шаткую основу царского ко мне благоволения. И прямое сообщение, что все три самые влиятельные при дворе женщины все еще на моей стороне. Логичным будет развитие темы. Определение круга моих недругов. Или я разочаруюсь в уме моей высокородной покровительницы.

"Зазвала к себе вечно занятого Головнина. Пересказала ему содержание Кавелинского опуса, и рада была, что не ошиблась в нашем Александре Васильевиче, когда он охотно поддержал наш сарказм. К слову сказать, он передавал тебе, милый Герман, свое почтение. Уверял, будто бы только благодаря твоим усилиям все еще имеет возможность продолжать многотрудное дело просветительства в, как он выразился, "несчастной Отчизне". Государь наш, Александр Николаевич, изволил выразить свое неудовольствие излишне вольным распространением революционных идей среди студенчества, и тут бы и лишился бы наш высокопревосходительство министерского кресла, кабы твой Фрондер не бросился на подмогу. Не побоялся ведь напомнить Государю, что, согласно предоставленным томским губернатором сведениям о заговоре, нет оснований обвинять в нем исключительно учащихся в Университетах молодых людей. Что здесь больше вины тех господ, что допустили чрезмерно либеральное обращение с польскими разбойниками. На что даже верный Александра Васильевича недруг, граф Муравьев-Виленский не нашелся чем возразить.

А я ведь даже обижалась на тебя, несносный мальчик, таким неожиданным образом выведав, что ты снова сумел раскрыть какой-то заговор. О таких-то вещах надобно немедля извещать друзей! После только, будучи у наших молодых, поняла из шуток цесаревича о том, как Папа злится на таскающийся за ним по пятам конвой, что дело не столько в политике, сколько в опасности для жизни нашего Государя. И обида тут же прошла. Каму как не жандармам заниматься этим? И ты оказался предусмотрительнее меня. Ни к чему волновать и без того не слишком здоровую телесно государыню Марию Федоровну! А я ведь непременно бы поделилась с ней тревогами. Вот и пишу тебе о том, что ты ныне прощен и помилован всеми участвующими к тебе особами"...

Фу-у-х. От сердца отлегло! Но какова княжна! Она не просто добилась более лояльного отношения к моей "попытке к бегству" со стороны Семьи. Елена Павловна успевает еще и союзников мне в столице находить... Хотя... Чего это я?! Кто я-то такой, чтоб так обо мне заботиться? И не зря она упомянула о посещении Аничкового дворца! Ох, не зря! Никса собирает своих людей. Вот о чем это письмо! Великая княгиня писала о том, что цесаревич все-таки обижался на меня за демарш с отставкой, но уже и нашел причины простить. А еще, что в стране появилась новая, молодая и активная политическая сила - партия Наследника престола, и меня все еще воспринимают ее частью.

А ведь это может быть весьма интересным! Впервые за прошедшие с момента моей отставки месяцы я пожалел, что все-таки не отправился под светлы очи Николая Александровича в Санкт-Петербург! С одной стороны Головнин - человек Великого князя Константина Николаевича, известный своими либеральными взглядами, активный реформатор современной системы образования. Слышал даже, что он на свои деньги учебные заведения в деревнях и селах устраивает, и с Синодом разругался в пух и прах, за откровенный саботаж приходских школ. Только вот от нападок искусного словоблуда Каткова, великий князь и сам-то не может уберечься, не то чтоб еще и министра просвещения выручить. А Никса - легко! Отправит своего приятеля Вово - князя Мещерского в Москву, тот своими словами перескажет перспективы строптивости редактора "Московских Ведомостей" - и наступит тишь, гладь и Божья благодать.

И если потом, когда-нибудь вдруг выяснится, что тот же самый Катков с его заявлениями на грани фола -"При всем уважении, которое подобает правительственным лицам, мы не можем считать себя их верноподданными и не обязаны сообразовываться с личными взглядами и интересами того или другого из них. Над правительственными и неправительственными деятелями, равно для всех обязательно возвышается Верховная Власть; в ней состоит сущность правительства, с ней связывает нас присяга; ее интересы суть интересы всего народа" - всего лишь выполняет задание Никсы, я ничуть не удивлюсь. Штатное, так сказать, пугало для растерянных, фактически брошенных Константином, министров-либералов.

Цесаревич - совсем не дурак. Острожен и хитер, как матерый лис. При дворе нет человека, кого он еще не сумел бы очаровать. Своим его считают и старые ретрограды и необузданные реформаторы. Этакий сплав славянофильства с активным, или даже - агрессивным реформаторством! Страшная, взрывоопасная смесь. И малейшая ошибка грозит закончится никак не меньше чем табакеркой или портьерным шнуром... По лезвию бритвы - точнее и не скажешь! И получается, я имел возможность, отправившись в столицу, оказаться на острие рядом с Николаем. Разделить опасность, едрешкин корень...

Ох, как можно было бы взлететь! Граф Панин букашкой бестолковой бы смотрелся с такой высоты... Только оно мне зачем? Мне бы обратно, к штурвалу моей губернией - вот было бы славно! Довольно с меня и того, что покровителей я все еще не лишился. А значит и вполне вероятный арест - помню же - не зарекайся! - мне ничем особенно страшным не грозит. В крайнем случае, можно попросту сдаться, и ласково улыбаться следователям.

А ведь, черт возьми, у Никсы может ведь и получиться! Ну так, чисто теоретически рассуждая. Деньги и влияние старых вельмож добавить к энергии реформаторов, так горы сами собой свернуться. И ведь ничего сложного в этом нет. У меня же получилось заинтересовать своими прожектами Строганова. И теперь, смею надеяться, лучшего союзника в скорейшем строительстве железной дороги из Сибири к Уралу и не найти. Я уж не говорю о разрешении на переселение крестьян. Без старой гвардии этот рескрипт еще много лет бы по инстанциям путешествовал. А хозяевам Уральских заводов понадобилось - и вуаля. И ведь ни один самый раз самый противник реформ даже не пискнул, ибо им это в первую очередь и выгодно!

При грамотном подходе, такие вот точки соприкосновения можно в каждой отрасли найти. У нас ведь, слава Господу, не Англия. Нашей знати заводами и железными дорогами заниматься не стыдно. Строгановым, как я уже говорил, половина Уральских заводов принадлежит. У того самого графа Панина - целая гроздь золотоносных приисков. Мальцовы, Муравьевы, Шуваловы, Шереметьевы - тоже с чего-то кормятся. Не на одну же зарплату дворцы содержат. Догадайся кто-нибудь умный распределить между двумя десятками богатейших семей страны несколько миллионов гектар плодородной земли на Южном Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке - хотя бы и в долговременную аренду - так они сами и дороги построят, и людьми заселят. А сколько вкусного под землей скрыто? Сколько месторождений еще ждут инвестора? Позволь ретрограду получать еще больше прибыли, и сам удивишься - каким он реформатором станет!

И тогда, если уж начать теоретизировать, и воспользоваться логикой - с какого ляда на меня взъелся граф Панин? Тем более, это я, в Сибири сидючи, расстановки сил в столице не ведаю, а ему-то сам Бог велел. И что же? Он не знает, что я принадлежу к партии Наследника? Если совсем уже в маразм не впал - отлично знает. И все равно продолжает заниматься какими-то глупостями! Зачем? Чего хочет добиться? Он один, или это целая шайка? И не может ли так оказаться, что это не просто группа лично на меня обиженных - не поделился - господ, а первая, робкая попытка прощупать будущего императора Николая Второго?

Опа-опа-опа! А если вообще не во мне дело? Если атака на меня - это лишь малая часть большого мероприятия по воздействию на Никсу? Могут же некие, расслабившиеся при добром царе, господа, ну например - попытаться продемонстрировать наследнику свою силу и влияние? И тогда для моего покровителя любой шаг для моего спасения станет ловушкой!

Почему? Да хотя бы уже потому, что в пух и прах рассорит начинающего политика с либеральной партией! Охотно объясню, почему я так думаю!

В империи вовсю идет Великая судебная реформа. Соратники великого князя Константина сумели-таки как-то сподвигнуть Государя на подписание этого, неудобного для высшей аристократии, Закона. Теперь, как кичатся реформаторы, каждый подданный нашего Самодержца равен в правах перед судом! На приговор не может больше влиять ни высокий статус ответчика, ни его родственные связи, ни уровень благосостояния.

Ну это они - идеалисты непуганые - так считают. В моем мире тоже все были как бы равны, но профессиональный уровень адвокатов и так называемое "позвоночное" право тоже немало значили. По большому-то счету - деньги в двадцать первом веке - это средство достижения цели, и не более того. Но имея средства можно и прокурору помочь со строительством коттеджа для дочери, и матерого адвоката из Москвы вызвать, и свидетелей умаслить. В этом мире все это можно было сделать и, не тратя ни гроша. Довольно было и того, что за ответчика "попросит" кто-нибудь из вельмож.

Однако Судебная Реформа - именно так, с большой буквы - вводила в империи не только институт профессиональных защитников - присяжных поверенных, но и возможность потребовать суда присяжных. Но и до суда, простите за тавтологию, у суда были все козыри в руках. Потому что этим же законом, теперь в стране оставался только один следственный орган имеющий право передачи дела к разбирательству - приставы. И тут уже от настойчивости покровителей ничего не зависело.

Если конечно покровитель не является членом императорской Семьи, а преступление не относится к категории коронных. Измена или заговор, например. И тут начинается самое сложное. С точки зрения здравого смысла только собственно царь может окончательно и бесповоротно решить - было ли вообще преступление, или нет. Но когда наши законы дружили со здравым смыслом? Нет, на этапе следствия, мнения Государя будет более чем достаточно. Но если дело дойдет до суда, даже он ничего сделать уже не сможет. Милостиво помиловать потом если только...

Меня... гм... подозревают как раз в заговоре. Следствие наверняка уже идет, и самое время Великому князю Николаю Александровичу вмешаться... И сразу начать отмываться от потока грязи, которые неминуемо хлынут со страниц прикупленных газет. Откуда ни возьмись, откроется страшный секрет - царская семья вмешивается в процесс дознания. Не суть важно - по какому делу и что приставы ни сном, ни духом. Вмешивается? Да вот же, смотрите! Значит - плевать хотел наследник престола Российской Империи на Закон! "А ведь мы, верные трону старые пер... гм... радетели незыблемости трона, предупреждали! Ни к чему ровнять все сословия"...

И вот тут уже понадобится прямое и явное вмешательство папочки, что неминуемо приведет к ослаблению либералов, и к возвышению консерваторов.

Есть правда простой и элегантный способ и овцу съесть и волка уберечь. На месте Николая, я отправился бы навестить его превосходительство, генерал-лейтенанта Мезенцева. Которому бы и намекнул прямым текстом: мол, что это вы, сударь? Поссориться с Надеждой Отчизны решили? Что это ваши сотрудники в Сибири моего Германа совсем уже затравили? Он там трудится на благо Родины, понимаешь, аки пчёл... А вы?! Нехорошо! Уж не вам ли лучше других должно быть ведомо, что никакого отделения восточных уделов господин Лерхе не затевал?! Или вы не настолько компетентны, как это принято считать?

О судебных приставах тут же позабудут, потому как жандармы им никаких материалов не предоставят. А старые консерваторы, и их идейные вдохновители тут же утрутся, расслабятся и примутся послушно получать удовольствие. Потому как давно заскучали по твердой руке. А вот бедному Николаю придется впредь дружить с шефом Третьего отделения. Что не слишком, по большому счету, меняет политику наследника. Так. Слегка острее клинок, по которому придется бежать всю жизнь...

Интересно стало - не о том ли самом послание престарелого волка, графа Казимирского? И я даже потянулся к конверту, но под руку попался другой - от Вениамина Асташева. Тоненький такой, едва не просвечивающийся. И сам не заметил, как вскрыл. "Приветствую тебя, мой дорогой друг! Ну и наделал же ты тут шуму! В гвардии болтают, будто бы сам государев брат изволил весьма лестно о тебе отзываться. Будто бы так и сказал во всеуслышание - "каков засранец этот Лерхе! Обещал ведь в отставку уйти, ежели из Тмутаракани его в Петербург потащат, и сдержал слово!" Так что, прими мои искренние поздравления. Ты герой, и в любом салоне столицы о тебе только и разговоров. И поздравляю, ты обзавелся прозвищем! Уж на что князь Гагарин - молчун, а тут и он не сдержался. Высказался, в том смысле, что, мол, этот воробей когда-нибудь дочирикается! Тебя, Герман, ныне так и знают - как дерзкого Воробья.

Ах, да! Пишу тебя порадовать. Подал прошение на вакансию адъютанта ЕИВ Великого Князя, цесаревича Николая. Имел пространную беседу с командиром полка, генерал-майором свиты, Николаем Павловичем Граббе. Он лихой рубака, и не слишком понимает моих устремлений. Но обещал походатайствовать. Так что, вполне возможно, скоро увидимся. Искренне твой друг, ротмистр Лейб-гвардии Коннаго полка, Вениамин Асташев".

Ну и в какую дыру мне теперь забиться? Порадовал, едрешкин корень! Вот зачем мне, спрашивается, эта никчемная известность? Эта спорная слава?! Непокорный? Революционер? Нигилист? Разве эти слова хотелось бы мне о себе слышать? Разве такие соратники требуются сейчас молодому наследнику? И пусть, как хочет уверить меня Великая княгиня Елена Павловна, я как бы прощен, и все еще могу надеяться на участие покровителей, но станут ли они проявлять энтузиазм, выручая этакого-то опального губернатора?

Конверт, подписанный графом Казимирским, открывал так, словно он был заминирован. Было даже немного любопытно - какой еще гадостью командир западносибирских жандармов решил-таки меня "порадовать"?

Ни о чем конкретном матерый волчара не писал. Ничего, что могло бы хоть как-нибудь однозначно трактоваться. Ни единого слова в мою поддержку. И, тем не менее, прочитав послание до самого конца, почувствовал себя обязанным старому генералу.

"...Честь и слава отважным первопроходцам, членам нашего Географического общества, в личинах корыстных торговцев или простых путешественников, пробирающихся в самые глубины неизведанных земель. Не мне вам, Ваше превосходительство, рассказывать, о таких людях. Вы и сами этаких отлично ведаете, как и то, сколько пользы они приносят нашему Отечеству. Господа Принтц с Васильевым и Гилевым, открыв для русских купцов торговый маршрут к военной крепости Кобдо, навеки останутся в памяти потомков. Иные наши пионеры идут, едут и плывут в иные места, быть может отлично известные другим европейским народам, но прежде не видавшие славных сынов Руси.

Так и дети других земель проявляют интерес к нашим краям. Особенно, ежели им становится известно, будто там происходит что-то необычайное, поучительное или странное. Не далее как на прошлой неделе поступило прошение на посещение по деловым нуждам вверенного в мое попечительство округа от некоего господина Самуила Васильевича Гвейвера, столичного первогильдейского купца, подданного Великобритании. В бумагах особенно отмечается желание англичанина посетить Томскую губернию, и испрашивается дозволение на встречу с вами, Ваше превосходительство. Я взял на себя смелость поинтересоваться этим человеком, дерзнувшим оставить привычные удобства цивилизации ради новых впечатлений и встреч. Дабы иметь возможность наиболее полно характеризовать сферу интересов нашего заграничного гостя, мне пришлось снестись с некоторыми из все еще здравствующих моих столичных друзей.

Сим посланием примите мои господину Гвейверу рекомендации, как человеку серьезному, обремененному обширными связями, как в торговом обществе столицы нашей Империи, так и на родине. Говорят будто бы даже, что наш Самуил Васильевич лично дружен с английским военным агентом в Санкт-Петербурге, и через это расположение, имеет возможность наиболее выгодно устраивать свои дела. Славен же господин Гвейвер тем, что скупает в Империи различные металлы и, с большой выгодой, сбывает их в Великобритании. Обратно же, своими судами, везет рельсы, качественные станки и инструменты.

Ходили слухи, что будто бы, купец первой гильдии, весьма заинтересован в приобретении действующих металлургических производств, в чем его, опять же по слухам, активно поддерживают на родине. Кроме того, Гвейвера хорошо знают в министерстве господина Мельникова, как образцового поставщика потребных для строительства железных дорог материалов.

Зная ваше, Ваше превосходительство, увлечение всем необычным. Ваше доброжелательное отношение к разного рода исследователям и путешественникам, верю, что вы и нашего гостя, подданного королевы Виктории, примите должным образом"...

Полетело воронье! Вот что я понял из этого письма. Учуяли сладенькое. И намеки графа Казимирского, для знающих о тесных отношениях Русского Императорского Географического общества и Генерального Штаба, более чем прозрачные. Шпион ко мне едет. Очень уж им интересно стало, что же такого этакого в Сибири затеялось. Что за путь новый - иначе к чему всплыли имена Гилева и Принтца - в Китай? Как посмели рельсы сами производить, и нельзя ли скупить мои заводы на корню, чтоб прекратить это безобразие? Вот вам и знакомства в МПС. Молодец старый жандарм, что тут скажешь. Предупредил, чтоб я мог правильно принять "путешественника".

И что-то грядущее количество гостей меня уже стало напрягать. Царь за каким-то лядом чуть ли не личного друга послал. Официальный английский шпионский резидент - военный атташе посольства - этого вот Гвейвера. Асташев-младший, уверенный, что вскорости станет адъютантом Никсы - тоже сюда намылился. Омское чиновничество на чемоданах. Странно это все. Странно и необъяснимо. И от этого - страшно. Мне бы со своими старыми проблемами как-то разобраться, а тут все новые и новые валятся...

Нет мне покоя. Даже в отставке.

#5

Ночь темна...

Пока ехал - вспоминал. Развлекал своего Германа, рассказывая, каким наивным идиотом был всего несколько лет назад, когда только-только осознал себя в новом теле. Как выдумывал себе жизненные устремления, и каким несложным делом казались грядущие преобразования. Ведь и правда! Всего-то два года в этом удивительном, так сильно отличающемся от всего, что я прежде знал и видел мире. А сколько всего уже успело со мной произойти. И как сильно изменился я сам!

Оказалось, кстати, что Герочка ни на миг не усомнился в моих способностях сильно повлиять на окружающую действительность. Почему-то он сразу поверил, что засланец из будущего обязательно должен быть гораздо умнее, хитрее и... мудрее. Что я, с высоты опыта многих поколений, в единый миг определит, в чем же состоит наиглавнейшая болезнь знакомого ему общества, тут же выпишет рецепт и приступит к лечению. Наивный!

А я поделился с бывшим хозяином нашего теперь общего тела своими первыми впечатлениями о туземцах. Какими смешными, косноязычными и инфантильными показались мне каинские чиновники. Особенно учитывая мои великие планы и их, кажущиеся несерьезными, местечковые интриги. Вспомнил, как удивляли, и даже смущали совершенно искренние разговоры о благе Отчизны, с немедленным доведением до собеседника своего, совершенно исключительного метода построения Царства Небесного на земле в одной, отдельно взятой Империи.

Ах, какой глупостью мне тогда это все казалось. Возней в детской песочнице и словоблудием. Видел, чувствовал искренность, и все равно не верил. Считал это наивной хитростью пытающегося втереться в доверие человека. И потому - снова удивлялся, когда выяснялось, что этот самый "наивный хитрец" вдруг вкладывал огромные по местным меркам деньги в то, что никогда не принесет ему прибыли, но может изрядно послужить к славе Державы. Удивлялся, и в душе - завидовал. Горько было, что в свое, более развитое и цивилизованное, как прежде считал, время так и не довелось повстречать таких людей. Ни единого, что самое-то противное. Равнодушных, усталых, корыстных или наоборот - бескорыстных - сколько угодно. А вот таких - готовых реально что-то сделать не для кого-то конкретного, а для какой-то общей, виртуальной Славы - ни одного.

Это теперь я вполне представляю, что в моем краю все взаимосвязано. Что половина из нескольких десятков семей первопосененцев, пришедших с Ермаком Тимофеевичем, или сразу после, давным-давно породнились, перекрестились и расползлись по Сибири от Урала до Красноярска. Что все друг друга знают, и имеют друг с другом какие-нибудь отношения. Что сейчас это нормально - заботиться о стране, в которой живешь. Любить правителей. Ругать и презирать своих, близких, давным-давно купленных чинуш, смеяться над глупостью и нерасторопностью полиции и все-таки боготворить царскую Семью. И ходить в церкви чтоб поговорить с Богом, а не чтоб зачлось, если что...

И что личная неприязнь какого-нибудь младшего чиновника в малюсеньком городке может обернуться в полномасштабную войну с применением партизанских методов, диверсий и саботажа. А уж если начинают ссориться две купеческие фамилии - так и вообще - туши свет!

Каким же глупцом нужно было быть, чтоб радоваться отсутствию промышленности в губернии! Казалось - лучше построить все заново, чем ломать да переделывать. Думалось - все вокруг только того и ждут, чтоб кто-то отважный и знающий указал что именно нужно делать. А вспомню как недоумевал, что глупые крестьяне из России предпочитают пухнуть с голоду на своих микроскопических наделах, но не ехать в огромную, пустую и богатую Сибирь, таким дурнеем себя сразу чувствую! Кабы все так просто было! Поманил пальчиком и толпы людей с места снялись...

Не было ничего два года назад. И практически ничего и не прибавилось. Не смотря на все мои усилия. Все те же темные деревеньки вдоль тракта, наглые от безысходности - куда уже ниже-то? - станционные смотрители, хитрые ямщики.

Да нет. Это я ворчу, Герочка. На себя, конечно. На кого же еще? Не на Мясникова же с Мефодием Гилевым. Эти-то конечно те еще охламоны, но ведь виноват-то все-таки я. Это же меня Черт за язык дернул Дмитрию Федоровичу, каинскому купцу, посоветовать суконную мануфактуру в Каинске строить. Помнишь такого? Это его Каинский окружной начальник стяжателем и скрытым якобинцем характеризовал за то, что салотопный, свечесальный и мыловаренный заводики без дозволения в окружной столице выстроил. А на замечатения туземного правления грозился к Его превосходительству генерал-губернатору в Омск жаловаться ехать. Помнится, еще и ко мне в гостиницу с целой папкой выписок из каких-то законов явился.

Я о своем предложении позабыл давно, а вот наш "якобинец" оказывается - нет. Подумал, разузнал, посчитал да и принялся за дело. Да так все хитро устроил, что мне бы и в голову не пришло.

Ваське-то Гилеву, на самом деле, несказанно повезло, что в Омске нужное оборудование без дела, никому не нужное, чуть ли не валялось. На самом деле - не так-то это и просто - обзавестись в России современным производством чего бы то ни было. Меняются на календаре цифры, летят года, а, по большому счету, как не любили нас за границей, так и не любят. Что в девятнадцатом, что в двадцать первом веке. Сколько раз в той, прошлой жизни, слышал, как трудно и дорого купить у зарубежных "партнеров" на самом деле стоящее производство. Печенюшки с шоколадками - не в счет. А попробовали бы вы что-нибудь из электронной промышленности купить! Тут же находятся какие-то причины, чтоб не дать. Одноразовую лапшу в бомж-пакетах - пожалуйста. А новейшую приблуду для нефтехимии - фиг. Паровые машины или паровозы с рельсами - всегда рады. Комплект станков для ткацкого производства - нельзя!

И снова - то же самое. Если нельзя, но очень хочется, то можно. В мое время через подставные фирмы на каких-нибудь там Каймановых островах все проворачивали, теперь через пронырливых господ. Нашел наш купец такого. Англичанин вроде, или даже немец, кто его разберет. Добыл, что требовалось, и по божеским ценам. А то, что за свои услуги не деньги попросил, а долю в будущих прибылях - так это даже лучше. Как не раз говаривал господин Куперштох - сэкономленные деньги - это заработанные деньги!

А пока десяток специально обученных мужичков в Каинске станки устанавливали да настраивали, Дмитрий Федорович успел и с поставками шерсти договориться и кизяковые кирпичи для топки паровой машины заготовить. Причем и здесь не все так просто. Сами-то киргизы никогда прежде шерсть с овец не стригли. Собирали то, что само падает, или женщины прямо с живых животных выщипывали. Только на цену сырья это соответственно влияло - когда товара мало, а добывать его трудоемко и долго, то стоить он будет гораздо дороже, чем мог бы.

Станичные казаки и рады бы помочь, да инструмента нужного нету. Огромные стада - есть, а обычных овечьих ножниц - нет. Пришлось каинскому купцу этот редкий инструмент аж из Шотландии заказывать, а потом казаков учить им пользоваться. Но ведь смог! Научил! Шерсть конечно все равно дороже чем Гилевым обошлась, но и технологии - свежее. Производительность выше, и рабочих нужно меньше.

И с топливом для парового привода та же история. С дровами в Барабинской степи и так плохо, а если учесть, сколько их нужно, чтоб машина круглые сутки крутилась - и вообще отвратительно. Уголь гораздо дешевле, но пока довезешь - он в драгоценные камни превратиться. Да и не требуется примитивным пока еще аппаратам такой жар, что колосники за месяц прогорают. Вот и додумался Мясников обычным для степных жителей топливом ненасытное жерло кормить. Скота у местных всегда много, а значит, и навоза тоже. И соломы хватает. Слепил из двух одно, на солнце рядками уложил, да жди, пока высохнет.